Текст книги ""Фантастика 2026-149". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

«Выдра» упал неожиданно – только что шагал вполне бодро и вдруг рухнул ничком. Не споткнулся, не потерял равновесие, угодив ногой на прикрытую мхом ямку. Просто шел, потом рухнул и не шевелился.

Алька едва успел отскочить, выдернуть ногу из-под падающего тяжеленного контейнера. Не удивился, он уже ничему не удивлялся. Точно так же – как заводные игрушки, у которых кончился завод, – не так давно по очереди упали на мох два чернобушлатника. Поднять их Командир даже не пытался.

Старик пока держался. Даже разговаривал, отвечал на вопросы – однако слова произносил неохотно, вяло, монотонно… Усталости старый теперь не ощущал, последние несколько километров тащил ношу на пару с Командиром, не сменяясь.

И как теперь Командир распределит людей? Ни у Настены, ни у двух других женщин сил не хватит, чтобы взяться за контейнер вдвоем, они и втроем-то едва справляются…

– Привал, – сказал Командир. – Мы почти дошли. Видите вышку? Под ней Усть-Кулом.

Вышку, разумеется, никто до этих слов не видел. Они уже ничего не видели, кроме спин идущих впереди и мха под ногами… Стояла жара, пот заливал глаза, мерзкими струйками скатывался под одеждой… Июль, единственный по-настоящему летний месяц в здешних краях. Алька не хотел задумываться, каким образом они умудрились провести три, а то и четыре недели в странном месте, где бродили Звери. Но как-то умудрились: два перехода, ночевка, снова лощина, заполненная туманом – и вокруг опять лесотундра, но уже летняя, жаркая, не лежат сугробы с северной стороны кочек и виднеются на мху ягоды клюквы – пока что зеленые, неспелые, но в июне ничего похожего Алька не замечал.

Неведомо куда подевался целый месяц? И хрен с ним, как сказал бы сержант Багиров. Может, время течет в стране Зверей по-иному, может, по-иному его ощущают люди… Не важно. Выбрались оттуда, и ладно. А потом полдня пути среди привычных елочек – и вот он, Усть-Кулом… Совсем хорошо.

Так про какую вышку говорит Командир? Алька неохотно поднял взгляд, болела шея, болело все, что способно болеть. Не далее чем в километре и впрямь возвышалась уродливая ржавая конструкция. Древняя нефтяная вышка? Не похоже, Алька никогда не интересовался историей нефтяного промысла, но решил, что к нефти здешняя вышка отношения не имеет. Геодезическая или что-то вроде того…

Наверху, на тридцатиметровой высоте, виднелась кабинка, выглядевшая поновее, чем остальное сооружение, не покрытая рыжими потеками ржавчины. И вроде Алька углядел там какое-то движение… Наблюдатель, и хорошо, если просто наблюдает, а не разглядывает их компанию сквозь прицел крупнокалиберного пулемета.

– Вооружайся, солдат. – Командир кивнул на «выдру».

Тело под комбинезоном оказалось неподатливым, негнущимся. Чтобы снять «скорпион», закинутый за спину мертвеца, пришлось отсоединить ремень от антабки. Мимолетную мысль разжиться «саранчой» Алька тут же отбросил. Хоть размер на вид подходящий, но влезать в защитный комплект, только что снятый с трупа… причем с трупа не совсем свежего… Стирать и сушить негде и некогда. Лучше посчитать, что серьезных огневых контактов не предвидится.

Алька снял подсумок, почти пустой, всего один запасной магазин. Вытащил нож из вшитого на бедре «выдры» чехла, – в ножны, оставшиеся от Алькиного клинка, тот не вошел, оказавшись длиннее и шире. Засунул пока за пояс, потом придумает, как сладить какой-то чехол, чтобы не выпустить себе кишки при неудачном падении. Позаимствовал индивидуальную аптечку.

Шлем? А почему бы и нет? Сразу надевать необязательно, можно приторочить к ремню, а при оказии хорошенько вымыть и вычистить. Вещь полезная, всем известно, что две трети смертельных ранений приходятся на голову.

