Текст книги ""Фантастика 2026-149". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Никогда опасность не преодолевается без опасности.

Публилий Сир.

– Мистер Картер, не нужно строить из себя героя. На сколько я помню, на должность героя вас никто не назначал. Не дергайтесь. Вон ваш заместитель дернулся и лишился самого дорогого. Жизни.

Взгляд американца невольно скользнул по лежащему телу Хикса. Всего лишь две минуты назад их враг вошел в пультовое помещение, и вот он, Картер, единственный оставшийся в живых. Хикс и двое офицеров дежурной смены перешли в разряд трупов, а группы быстрого реагирования, по его же приказу топчут ногами прошлогоднюю траву периметра. Дьявольщина! Безучастно поник головой сидя в удобном кресле. Но все же сыграла роль натура, встрепенулся. Пока жив, следует бороться.

– Может, все-таки договоримся? – предложил начальник объекта. – Предоставлю вам коридор, и езжайте, как русские говорят, на все четыре стороны.

– Может и договоримся.

– Тогда я распоряжусь?

Рука Картера потянулась к микрофону. Хильченков скупо помахал стволом пистолета, насмешливо цокая языком.

– Так просто не получится, – печально покачал головой, – по крайней мере, не сразу.

– Это еще почему?

– Вы, уважаемый мистер Картер, кажется собирались зачистить объект полностью? Частично я вам в этом помог. Осталось дело за малым, произвести подрыв, а дальше, черт с вами, разойдемся, как в море корабли. – Сергей одобряюще подмигнул. – Боюсь без этого никак.

Ожил динамик на пульте.

– Здесь Грин! Я на КПП-2.

Хильченков кивнул.

– Слушаю, – печально выдохнул в микрофон цереушник.

– Сэр, периметр осмотрен, люди на местах, поисковики и группа зачистки взяли вероятный след, выдвинулись по маршрутам.

Снова утвердительный кивок.

– Хорошо. Оставайся там. Конец связи.

– Молодец, – негромко и проникновенно, своим видом напоминая ленивого кота, похвалил Картера. – Вот, мы уже начали сотрудничать.

Голос его вдруг обрел казенную противность, изменился и сам вид. Глаза проникновенно уставились на американца, как предупреждение, что он не будет шутить при дальнейших развитиях событий.

– Где пульт подрыва?

Картеру остро захотелось провалиться сквозь землю, заснуть и не проснуться, улететь, исчезнуть, раствориться в небытие, но мог позволить себе только завыть. Если он и останется в живых, то как профи, умрет сегодня. Ему не простят случившегося провала хорошо подготовленной операции. Не проще ли погибнуть вместе с лабораторией? Пауза в мыслях. Жить хотелось чертовски!

– Еще возможны варианты?

– Нет.

Картер понял, что он неосознанно тянет время, подсознательно ожидая помощи извне. Его служба «конторе» началась давно и сразу же задалась. Помогли родственные связи. Карьера взмыла вверх. За четверть века он прошел путь от просто полевого агента с дипломом университета до представителя верхов. Занял приличное кресло в одном из отделов Ленгли, с непосредственным подчинением директору, начал жить не просто хорошо, а великолепно. И тут, как это иногда происходит, подвели подчиненные. Спланированная ним и официально завизированная операция в одном из районов Латинской Америки, провалилась. Мало того, большие потери в личном составе списали его некомпетентностью. Скандал замяли. Снова вмешательство родственников сделало свое дело, только пришлось отказаться от мягкого кресла в штате Вашингтон, и на долгое время переехать в дикую страну, осколок бывшего СССР. Теперь, когда все волнения, риски и усилия, казалось подходили к концу и вновь замаячила перспектива, приезжает непонятно кто, неизвестно чей, и меньше чем за двенадцать часов пускает плоды многолетней работы, собаке под хвост. Черт!

