Текст книги ""Фантастика 2026-149". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

– Знаю. Давай руки, освобожу тебя, дружище.

Оба спустились на первый этаж. Лихой прервал охи и ахи Егора нарвавшегося на покойников в гостиной.

– Хорош страдать! Они б тебя точно в живых не оставили. За калиткой смотри.

Присел к стонавшему бандюку, сунул под нос пахнувший сгоревшим порохом ствол.

– Отвечаешь на вопросы, умрешь без мучений, не отвечаешь, первым делом отстрелю яйца, а там посмотрю, что в твоем организме еще лишнего есть. Сколько вас сюда приехало?

– Десять. Может не надо?

– Задачу я знаю. Кто послал?

– Меджидов сам задачу ставил. Перевяжи, а?

– Кто у Меджидова шеф?

– Арсаев. Мы все на него пашем.

– О, как! Блин! Что ж ему теперь-то неймется? Сына я его не трогал, хотя бы даже по причине возраста, а он и здесь достать норовит. Зачем ему это?

– Я почем знаю? Нам приказали, мы сделали.

– Андрей, там у калитки кто-то шастает, – позвал Егор.

Сломанной веткой прозвучал выстрел, раненый последний раз дернулся и прекратив стенания, затих.

– Зачем?

Лихой выглянул в окно. У калитки топтался Водяной, местная достопримечательность на дачах. Старый алкоголик, прозванный так за то, что за малую плату копал всем желающим колодцы на участках. Андрей обернулся, вопросительно мотнул подбородком.

– Может похмелиться ищет, – предположил Егор. – Сейчас по всей округе из москвичей раз-два и обчелся, а трубы то горят.

– Покличь.

В прихожей рассмотрев старого под детальным взглядом, Лихой выспросив о посторонних людях на территории СНТ, которые оказывается убрались в сторону городка, без обиняков предложил.

– Петрович, сто пятьдесят водяры тяпнешь?

– Он еще спрашивает! – загоревшийся вожделением взгляд говорил о многом. – Делать то, что нужно?

– Ты зимой колодец в лесу выкопать сможешь?

– Ну-у!

– Так, сможешь?

– Ну, смогу. Только мне канистра бензина нужна будет. Землю отогреть. Ну и это! – щелчком стукнул под приподнятый подбородок.

– Это ясно. А языком болтать, где копал не будешь?

– Нет.

– На.

Протянул на три четверти налитый водкой стакан, вынесенный Егором, а дождавшись пока старик выцедит его не торопясь, со знанием дела, сунул в руку мякиш хлеба.

– Готов? Тогда пошли.

Лихой завел Водяного за дом. Старик, обозрев три трупа в снегу, захлопал глазами, попятился назад, спиной упершись в грудь Егора. Андрей грозно посверлил взглядом Водяного.

– Дед, до опушки леса пятьдесят метров, отмеришь еще десяток и роешь колодец. Этих, – пальцем указал на покойников, – перетащишь и уложишь в выкопанную яму, потом зароешь и присыпишь снегом. Их всего шесть штук.

– Дак, три…

– В доме еще трое. Прямо эпидемия какая-то, приходят на участок Егора, и как бабка пошептала, мрут как мухи. Все, что в карманах найдешь, твое, ну и естественно Егор поляну накрывает за помощь в уборке.

– Так, это, я тогда за саночками сбегаю.

– Давай.

Водка сделала свое дело, мужика отпустило и заставило действовать быстро. Когда он убежал, Егор спросил:

– Не выдаст?

– Нет. Чтоб ты знал, Петрович в прошлом прапор. После Афгана сломался, а водка добила. Если взялся, даже по-пьяни не расколется. Сейчас главное его в тонусе держать и не споить. Теперь так, Егор, у меня тут, что-то вроде командировочки намечается. Нужда приспела уехать, разобраться кое с кем. Прощаться будем. Не знаю увидимся ли еще. Совет тебе, разбирись ты со своим Кторовым, пока он с тобой не разобрался. Времена-то сам видишь, беспредельные.