Но едва он начал стаскивать шлем с головы, изнутри ударила такая густая струя вони, что Алька тут же нахлобучил его обратно. Обойдется как-нибудь.

– Ну вот, – сказал Командир, – вышли они во всеоружии, и вострепетали враги их… Остаешься за главного. Я схожу на разведку. Давно здесь не был. Надо посмотреть, что за люди нынче живут. И чем питаются. А то как бы не вышло из сильного сладкое…

Алька не сразу понял последние слова, потом вспомнил старинную загадку. И разделочную в «консерватории». Да уж, не хотелось бы попасть из едящих в едомые.

Командир ушел. И тут же выяснилось, что быть «за главного» не так просто. За право быть главным в нынешнем мире платят кровью. Чаще всего чужой.

– Дай посмотреть! – сказал Наиль, когда Алька разбирался со «скорпионом» (ничего сложного: предохранитель, переключатели режима огня и вида боеприпасов, лишь назначение одной рубчатой кнопки оставалось под вопросом).

Детина в мундире с сорванными нашивками говорил нагло, уверенно, – не просил, требовал, – и уже протянул руку к автомату. Давний Алька, тот, что покинул с дедовской берданкой не нанесенную на карты деревеньку, – тот Алька наверное бы растерялся. Но с тех пор парень провел почти год в казарме «манулов», где реакцию на некоторые вещи новобранцам вколачивали в подкорку, причем вколачивали в буквальном смысле слова. Например, как реагировать, когда кто-то тянется к твоему оружию.

Не тратя время на разговоры и убеждения, Алька ладонью рубанул Наиля по руке – сильно, стараясь зацепить нервный узел. И зацепил, занятия по рукопашке не прошли даром.

– С-сука-а-а-а… – прошипел Наиль, левая рука его повисла плетью.

Правой дезертир попытался ударить Альку в лицо – без замаха, растопыренными пальцами, в надежде угодить в глаза.

Алька сработал четко, как на тренировке: шаг назад, финт – и прикладом в челюсть. Конечно, складной приклад у спецназовского автоматика не столь массивный, как был у «абакана», но Наилю хватило. Отлетел, приземлился задницей на моховую кочку, по лицу текла кровь, капала на камуфляжную куртку… Алька не совсем ко времени задумался: а почему, собственно, у дезертира все знаки различия с униформы сорваны? Какой смысл? Все равно в российских формированиях такой фасон не носят… И не прикинуться мирным жителем что перед своими, что перед чужими, не выдирают мирные жители нашивки с мясом, отпарывают аккуратно, если приходится донашивать военную форму…

Возможно, канувшие нашивки свидетельствовали, что служил Наиль не где-то еще, а в лагерной охране? И содрал он их второпях, опасаясь взбунтовавшихся зэков? Тогда…

Поднимая «скорпион», Алька понял: тогда Наиль вполне мог быть среди тех, кто насиловал Настену. Даже если не был – вполне мог. И понял другое: он очень хочет убить этого человека. Преднамеренно, а не как давеча на фабрике, в горячке боя… Надавить спуск и увидеть, как на лбу у него появится крохотная, словно от шила, ранка.

Палец подергивался, палец плясал на спусковом крючке.

– Лечь! – звенящим голосом скомандовал Алька. – Лицом вниз!

Потом он понял: целясь в переносицу Наиля, подспудно хотел, чтобы тот не выполнил приказ или замешкался. Чтобы появился повод для выстрела. Но дезертир рухнул, как подкошенный. На самом деле он охранял лагеря или все-таки воевал, но кое-что в жизни явно повидал. Знал, с каким лицом убивают.

Альку слегка отпустило. Подскочил, несколько раз ударил ногой в ребра, сильно ударил, хрустко, но уже без прежнего желания убить. Наступил дезертиру на затылок, втискивая лицо в мох. Выкрикнул:

– Кто здесь главный, гнида? Ну?!

Из глубин моховой кочки раздалось нечто неразборчивое, но общий смысл улавливался: главный здесь Алька и никто иной.

Вот так и только так, вертухай! Я «манул», а ты – дерьмо!