Картер заметил, как лже-Селенджер, до этого морально давивший на него, вдруг отвлекся на окно, снаружи забранное решеткой, и он рискнул. Не мог не рискнуть! В молодости имея неплохую физическую подготовку, профессионально занимался метанием ножей. Правду сказать, использовать нож, кроме как бросая его в бумажную мишень, так никогда и не довелось, но бзик его ношения в ножнах под манжетом рукава рубахи остался. Обычно люди так носят наручные часы. Смотри-ка, когда пригодилось!

Сразу все встало по местам. В одно мгновение успел для броска скоординировать дыхание с движением тела, потянул пальцами узкую рукоять. Сила броска могла быть эффективной только на выдохе. Чистый, гладкий и ровный выход лезвия из ножен. Поворот руки ладонью к цели при раннем высвобождении, придал больший вес и поддержку лезвию сзади. Увесистый выход. Бросок. Выдох:

– Н-на!

Удар ногой в грудь, вместе с креслом опрокинул Картера на пол.

Этого не могло быть. Это было против правил. Неписаных – но все же правил. Бросок был в район груди с расстояния не более пяти метров. Лже-Селенджер каким-то звериным чутьем смог уловить его движение и отклониться, среагировать на опасность. Нож, промелькнув вдоль развернувшейся боком груди, ударился в оконное стекло, разбивая его, брызнув осколками по подоконнику и полу. Враг подойдя к конвульсивно дергавшемуся, пытающемуся вдохнуть воздух Картеру, наклонился над ним.

– Не нужно шалить, мистер Картер. Пагубно для здоровья. Поднимайтесь. Мне нужен пульт подрыва базы.

Поднялся. Бросив инстинктивно схваченный в руку микрофон на пульт, недобро выругался.

– Идемте.

От холла повернули в правый «рукав» коридора первого этажа, по нему дошли до поворота, а завернув, остановились у створ на левой стене. Картер зыркнув на захватившего его, до сих пор неясно на кого работавшего человека, извлек из потайного кармана ключ. Вставив его в замочную скважину, провернув, нажал на кнопку. Было слышно, как где-то сверху запустился механизм.

– Лифтовая камера для доставки в виварий лабораторных животных. – Уставившись взглядом в двери, пояснил цереушник.

– Вниз поедем? – спросил лишь для того, чтоб не терять наладившийся контакт.

Работа механизма стихла, створы разошлись в стороны. Лифтовая камера на четверть была заставлена ящиками со знакомой маркировкой.

– Никуда не поедем. Все здесь.

Откинул брезентовый полог с поверхности укладки, предоставив Сергею возможность взирать на коробку подрывного устройства с пока еще не активированным таймером.

Тычком в спину, привел американца в рабочее состояние.

– Ставь на тридцать минут и активируй.

– А, успеем?

– Успеем.

Когда светящиеся цифры на дисплее начали отсчет в обратном порядке, оповещая о неминуемом событии, которое свершится уже через двадцать девять минут сорок семь секунд… сорок шесть… сорок пять…, почти без замаха пробил пальцем в висок забеспокоившегося вдруг Картера. Этого человека ему было совсем не жаль, он получил то, к чему шел на протяжении всей жизни. Своими поступками не оставил сомнений как поступить. Вернувшись в холл, в «аквариуме» дежурки накинул на себя чью-то теплую куртку с капюшоном, у одного из мертвых офицеров позаимствовал автомат, предварительно проверив магазин на наличие боезапаса. Подхватив дипломат пошёл к выходу, услышав за спиной голос Грина из динамика.

– Здесь Грин!..

В рассветных сумерках покинул здание базы. Сумерки уже едва скрывали очертания здания КПП и караульного помещения в ста метрах от него, к тому же осветительные устройства, как лампочки на новогодней елке, вносили свою лепту в общую картину периметра. С разных сторон был слышен шум и видимость мельтешения людских теней. В целом, все проходило по известному высказыванию: Охрана была, охрана есть, охрана будет есть! Поздно братцы, пить боржоми, когда печень отваливается.