– Разбирусь. Прощай, Андрей.

* * *

Арсаев ехал в свой офис. Настроение было поганым, можно сказать его совсем небыло. Всю ночь проворочался в постели, глаз не сомкнул. Надо же, в сорок лет сердце болит. Кому, родным ни скажи, не поверят, у горца сердце прихватило! Нет, ну никому веры не осталось! Хваленый Меджидов, три дня как вернулся, людей потерял, пусть и русские, а все ж жаль. Проверенные были. Этот Лихой оказался крепким орешком. Теперь, что, новых посылать? Эдак, неровен час, один остаться можешь!

Зимняя Москва навевала уныние. Плохо чищенные тротуары, грязь и снежная каша на мостовой, серые неухоженные стены зданий и торговые лотки везде куда дотянется глаз. Довели страну, богатому человеку следует без оглядки бежать в Западную Европу, а лучше всего за океан, в Америку. Там жизнь, а здесь жалкое существование. Мерседес ощутимо тряхнуло на невидимой под снегом выбоине, заставив Исрафила Баратовича с разгона ссунуться на сиденье перед собой.

– Ай, Шабкат, смотри куда рулишь, не по аулу едешь! Ничего хорошо делать не можешь. Выгоню тебя на рынок фруктами торговать, больше проку будет, а вместо тебя русского найму.

– Простите Исрафил Баратович, такого больше не повторится, – подтормаживая перед заключительным поворотом, виноватым голосом произнес шофер.

Узкие улочки старой Москвы привели к двухэтажному особняку цвета светлой охры, стоявшему в глубине маленького парка за коваными воротами и забором. Издали заметив машину боса и джип сопровождения, из прилепившейся к воротам кирпичной будки выскочил охранник в черной мешковатой форме, завозился с замком на воротах, с усилием открыл амбарный запор, но вместо того, чтоб открыть створы, подошел к «Мерседесу». Тонированные стекла не позволяли толком рассмотреть кто внутри, но сопровождение говорит само за себя.

Дальше события утра проходили не по заведенному распорядку, а время понеслось скачками, напоминая бег взбесившейся лошади. Телохранители оказались низкой квалификации, или привычное спокойствие каждый день, привело к утрате бдительности, судить никто не возьмется, они сидели в теплом внедорожнике и ждали, пока их запустят внутрь.

Где-то там, на небесах, секундная стрелка перещелкнула ход на одно деление. «Вратарь» резко подал змейку пластмассовой молнии вниз, на свет из-под полы пуховика появился УЗИ с безшумником на стволе. Стрелка щелкнула еще раз.

Ду-ду-ду-ду!

Глухо и тихо прокашлялся автомат. Стекло осыпалось в салон и на плохо убранный снег мостовой, проявляя внутри автомобиля персону важного пассажира. Очередной щелчок стрелки.

Ду-ду-ду-ду! Ду-ду!

Убийца работает наверняка, чтоб врачам не требовалось предпринимать усилий, реанимируя клиента. Автомат отброшен. Стрелка щелкает и стопорится. Киллер, заскочив в ворота, что есть силы, несется через парк. Картина маслом, Шишкин отдыхает!

Это потом проснувшиеся телохранители, не догнав убийцу, будут до приезда милиции создавать кипучую деятельность у расстрелянной машины! Это потом шофер и земляк вип персоны, будет навзрыд выражать свое горе. Потом обнаружатся в дежурке связанные по рукам и ногам воротные бодигарды, но целые и живые. А сейчас время вошло в привычное русло и кто-то наверху решил, что смертей в этом маленьком переулке на сегодня хватит.

Телефонный звонок отвлек от медитативного состояния. Ё-ё-о! Телефон бесновался и пожалуй уже давно. Кому он там потребовался?

– Ало!

В трубке послышался голос Сереги Кравца:

– Андрюха!

– Да!

– Старый, я уж хотел трубку бросить.