Теперь, по казарменной науке воспитания, успех необходимо закрепить. Поднять Наиля и заставить выполнить что-нибудь этакое, тяжелое и бессмысленное. Учитывая отсутствие сортиров и зубных щеток, триста приседаний будут в самый раз.

Но Алька ничего подобного не приказал, враз потеряв интерес к педагогическому процессу – перехватил взгляд Настены. До сих пор девушка избегала смотреть на него, а сейчас глядела во все глаза. Но лучше бы она этого не делала… Так же, наверное, она смотрела на очередных насильников после нескольких месяцев жизни в лагере.

Альке стало мерзко. Отошел, опустился на кочку… Как жить в этом поганом мире? Почему нельзя, как в старину, иметь нормальную работу, достаток, дом, жену, детей? Жить и не опасаться, что все это отберут, тебя убьют, а близких изнасилуют? Почему есть лишь один выбор: или ты остаешься человеком и тебя избивают, грабят, убивают, насилуют, – или избиваешь, грабишь и насилуешь ты?..

Ответа не было.

Вернее, ответа не существовало при заданных условиях задачи. В этом мире нормально жить нельзя. Потому что он, этот мир, давно мертв. Сдох, а люди и не заметили за повседневными делами… Все, что здесь и сейчас происходит, – посмертные конвульсии, дергание отрубленных лягушачьих лапок под действием электричества.

Новый мир – вот ответ на все вопросы. Там нет нужды резать глотки за последние крохи еды и капли горючего. Там люди поневоле начнут помогать друг другу, иначе не победить в противостоянии с неведомой и дикой планетой. Там все наладится, пусть не сразу, постепенно, но наладится. И у них с Настеной наладится, мерзкое прошлое не изменить, но можно позабыть, если живешь настоящей и полной жизнью, живешь, каждый день открывая что-то новое в незнакомом мире.

В прекрасном новом мире…

На Сенатской, как всегда, было многолюдно и шумно.

Все торговали всем – с лотков, с поставленных на землю ящиков, просто развесив на руках, громко нахваливали свой товар, стараясь перекричать конкурентов, и хватали за полу потенциальных покупателей.

Лишь один продавец вел себя величаво и достойно, резко выделяясь среди остальной толпы. Седобородый не то узбек, не то другой выходец с Востока молча сидел на низеньком пластиковом ящике, далеко вытянув вперед ногу. Единственную ногу – вторая была ампутирована выше колена, и протез старик не носил. На груди его поблескивала одинокая медаль – «За оборону Новосибирска», насколько я смог разглядеть ленточку.

На другом ящике перед аксакалом был разложен его товар – сероватые комочки «слизи», коричневые и желтые колбаски «пыльцы» и другие слабые и не очень наркотики растительного происхождения. Патрульные, временами проходившие мимо, прекрасно видели, чем торгует старик, но предпочитали не связываться.

Приобрести здесь можно было не только дурь – все, что душе угодно, особенно если знать, к кому подойти и шепнуть на ухо правильные слова, – на руках, на лотках и на ящиках красовались лишь самые безобидные из предлагаемых товаров.

Я ничего покупать не собирался. Прогуливался, глазел на товары, на продавцов. Ничего подозрительного. Никаких признаков, что готовится операция по моей поимке. А они – и операция, и поимка – вполне реальны. Я договорился встретиться с лейтенантом Сабитовым именно сегодня и именно здесь – на тот случай, если при нашем побеге из черного трибунала уходить придется поодиночке… Шансы на то, что лейтенанту удалось ускользнуть от погони, невелики. Может, в небе он ас, но на грешной земле все навыки и умения вертолетчика малопригодны. А если Сабитов попал в руки спецам ОКР, у них найдется достаточно способов развязать лейтенанту язык. При таком раскладе меня должна бы поджидать на Сенатской засада – однако никаких признаков, что поджидает.

Явился я загодя, за два часа до назначенного времени, и долго гулял среди торговых рядов, заодно обследовав прилегающие улицы. И всё впустую. Ни одной подозрительной машины. Ни одного торговца, выглядевшего ненастоящим, ряженым. А глаз у меня намётан, самому приходилось готовить и проводить подобные операции.