Выходить за периметр до взрыва, не было смысла. Напороться на какой-нибудь ретивый патруль, это сейчас как два пальца об асфальт. Местности он не знает. Так зачем огород городить? Пригибаясь, в быстром темпе двинулся к караулке. Одноэтажка, примерно десять на двадцать метров, и сама огорожена сеткой-рабицей, поэтому обойдя ограду, улегся, умостился, заныкался за углом, из-за куста наблюдая надежную конструкцию советского периода постройки, базу-лабораторию американского химического концерна. Ждал.

Взрыв все равно предоставил нотку неожиданности. Сначала звук грохота и через долю секунды кажется, что конструкция из кирпича и бетона взмывает над поверхностью земли и в потоках дыма и пыли начинает рассыпаться как «карточный домик»…

Эпилог.

Таксист остановил машину на бульваре. Расплатившись, вышел на тротуар. Одноподъездная высотка белого цвета, в которой находилась его квартира, узкой свечкой тянулась ввысь буквально в двух десятках шагах от него. Именно от вон той двери начиналась его поездка в зачумленный национализмом Киев, рассчитанная на скромный десяток дней, первоначально не предвещавшая особых сложностей и волнений, для него неожиданно растянувшаяся так надолго.

Поднявшись на свой этаж, из железного ящика со встроенным электросчетчиком, извлек ключи от квартиры, сунутые туда при отъезде. Войдя в жилье плюхнулся пятой точкой организма на банкетку, потянулся, разведя в стороны руки, с ощущением словно сбрасывает накопившуюся усталость былых тягот. Взгляд невольно упал на высокое зеркало коридорного шкафа из которого на Сергея пялилось изображение его самого.

«Что, брат, за хлебушком в булочную сбегал, а там серьезные дяди чуть хвост не оттоптали по самую голову?»

Изображение расплылось удовлетворенной улыбкой.

«Тоньше работать нужно. Ювелирно. А ты как слон в посудной лавке, неповоротливо и грубо. Не мальчик уже!»

На лицо в изображении, наплыло задумчивое выражение…

«Жениться, что ли? Ведь действительно не мальчик!»

…тут же сменившееся открытым сарказмом.

«С ума спятить можно. Какие мысли в голову лезут. Дом что ли, так расслабил? На фига козе баян? Она и так веселая. Жениться! Не-ет! Фиг ты угадал! Погуляем еще!»

Поднявшись, снял обувь, разделся и упрятал в шкаф верхнюю одежду. Подхватил надоевший за дорогу дипломат, вошел в комнату, где запульнул его в угол. Умостившись в кресле, с пульта запустил телевизор, сведя звук до минимума. Набрав на телефоне номер, дождался ответа, без обеняков, сообщил:

– Это Сергей. Я вернулся.

За порогом чужой реальности

Напряженная, звенящая, скорее всего никогда раньше неизведанная тишина, заставила затуманенный мозг начать работать, а сознание встрепенуться. Напрягся, вкладывая в действие все какие были силы и волю. Свет с трудом пробился через веки, принеся с собой боль. Все его тело будто‑бы пропустили через мясорубку, а затем из получившегося фарша слепили обратно в привычное ранее вместилище души людской. Вместе с болью пришло и реальное сознание, заставившее впустить в себя ощущение внешней среды. Было невозможно понять, холодно или жарко ему. Скорее жарко. Липкий пот проступал на коже, подсыхал и тут же снова выделялся организмом. Принюхался. Запах трав явно витал в воздухе, перебивая казалось любые другие запахи. Как же больно‑то! Тело болит. Болит до самой крайней клеточки истерзанного организма! А еще понял, что он сама немощь, ни рукой пошевелить не смог, ни ногой двинуть. В голове пустота, ничего не понять, не вспомнить. Вращая зрачками, единственным, чем мог управлять, обвел помещение мутным, расфокусированным взором. Лежал он совершенно голым на твердой поверхности в небольшой комнатенке с маленьким окном, едва пропускавшим поток света с плавающими в нем частицами, похожими на пыль. Этот поток лучей падал как раз на него, бревном раскинувшегося между полом и деревянным щелястым потолком. Так и лежал, незнамо сколько, терпел боль, не в состоянии стонать, кричать, звать на помощь хоть кого, хоть зверя лютого, пусть добьет чтоб не мучился.