– Ну? – уходя со скользкой темы, выдавил из себя нечто нейтральное.

– Гну! Я сейчас на центральном КПП, ДПВКа стою, так вот, тут по твою душу ментов понаехало, что грязи. У меня в дежурке наряд с разрешения начальника гарнизона выставили, так я в общагу к телефону пришел.

– А точно ко мне?

– Точно! Нам в рожу твое фото тыкали. Киллер говорят, типа ты олигарха замочил.

– Ничего себе ментовка работает! – посетовал Лихой. – Ну, передавай привет красным следопытам. Спасибо. Бывай, дружище.

Метнулся по квартире, пошуровал по ящикам. Вот! Черным фломастером, крупными буквами черканул послание жильцам. Что он мог еще придумать? Бросил фломастер на пол, впопыхах оделся, сбежал по лестнице и выскочил из подъезда. Издали заметил мигалки на вставших у общаги милицейских машинах. Смотри ты, как много! А вон и сами менты от кучи рассасываются. Похоже, внутреннее кольцо образуют. Что он им, волк что ли? Быстрым шагом порысил в сторону школы, миновав ее, свернул к военторгу. Со стороны сосенок, высаженных у детского городка, услышал голос Сашки Горбыля, стоявшего с солдатом, с красной повязкой на рукаве шинели. Патруль.

– Товарищ майор! Там не пройти, менты на машинах и пешие патрули кругом. Городок окружен, меня Кравец предупредить послал, на случай если встречу.

– Спасибо!

Сунулся в промежуток между третьим и четвертым домом, прислонившись к торцевой стене, наблюдал. Действительно, как грязи! Не пройти.

Живущие в нашей стране, давно перестали чему либо удивляться. Посмеяться, обсудить сложившуюся ситуацию, покритиковать, это всегда пожалуйста, это с нашим удовольствием, но удивляться, это скорей к америкосам обращайтесь. Пиндосы, они как дети, все для них удивительно, что не может уложиться в привычные рамки. Не всегда захват преступника организуется долго и тщательно. Порой для этого просто нет времени. Иногда такие «экспромты» называют поспешным захватом. На мероприятие, начальство может отправить не специально натасканную для этого дела группу, а людей, случайно подвернувшихся под руку, вот таких терпил, которых Лихой имел возможность наблюдать сейчас. Но, при виде этого безобразия, в мозгу зазвучала фраза из старого фильма «о летчике Маресьеве», трактовавшая вывод: «…но ты же советский человек!», она заставила Андрея подумать о том, что все эти люди, собранные для его поимки, просто пушечное мясо, как те пацаны в Чечне. У всех у них имеются семьи, которые в случае гибели кормильца, точно останутся на обочине жизни. Если он сейчас уничтожит хотя бы одного из милиционеров, чем он будет отличаться от боевиков, промышляющих на Кавказе? Да, по сути своей – ничем! Что ему остается?

В памяти всплыло воспоминание, как он сюда попал. Вот же он, канализационный люк, почти перед ним, только весь обледеневший, едва видимый из-под снега. Дорогу-то прочистили. Чем же тебя приподнять?

Нащупал рукоять боевого ножа. Ага! Может получится? Метнулся к обледеневшему блину, проскльзываясь, плюхнулся на живот у самой цели. Клинок с размаху, глухо вошел в расщелину. Подработал, надавил. Пошло-пошло-пошло! Метал хруснул. Лезвие ломаясь все же справилось с ледяным замком. Блин поддаваясь, дал возможность ухватиться рукой за срез чугуна. Н-на! Откинул. Ф-фу!

Усевшись, сначала просунул вниз ноги, носом почувствовал влагу и вонь подземного коллектора.

«Не хочу!» – подал в голове голос Хильченков.

«Потерпишь» – Задавил своё второе «я» Лихой.

Протиснул основную часть организма в коллектор. Все повторяется! С усилием поборолся с холодным железом, и кругляш лег в обледеневшие пазы над головой. Темно-то как! Взять с собой фонарь у него и в мыслях не было. По скобам слез вниз и наощупь, пригибаясь, и матерясь по-черному, пошел в знакомом уже направлении.