– Мужчина, «таблетку» не купите? – вполголоса обратился ко мне субъект неприметного вида, без единой черты, способной зацепить взгляд. – Чистенькая, перепрошитая, и недорого.

Стоял субъект вполоборота ко мне, настороженно зыркая по сторонам. А когда говорил, губы почти не шевелились. Чревовещатель, да и только.

Я молча покачал головой.

– Может, «балалайку» под заказ? – не унимался субъект. – Срок два дня, аванс треть суммы.

Как раз в «балалайке» я нуждался, и даже очень. Но не в простой, куда закачаны данные никогда не существовавшего человека – такая подделка выдержит лишь рутинную первичную проверку. Более сложный вариант – «балалайка», данные с которой внесены ломщиком в федеральные базы данных, – меня тоже не устраивал. «Невидимка» – вот идеальное прикрытие для человека в моем положении. Штука сложная в производстве, немногие граверы берутся за ее изготовление. И, естественно, те из них, кто мне известен – засвечены в ОКР.

«Балалайка» нужна, но не здесь же ее покупать? Лучшего способа спалиться не придумаешь… Я повторил свой жест отказа, и субъект скользнул в сторону, ловко ввинтился в толпу и исчез из виду.

Ай-ай-ай… нехорошо. Дело даже не в том, что половина рыночных жучков, приторговывающих «балалайками» и «таблетками», по совместительству трудятся в ОКР внештатными стукачами. Дело в том, что все они неплохие физиономисты и свой товар кому попало не предлагают. Значит, есть что-то в моем нынешнем облике, позволяющее заподозрить в готовности к криминальным сделкам… Надо менять имидж. Темные очки можно будет снять уже через пару дней, когда глаза перестанут слезиться от яркого света, – так, по крайней мере, обещал подпольный окулист, изменивший мне рисунок сетчатки.

Продолжая свой неторопливый променад, я купил шашлык из настоящей, как уверял продавец, конины: «Савсэм свэжий, вчэра лошат рэзал!»

М-да, возможно, кого-то вчера шашлычник и в самом деле зарезал. Возможно даже, что когда-то в долгой череде реинкарнаций его «лошат» и в самом деле ржала и била копытами. Но в последнем своем земном воплощении она мирно зеленела на грядке и именовалась соей…

Вздохнув, я отправил недоеденный шашлык в грязный деревянный ящик, изображавший здесь урну. Тут же к ящику-урне с двух сторон бросились двое оборванцев, желающих подкрепиться объедками. В псевдоконину оба вцепились почти одновременно, но поделить ее по-братски не пожелали.

Пожалуй, они давненько были на ножах – начали драку сразу, без прелюдий, без обязательного ритуала угроз и оскорблений. Толпа раздалась в стороны, освобождая место для схватки обитателей рыночной помойки. Бомжи дрались неумело, но яростно, зрители улюлюкали и подбадривали бойцов.

Я вполглаза наблюдал за малоэстетичным зрелищем. И старался высмотреть в толпе таких же равнодушных зрителей – тех, кто игнорирует гладиаторский поединок, а больше поглядывает в сторону постамента Медной Гадюки. Именно там, у памятника, я должен был встретиться с Сабитовым, и до времени рандеву осталось пять минут.

И вновь никто подозрительный не обнаружился…

К постаменту я подошел чуть позже назначенного срока. Сабитова не видно, но вдруг я недооценил таланты вертолетчика? Может, он играл в школьном театре и неплохо умеет гримироваться?

Но внимательное изучение тусующихся у памятника людей успеха не принесло. Лейтенанта здесь не было, ни в обычном его виде, ни в загримированном. В основном кучковались тут юные парочки, причем парни явно выжидали момент, когда рядом не будет патрульных, чтобы вскарабкаться на постамент и засунуть записку в торчащую из гранита левую заднюю бабку медной лошади. На крохотных, в трубочку скатанных бумажках стояли два имени – считалось, если опустить заветное послание в полую лошадиную ногу (непременно в левую!), любовь у обладателей имен будет до гроба…

Откуда пошла такая городская легенда, неизвестно. Равно как неизвестно, куда подевались с постамента все прочие части медной лошади совместно с наездником. В одно зимнее утро обнаружилось, что единственный уцелевший в изначальном виде персонаж композиции – змея. Каким способом дематериализовалось все остальное – неведомо. Свидетели в один голос утверждали, что никакого шума от проводимых работ ночью с площади не слышалось, большегрузные машины и подъемные краны не приезжали, и не пролетали грузовые вертолеты с дирижаблями… Загадка природы.