Скрип, скорее всего двери за головой, в такой тишине прозвучал сродни громкому шуму. До слуха донеслись звуки шаркающих шагов и старческий кашель. Кто там? Вошедший замер, наверняка смотрел на него со стороны, оценивая состояние. Ощущалось близкое дыхание пришедшего человека. Снова шарканье мягкой обувки и перед ним предстал мужик. Зрение подсунуло ему кряжистого великана, одетого в безрукавку поверх рубахи, в бараньей папахе на голове. Живописный вид хозяина дополняли крупные черты на широком лице с мясистым носом с горбинкой, окладистая густая борода и насмешливый прищур глаз. В руке пришлый держал стакан с темной, парующей горячим, мутной жидкостью в подстаканнике какие используют в поездах дальнего следования проводники пассажирских вагонов. Поставив принесенный напиток на стоявший у стены обшарпанный временем комод, голосом со скрипинкой, резавшей слух, проронил вопрос:

– Ну, что? В себя пришел? Кхе‑кхе!

Видно по глазам поняв немой вопрос, продолжил общение, подпустив в голос позитивные ноты.

– Да ты не тревожься, гостенек! Понимаю. Лежишь передо мной, вспомнить тужишься, откуда ты сам такой есть. Ничё, все вспомнишь. Всему свое время. Память, она штука серьезная, для нынешних лекарей непонятная. Они бедолаги, народ таблетками пичкают, лекарствами разными, а результат чаще всего нулевой. Особливо как в твоем случае. Им тоже спасибо, хоть раны открытые, да переломы залечить сумели. Я и сам, пока тебя у Марены из рук тащил, всю силушку подрастерял. Часть костей сросшихся пришлось по новой ломать да сращивать, не хотелось такого молодого парубка на инвалидность сажать.

Что за ерунду говорит, пенек старый? Какой такой случай? Толком объясниться можно? Одна пурга в речах. Ох, как же все ноет!

Непонятный дед отвлекшись, обошел его лежбище. Подойдя к окну, подхватил рукой табурет, на короткий момент заслонив луч сета. Из своего положения он явно различил мелькнувшую тень рядом с дедком, проявившуюся в пыльном мареве луча. Может в ином случае не акцентировал бы на ней свое внимание, воспринял как игру света с тенью, да вот на лице старика проступило недовольство, а за ним и неприязненный возглас.

– Опять?… Вот пакость какая! Лезут и лезут на боль людскую, как мухи на это самое! Житья от них нет!

Прошаркав за голову болящего, дед открыл скрипнувшую дверь, повысив голос, прикрикнул непонятно на кого:

– Пшел вон, не звали!

С силой захлопнув дверь. Приблизившись вновь, без поправок на немощь пациента, руками ощупал тому голову. Пройдясь явно толстыми, но крепкими пальцами по лицу, перешел к грудине, конечностям рук и ног, производя нажатия в разных местах. Спасибо, гениталии не трогал. Маньяк! Захотелось заматериться, проорать в близкое, склоненное над его телом лицо псевдолекаря: «Эй, эй… полегче! Коновал! Не твое, так можно тискать?». Но на поверку смог только невнятно промычать. О! Уже достижение.

– Ага!