Кажется воздух опять посвежел. Не! Ну, точно не так воняет! Шаг, еще шаг, рука нащупала гладкую, будто отполированную кладку. Ровный, тускловато-зеленый свет, непонятно откуда распространился по прямому коридору, высветлив ровную плитку под ногами и дистанцию метров в десять до серой пелены, сгустками тумана, клубившейся впереди. Вот оно! На этот момент, единственный путь к свободе. Смело шагнул в пелену, как в кисель, погрузившись в серую муть. Шаг, еще шаг. Тело, уже привычно по прошлому разу, будто налилось свинцом, его стало корежить, давить со всех сторон. Еще шаг, давшийся ему с таким трудом и боль, сильная давящая боль в груди, казалось, кто-то с размаху влепил в грудную клетку кувалдой. Устоял. Почти не имея воздуха в легких, вывалился на противоположной стороне. Лежа отдышавшись, наконец-то сел на пятую точку организма, нос втянул запах канализации, а позади тускло мерцала кирпичная кладка. У него получилось.

Посидел, в раздумье прикинул где он может выбраться на поверхность. Не тащиться же до самого дома по вонючим коридорам? Двинулся, через десять шагов попадая в кромешную темноту. Ощупью, ощупью, добрался до стены имеющей скобы вмурованные в стену, по ним цепляясь, выбрался вверх, отбросил чугунный блин над головой. Синее небо в канализационном круге, и солнце светит. Благодать-то какая! Выбрался на поверхность. Лето! День только начинается, тепло, птички поют, и нет больше ментов, в морозный пасмурный день взявших городок в кольцо облавы.

Сбросил теплую куртку в канализационный колодец, следом полетели шапка и свитер. Даже дышать легче стало. Теперь домой, скорей домой. Ретивое в груди затрепыхало птицей, попавшей в силки. Припустил, только пятки сверкали, едва успевая кивать на приветствия друзей и знакомых. Потом, все потом!

Хорошо, что не успел ворваться в собственный подъезд, не взлетел по лестнице и не запёрся в квартиру. Вовремя затормозил у забора детского сада, стоявшего чуть правее окон его квартиры. Эйфория слетела в один миг. Вот это номер!

Из двери третьего подъезда, на тортуар перед домом вышел он сам, собственной персоной. Именно такой, каковым он являлся на данный отрезок времени, с сединой в волосах, в таком же возрасте. Тот, второй Лихой, на руках вынес детскую коляску, поставил колесами на асфальт, улыбаясь, поздоровался с проходившей мимо парой Арефьевых. Ну, ничего себе! Зачем коляска? Откуда? Стоял обалдевший, втиснувшись в кусты сирени.

Снова хлопнула дверь. Перед подъездом, прямо у коляски встали они! Лихой чуть не задохнулся от волненья. Вера. Это была его Вера. Для него, самая красивая в мире женщина. Она держала на руках годовалого ребенка, что-то говорила девушке стоявшей рядом с ней. Ё-о-о! Это же его дочь. Танюшка. Выросла-то как! Красавица, вся в мать. Мягкая лапа ревности, коготками царапнула по сердцу.

«Идиот» – всплыла мысль в черепной коробке.

Хмыкнул. К своему противоречивому второму «я» давно привык. Ревность сдуло ветром. Стоял и смотрел, как счастливое семейство уложив в коляску ребенка, покатило ее в сторону центра городка. Это теперь не его дом, не его семья. В душе появилась расслабленность. Вера с Таней живы, они счастливы с тем, вторым ним, ну и дай Бог им…

Что теперь делать ему, кругом чужому? Куда идти, чем заняться?