Впрочем, столичный градоначальник еще несколько лет назад заявил, что реставраторы уже восстановили (вернее, заново слепили) статую и вот-вот отольют ее в металле и установят. Да что-то все никак не устанавливают…

За изучением изгибов и чешуек Медной Гадюки прошло еще пять минут. Сабитов не появился. Надо уходить и наведаться сюда ровно через неделю – на следующий понедельник назначен запасной день встречи.

Я достал из кармана коммуникатор, набрал номер, произнес три короткие фразы. А затем выступил наконец в качестве субъекта рыночных отношений: обменял с небольшой доплатой коммуникатор на другой у барыги, скупавшего и продававшего всевозможные гаджеты, в основном ворованные. В моем положении делать больше трех вызовов с одного коммуникатора рискованно.

Дело в том, что я знал, как работают автоматические поисковые системы, вычисляющие среди абонентов сетей связи индивидов с заданными речевыми характеристиками. Работают они неторопливо – лишь на четвертом разговоре идентификация достигает той степени вероятности, что позволяет передать сигнал операторам. Стоит сменить коммуникатор на другую модель, чуть иначе искажающую голос, – и туповатые роботы начинают сначала свои труды по идентификации. Машина не может быть умнее человека…

Покинул площадь я столь же неторопливо: приценивался к товарам, остановился пофлиртовать с симпатичной девушкой интеллигентного вида, продающей довольно неожиданный предмет – гравюру девятнадцатого века, вроде бы даже подлинную. При этом тщательно проверялся, не увязался ли кто за мной от памятника.

Никто не увязался, а интеллигентный вид оказался обманчив, и девушка откликнулась на мой флирт с такой готовностью на все, что стало ясно: продает она здесь отнюдь не гравюру. Скорее всего, работает приманкой, а в укромном закоулке неосторожных ухажеров поджидает пара-тройка приятелей девушки с водопроводными трубами, залитыми свинцом. А то и с чем-нибудь более основательным.

Но я не стал продолжать игривый обмен фразами, вышел с площади и двинулся в сторону Дворцового моста. Здесь, на набережной, вдоль парапета еще стояли торговцы, но уже весьма поредевшей цепочкой, перемежаясь с рыболовами, закинувшими снасти в Неву.

Обшарпанный фасад Эрмитажа производил мрачное впечатление, закрытые глухими щитами окна казались бельмастыми, ничего не видящими глазами древнего старца. А ведь двести лет назад здесь – именно здесь, в десяти шагах от меня – билось сердце громадной империи, раскинувшейся на шестой части суши…

Сердце остановилось. Империя умерла. Все когда-то умирают.

Смотреть на труп имперского величия не хотелось, я перевел взгляд за реку, где на Васильевском острове громоздились мрачные силуэты небоскребов – словно громадные ржавые гвозди, вколоченные в серое балтийское небо. Там, особенно в громадинах федеральных ведомств, еще теплится какое-то подобие жизни, хотя нет сил и средств, чтобы содержать в надлежащем порядке эти монстрообразные порождения градостроительной мысли, – и здания постепенно ветшают, приходят в упадок… Тоже без пяти минут трупы. Трупы несбывшихся надежд, несостоявшегося будущего…

А посередине, между двумя мертвецами, на песчаной отмели, образовавшейся у Стрелки после Большой Волны, на мелководье плескались дети, купались и загорали. И далеко над водой разносился звонкий смех.