Мимолетная улыбка проскользнула по лицу дедка. Обернувшись, подхватил принесенное пойло в стакане, другой пятерней накрыл его нижнюю часть лица, нажал на точки челюстных мышц, заставил рот открыться. Приподняв голову страдальцу, старик стал вливать жидкость ему в рот, при этом приговаривая:

– Ты пей, пей. Полезное питие, да и горяченького тебе самое то. Сам бы пил, но тебе нужнее.

Пришлось глотать горькую, пахнувшую травами отраву. Деваться некуда, тело – бревно, бревном. Изверг!

– Вот, молодец!

Дед отставив пустой стакан на прежнее место, повернулся к пациенту, ногой подвинув к себе табурет, уселся.

– Ну вот, кажись все. – Подумав, решил по‑другому. – Ан, нет! Теперь можно и вот так сделать, думаю сегодня уже хуже не будет.

Приподнявшись, снова уцепился в его голову. Куда уж там ткнул пальцами, не понял, но боль явно притупилась, мало того, почувствовал возможность говорить. Язык в пересохшем от горького пойла рту, будто распух, прилип к небу, двигать ним получалось с трудом, но уже пошло привычное слюноотделение, отсюда выдавленный вопрос прозвучал своеобразно:

– Вве‑е хт‑то?

Дед встрепенулся.

– Ну вот, уже говорить стал. Молодец! Идешь значит на поправку. Память у тебя сейчас как у младенца, пустая. Можешь считать, что познаешь мир с чистого листа. А коль ко мне попал, то костлявой тебя уже не отдам. Спрашиваешь, кто я? Знахарь. Можешь звать Матвеем Кондратичем, на худой конец – дедом Матвеем.

– К‑хто а?

– Человек государев, на службе состоишь. Воин. Звать тебя Александром. Родичи, которые тебя привезли и у меня оставили, все больше Сашком звали. Не помнишь?

Голова как пустой калган, мысли теряются, не успев толком сформироваться. Вопросы возникали в ней самые простые. Точно, как дите малое. Выдавил:

– Не‑е!

– Не беда. Еще вспомнишь. Что? Устал болезный? В сон поклонило? Хороший признак! Ну спи.

Отключился.

Открыл глаза. Снова ясный день, отчетливо помнил прошлое пробуждение в старой хибаре, солнце в окне и прикольного деда, назвавшегося… Блин горелый! Как он там себя назвал? Дед Матвей – точно, а дальше? Лекарь? Да, лекарь. Прислушался. Из открытой двери, доносилось карканье вороны, птичий гомон, слабый, будто с ленцой, брех собаки и кажется даже писк ребенка. Глюки? Мало того до уха дошло занудное пение. Дед, зараза! Ведь как умудряется слова в песне перевирать, да и мотив не фонтан!

«Летят перелетные птицы, мгем‑мгем, в какой‑то дали голубой.

Летят они в жаркие страны, мге, а я остаюся с тобой…».

А ведь он помнит эту песню. Нет! Ну точно помнит!.. Вот, еще… Особой боли не чувствуется. Ощущаются ее легкие отголоски. Не, ну надо же!..

Он все так же лежал на боку, на плоской деревянной столешнице, но закутанный одеялом. Сделал попытку повернуться и лечь на спину, и это ему удалось. Откинул красного цвета стеганное ватное одеяло, осмотрел себя всего целиком. Самое главное, причинное место там, где ему и положено быть. Руки ноги целы, только повязаны материей, на ощупь твердой как картон, видно пропитанной чем‑то сродни эпоксидной смоле. Грудина и живот тоже обмотаны тряпками. Зачем? Он ведь шевелится. Откинулся на спину… Слабость, будь она неладна! Повернулся, а уже устал, пот градом потек. Прокашлялся, подал голос, призывая деда:

– Стары‑ый! Эге‑эй, де‑ед! – просипел, как смог.