В полной задумчивости вышел через КПП на автобусную остановку, встал на углу бетонного забора. Глаза помимо воли нащупали давно знакомую тропу, ведущую через лес к старому стрельбищу. Играющий в ветвях берез летний ветерок, создавал впечатление, что деревья своими зелеными руками призывно машут, подманивая войти под их сень. Непроизвольно сделал шаг вперед, тут же услышал скрип тормозов, вынырнул из прострации. Напротив того места, где он стоял, остановился знакомый внедорожник. Разгневанный мужчина за рулем, на повышенном тоне спросил:

– Мужик, тебе что, жить надоело?

А, в самом деле, что его держит на этом свете? Подошел к открытому окну японского мастодонта, спросил:

– Егор, ты в Москву едешь?

Мужчина удивленно пялился на человека, которого минуту назад чуть не раздавил.

– Ну!

– Если по Каширке поедешь, захвати.

По лицу было видно, что сомнения гложат мозг аволюбителя, но решение он уже принял.

– Садись. Ты откуда меня знаешь?

– О-о! Рассказать, не поверишь. Поехали!

* * *

Снег за окном шел крупными пушистыми комками, при безветрии они тихо ложились на землю, увеличивая и без того высокие сугробы. Сидя в теплом, большом зале, было приятно смотреть в стекло. Народу не много, рабочий день, а на часах четырнадцать сорок пять. Благодать! И пища сытная, вон мясо прожаренное большим куском, с пюрешкой и зеленым горошком на большой плоской тарелке. И пиво вкусное, в большом, высоком стакане. Все как он любит. Гаштет деревенский, предприятие частное, они-то, капиталисты тоесть, не могут себе позволить, чтоб односельчане поминали их недобрым словом, ну а приезжие, и всякие другие захребетники, вроде него, охотно пользовались всеми этими благами.

Тихая музыка не раздражала его. Откинувшись в кресле, закурил сигарету, сделав при этом добрый глоток пива. Из-за барной стойки легкой походкой вышла Ингрид, молодая женщина, натуральная блондинка. Потому, как уже не раз, почти в открытую, предлагавшая ему потрахаться, одинокая. Чего этим бундесам нужно? Девка, кровь с молоком, симпатичная, грудь третий номер, когда совсем близко подходит, по запаху чуть слышно, как промежность соком истекает. Оно конечно ясно, что любовь к пиву и бытовая химия, уничтожили у камрадов пару поколений. Но ведь не всех! Ведь не уродина она, чего они возле бильярдного стола трутся. Хотелось крикнуть всем этим мудакам, «В атаку, парни! В атаку! Усилить напор, и зуб даю, обязательно даст!». Нет, катают шары по сукну, гогочут как кони, как мужчины – полный ноль.

Наклонившись над столом, при этом демонстрируя полноту и гладкость кожи своих грудей в широком вырезе розовой кофточки, поменяла пепельницу на столе. Томно спросила, приятным грудным голосом, коверкая речь:

– Андрэй, чэго еще желаешь?

Серега не Андрей, психика молодого организма, и за плечами у него нет семейных драм. Ах, хочу! Но Лихой в отличии от него калач тертый и семью, в отличие от прежней жизни сохранил, не дал свершиться Дубровке, не хочет идти на поводу у своего второго «я». Лихой перед уходом за кордон, в квартире прямо на светлых с васильками обоях, толстым черным фломастером написал сам себе письмецо:

«Тихоне!!! Запомни и мотай на ус мудило. Жену и дочь никогда не отпускай самих на спектакли! Особенно на Дубровку. Отпустишь, можешь потерять навсегда!!!».

Вот так. Глянул на прелести немки. Смотри-ка, выучила десяток слов на русском языке, не прошло и года, как он стал захаживать в этот гаштет. Ответил ей на немецком языке, что он всем доволен и ему ничего не нужно, разве что, пусть еще пива принесет. Отстала, отошла. Теперь будет наблюдать, когда стакан у него опустеет полностью.

Потянулся от удовольствия, направил взгляд за окно. Сосновая ветка уткнулась в стекло под тяжестью снежной шапки. Вдруг во всю эту безмятежную идиллию влились совершенно ненужные звуки. Обернулся. Эй! Ты что это делаешь, ущербный? Бородатый немец, имевший большой пивной живот, подойдя к японскому магнитофону, вывернул ручку громкости на полную мощность. Уши наполнились неприятным звуком, прерывистым и мерзким. Нет, это не музыка, это…

Лихой поднялся из-за стола, пошел на выход. Толстый урод сломал весь кайф. Выйдя на воздух, из кармана онорака достал пачку сигарет, прикурил отзажигалки, после затяжки выпустил изо рта струю дыма. Расслабился от жизни у гансов, рядом услышал ненавязчивое старческое покашливание.

В трех шагах, прямо возле лап высокой сосны у окна гаштета, стоял потешный старик, одетый в старинный армяк, времен покорения Потёмкиным Крыма, в лаптях, на голове напялен треух. На лице старика выделялись: нос картофелина и улыбка, заблудившаяся в седой растрепанной бороде. Действительно расслабился, ведь Лихой поклясться готов, минуту назад этого деда здесь не было.

Старичок промолвил:

– Гер Лихой, я уж заждался вас.

– Чего?

– Я говорю, неувязочка вышла. Оказывается, вы в сей реальности в двух экземплярах обретаешся? Не порядок. Оказалось решение по вам принято на самом верху, – старик поднял в жесте указательный палец, потыкал ним в пустоту над головой, как бы утверждая всю значимость лиц принимавших решение. – Извини милок, будем кардинально исправлять положение дел. Ни сна, ни покою от вашего брата нет!

Прощальным жестом прикоснулся пальцами руки к краю треуха, отвернувшись, сделал шаг прочь. Исчез. Лихой в полнейшей прострации помотал головой. Что это было? Повернулся к дороге и тут же зафиксировао зрачок ствола одетого в глушитель, смотревший ему в лоб. Серый, неприметный мужчинка, негромко оповестил:

– Привет тебе от клана Арсаевых.

Хлопок и вспышка в мозгу разорвавшая голову как спелый арбуз. Никто не мог видеть, как две искры на гиперскорости пронзили черноту вселенной, пронеслись через мириады звезд, разделились и растворились среди них.

Сергей открыл глаза, он все так же лежал на прежнем месте, перевел дух, напряг мышцы рук, пытаясь подняться.

– Кхэ-кхэ!

Скосил взгляд в сторону покашливания. Ё-ё-ё-ё! Только думал, что все закончилось и вот на тебе, еще одно угребище пришло права качать.

– А, я все жду, когда ты прогонишь самозванку.

Это о богине Мааре.

– Молодец! Мо – ло-дец! Так ее!

В пяти шагах от левого плеча стояла смерть с косой. Причем, смерть, один в один похожая на ту, каковой ее рисуют на картинах, щерилась безгубым ртом на голом черепе, покрытом куском ткани, спускавшимся до самых пят. Костлявая рука намертво уцепилась в полированное дерево колхозного инструмента.

– Ты-то, зачем пришла? Тебя звали?

– А хоть бы и не звали. Ха-ха! Меня никто не хочет звать, никто мне не рад. Видно судьба такая. Ты сделал свой выбор, когда остался один на дороге. Теперь ты мой. Вставай, поклонись мне и идем. Я отведу тебя в свою обитель.

– Ты разве Бог, чтоб тебе кланялись?

– Ха-ха! На эту землю давно пришел новый бог, имя ему – деньги. Деньги стали символом времени, их стали любить, из-за них ненавидят ближнего своего. Ты бы видел, как в славянских землях, за деньги брат восстает на брата, как родные сестры, судятся за жилище, при этом выгнав на улицу престарелого родителя. Скольких погубили люди, подменившие Бога деньгами, при этом они искренне верующие. Это раньше поклонялись Господу, а сейчас – золотому тельцу.