Как ни странно, дед Матвей услыхал его потуги, пришел. У‑у! Морда широкая, бородатая, моджахед грёбаный, скалится, весь такой в позитиве! Чему радоваться? Тут человек можно сказать концы отдать готов, а ему весело.

– Проснулся, сынку? Гляжу, совсем молодцом становишься! Скоро на ноги поднимешься, плясовую танцевать смогёш. Ну… давай глянем, чего там нынче подправить можно.

Помнится в прошлый раз дед выглядел ослабевшим прожитыми годами человеком, теперь же крепкие, сильные руки ухватившись, развернули его животом вниз, заставив поморщиться и застонать.

– Ничё‑ничё! – подбодрил за спиной голос старика‑коновала.

Скорее почувствовал, чем наверняка ощутил, легкое движение воздуха у затылка, приятное покалывание на коже головы и вдоль позвоночника. Под дедово бормотание кажется смог приснуть, а когда снова перевернули на спину, проснуться. Руки старика уперлись пальцами в районе солнечного сплетения. Услышал голос деда Матвея.

– Все волокна спинного мозга перекрещиваются в районе груди.

Чувствовалось, что старый устал, возясь с ним.

– Место перекрещивания, издревле называют – путевым камнем, и правая половина головного мозга контролирует левую половину тела и наоборот, также разворачиваются в районе груди и энергетические каналы человека. Ф‑фух! Подправил! Скоро ты у меня, не то что говорить будешь, но и вспомнишь о себе все, даже то, что и забыть хотелось бы. Все! Укрою тебя, одеялом укутаю и спать.

Легкий толчок ладонью в лоб и благодатная нирвана.

Вместе со снами, к нему возвращалась и память. Кто он? Всего лишь лейтенант Российской Армии, пушечное мясо на полях проданной политиками войны. Да‑а…

С выздоровлением дед перевел его из флигеля в жилой дом. С первой зорькой на двор всегда выходил дед, видать не спалось старому. При этом слышалось поскуливание дворовой псины и карканье одомашненного ворона. С недавних пор на сии звуки, из дома выходил и окрепший постоялец. Ближе к обеду ежедневные процедуры, похожие на вытягивание жил из обновленного организма. Но это уже была ерунда. Потом отдых, вечером общение в горнице за столом. Опрятная чистая комната на два окна, с громоздким круглым столом посредине, с иконами в углу и тлеющей лампадкой под ними. Мебель, в отличие от деда, была современной, Сашка сразу признал в ней импорт. Через проход в соседнюю комнату, виднелся диван и громоздкий цветной телевизор «Фотон». Вот и сегодня, за чаем шел ненапряжный рассказ‑воспоминание, на которое сподвиг Матвей Кондратьич, с любопытством и интересом слушавший его:

– …В Чечне федеральный центр создал и вооружил оппозицию, тех, кто опоздал к дележке пирога и власти на этапе формирования самостоятельности, ну и в силу жадности вынужден был примкнуть к России. Помню, девятнадцатого сентября вместе с абреками на бронетранспортерах с боем ворвались в Грозный. Смех один, да и только! Сплошная махновщина. Они даже не собирались там задержаться. Постреляли, прихватили какие смогли трофеи из вооружения, ну и деньжат разжились, потом бегом обратно. Ха‑ха! Вот под их завесой наша группа и «зачехлила» нужного человечка. Усман Имаев. Может слышал, дед?

– Нет. – Помотал головой Матвей Кондратия, отпивая глоток терпкого чая. – Да и зачем мне о нем слышать?

– Главный дудаевский банкир, министр финансов и генеральный прокурор в одном флаконе. Вот его и заказало руководство нашему ведомству. Видно много знал о всех тайных аферах новоявленного государства. Во‑от! Взять, взяли. Стреножили. А при отходе нам на хвост дудаевские службы плотно и присели. Сколько могли, изворачивались, ну а потом и до боя дошло. Последнее воспоминание, это меня взрывом приголубило… – на мгновение смолк, словно споткнулся, поежившись как от холода, закончил, – …и темнота.