– Попробуй сказать это тысячам офицеров и солдат, защищающим на этой войне свою Родину, грудью вставших на пути ваххабитской заразы. Москва, это еще не вся Россия, это там бьют поклоны пресловутому тельцу, это там считают, что за МКАДом жизни нет. Наша земля не раз переживала нашествие врагов, переживем и такую напасть, как твой золотой телец. Мы русские, а значит с нами Бог! А, вместо поклона, вот тебе.

Неуверенно поднятая рука, давала знать о себе слабость в мышцах и боль в грудной клетке, направила в сторону костлявой гостьи, скрученную из пяти пальцев фигуру.

– Н-на-а! Ковыляй отсюда потихонечку, только не рассыпься. Недосуг мне за тобой с совком и веничком ходить.

* * *

Мягкий ненавязчивый свет пробился сквозь веки, заставил сознание впустить в себя восприятие окружающей среды. Он еще не открыл глаза, когда понял, все тело болит. Болит до самой крайней клеточки истерзанного организма! Все тело представлялось ему одним сплошным синяком. Открыл глаза. Дождливой погоды, преследовавшей его вот уже которые сутки, как не бывало. Солнце своими лучами пробивалось сквозь листву, осколками радуги разбивалось на непросохших каплях оставленных дождем, а быть может и каплях росы. Сколько он уже здесь лежит? Птичий гомон, слабый, но различимый, разносился по всей округе. Он лежал на боку, зацепившись телом за раскидистый куст лещины. Сделал попытку повернуться и лечь на спину, это ему удалось. Осмотрел себя всего целиком. Поставленный Перунов щит его спас. Одежда качественно обгорела, представляла собой растрепанный лоскутный мешок, так как рукава на куртке начинались почти у плечей. Брюки – один срам. Это уже не брюки! Кожа на берцах – ошметки. Сквозь прорехи «светилось» голое тело. Ощупал «мужское достоинство». Кто знает, может оторвало взрывом? Нет, Все на месте, только и оно превратилось в сплошную гематому. Ничего! Главное на месте! Во всяком случае, эректильная фаза шока прошла, если она вообще была! Хорошо на дворе не зима. Сколько же он здесь пролежал?

Усевшись на пятую точку, вскрикнул от боли. Значит, не соврала богиня смерти, ребра действительно поломаны. Заставил себя отключиться от всего, отключиться от боли. С трудом вошел в состояние Хара. Пошло тестирование организма, пошла установка на восстановление телесной оболочки. Как все тяжело идет! Понял, после взрыва с его навыками что-то не так.

Когда выбрался на дорогу, разыскал козью тропу, спустился по ней, страдая при каждой постановке ноги на стелившиеся, вросшие в грунт камни. Выйдя на нижний серпантин, поковылял в выбранном направлении. Видно хорошо приложили Сергея четыре заряда «Шмелей», шел, не ощущая впереди чьего либо присутствия. Казалось, все навыки и знания, вложенные в него дедом Матвеем, выветрились напрочь, слизались оружейным огнем. Знать бы, на время или навсегда? Так и ковылял, все дальше и дальше уходя от места, где принял бой.

Опустевшая, безлюдная дорога привела к мысли о том, что увел, наверное, всех бандитов за собой, лихой командир спецназа. Жив ли? Вырвался или нет из проклятых гор? Так и топал, держа нужное ему направление. Голодный. Усталый. Больной. День, ночь. Отдых и снова дорога.

Вот и предгорья, брел уже бездумно, на автомате. Впереди на дороге показался блокпост. Хибара, огороженная мешками с песком, колючка, да шлагбаум с бетонным блоком, чуть в стороне. За странным для гражданского человека сооружением, виднеется бок БТРа. Копошатся солдатики в касках и брониках. Наши! Ускорил шаг, понял, что заметили, удивленно уставились как на привидение. А, может так оно и есть?

– Ребята-а!

Хриплый голос подводил, зазвучал из его уст так, как будто он разучился говорить вслух. Доковылял на последнем издохе, теряя сознание, свалился на руки крепышу с автоматом на груди. Последняя осознанная мысль: «Дошел!».