– Угу! Тебя ко мне, твои родственники привезли. В ростовском госпитале им тебя под расписку отдали. Считай четыре месяца там в беспамятстве пролежал. Ну а дальше ты знаешь. Теперь почитай здоров. – Вздохнул. – Вот и мой Сергунька, сейчас в этой клоаке воюет.

– Кто?

– Внук.

– Десантник небось?

– Нет. Обычная пехота.

– Ну это проще. На блокпостах стоят. – Попытался успокоить старика.

Дед насмешливо зыркнул на постояльца, указательным пальцем расправил усы.

– Да я за него не переживаю. Соскучился.

В соседней комнате запищал ребенок, заставив деда без злости выругаться и поднявшись со стула, метнуться на зов. Александр уже знал о скорбной судьбе полуторамесячной девочки, оставшейся без матери на руках чужого ей человека. Старый Матвей не сумел вытащить больную, привезенную к нему из Краснодара и родившую ребенка прямо в этом доме. Ему и самому вернувшаяся память преподнесла сюрприз. Оксана, его молодая жена, и сама на неделях должна разродиться, поэтому сейчас и не с ним рядом. Помотал головой от нахлынувших плохих мыслей. Не дай бог, чтоб так!.. Была б его воля, умотал бы к ней в станицу.

Вернувшийся от успокоившегося ребенка, дед уселся на место, но из комнаты с телевизором надрывно прозвучал звонок, похожий на трель будильника.

– Кому там неймется?… – проворчал дед, вновь подхватываясь на ноги.

Александр с удивлением уставился на «пережиток прошлого» прижимавшего к уху мобильное устройство связи, похожее на большой кусок железного полена с кнопками и короткой антенной.

– А‑а, это ты, Федор! Здравствуй! … Как живу? Твоими молитвами… Да… Да. Нормально, вытащил. Вот передо мной сидит. Да. Можно уже и домой отпускать. Ребенок? Да, что ему сдеется? Тоже здорова.

Надолго замолчал, по всей видимости выслушивая длинную тираду абонента на противоположном конце невидимой линии связи. Лицо старика смурнело на глазах, приобретало выражение сильной степени волнения.

– Добре! Скажу. Прощевай, Федор. – Закончил разговор.

Отложив чудо‑трубу в сторону, Матвей Кондратич перевел тяжелый взгляд на постояльца. Чего это он так смотрит? Уставился, будто в бездну глядя, не видя перед собой ничего. Старик отвел глаза, вздохнув, поднялся на ноги, шагнул к шкафу со стеклянными дверьми. Поставил на стол бутылку водки и два граненых стакана. Налив прозрачную как слеза жидкость почти до краев, кивнул, заставляя пить. Ничего себе! Дождавшись, когда Александр опустошит емкость, выпил сам, утершись рукавом рубахи. Рубленными фразами чеканя речь, обратился к нему:

– Федор Мартыненко звонил. Это тот, через которого твои родичи тебя ко мне определили. Горе у тебя случилось. Жена с новорожденным ребенком умерли.

Что‑о? Что этот старый пенек мелет? Дыхание перехватило.

– …Собирайся. Завтра за тобой заедут. Послезавтра похороны.

Вздохнул.

– Да‑а! Еще твоя мать через Федора велела передать, чтоб девочку у меня забрал, – дед головой мотнул в сторону комнаты со спящим ребенком, – на тебя ребенка запишут, ну а воспитывать сами будут. С Федором договорено. Прости за поганые вести.

Вышел из горницы, громко хлопнув уличной дверью.

Похороны для еще не совсем окрепшего Александра прошли как в тумане. Оксану с младенцем похоронили в одном гробу, на станичном кладбище, а через две недели из Ростовского аэропорта в Москву вылетел пассажир, Александр Кутепов…