Жизнь продолжается… Жизнь всегда продолжается, – как в Риме после нашествия Одоакра или в Киеве после ухода Батыя… Люди так устроены – пока живы, на что-то надеются. И заводят детей. Заводят и сейчас, хотя все чаще получают из роддомов вместо попискивающего свертка бумажку с лиловым штампом ВУНЖ – врожденные уродства, несовместимые с жизнью… Самое поганое, что многие из этих уродств с жизнью на самом-то деле вполне совместимы, и все более популярными становятся роды на дому, и все более востребована профессия подпольного акушера. Может, поменять специализацию и податься в акушеры? Кусок хлеба с маслом всегда обеспечен…

Раньше такая мысль заставила бы меня улыбнуться. Но теперь я лишь горько вздохнул. Прежняя жизнь Мангуста рухнула и началась новая, непонятная. До сих пор она была заполнена борьбой за выживание, но этот период подходит к концу, и надо будет как-то жить дальше.

А как именно, я понятия не имел.

Время шло. Командир не возвращался. Алька постепенно успокоился после вспышки ярости. Наиль держался тише воды ниже травы – поднялся, проковылял, скособочившись и держась за ребра, на самый дальний от Альки конец небольшой полянки и затих там, присев на кочку.

Алька подошел к старику, надо поговорить, пока тот хоть как-то способен к разговору. Старик, похоже, единственный здесь, кто что-то знал о Командире: упомянул вскользь каких-то сектантов, назвал прозвище Путник – от которого Командир вроде бы в том разговоре открестился, но можно было понять так, что некогда это прозвище он все же носил.

Старик не возражал, когда Алька отвел его в сторону. Ноги старый переставлял механически и остановился, как только Алька перестал тянуть за рукав. Но дышал он как-то странно: старательно, глубоко, как будто выполнял упражнение дыхательной гимнастики.

– Расскажи мне про Командира, – попросил вполголоса Алька. – Про Путника. Кто он такой? Ты знал его раньше?

Старик заговорил, но оказалось, что вопроса он не услышал.

– Забыл, что надо дышать. Как проснулся, так и не дышал. Только сейчас вспомнил…

Обращался он явно не к Альке, взгляд был обращен в пустоту за левым плечом парня. Тот взял его за плечи, потряс, заговорил громче, но так, чтобы не услышали остальные:

– Меня слушай! Меня!

– Я слушаю тебя, – покорно и без всякого выражения сказал старик.

– Ты раньше знал Путника, – раздельно, словно обращаясь к дефективному, произнес Алька. – Кто он?

– Я раньше знал. Раньше все его знали. А Путник – он Путник и был. Неприкаянный человек.

Старик замолчал, полностью сосредоточившись на процессе дыхания. Посчитал ответ исчерпывающим.

Алька начал уточнять и конкретизировать:

– Все знали – это кто?

– Все здешние. Не пришлые, а кержаки, у кого у деды, и прадеды, и дальние пращуры тут лежат.

Нелегко говорить с мертвецом… Придется выслушивать такие вот короткие ответы и задавать все новые вопросы. Но иного выхода нет.

– Когда он здесь появился?

– Он не появлялся. Он всегда здесь был.

– А когда ты с ним познакомился?

– Никто нас не знакомил.

– Ладно… Увидел его первый раз когда?

– Давно. Мальчишкой был, к отцу моему приходил.

– Он мальчишкой приходил к твоему отцу?

В следующем ответе старика впервые послышалась не то чтобы эмоция – тень эмоции, слабый отголосок.

– Дурак ты, хоть и живой. Я мальчишкой был. А он к отцу моему приходил.

Час от часу не легче… Старику, судя по внешнему виду, перевалило за семьдесят. И едва ли внешность обманчива. Командир, получается, старше? Алька согласился бы в это поверить, до Толчка существовало множество омолаживающих клиник, где богатеньким старикам и старухам возвращали внешность и фигуру двадцатилетних… Командир не похож на богатенького верхолаза, но проблема даже не в том. Некоторые вещи не восстановить никакими процедурами, ни за какие деньги. Скорость реакции, например. Нервные клетки с возрастом отмирают, и регенерировать их не научились, Алька как несостоявшийся биолог знал это точно. Не выращивают синаптические цепочки из стволовых клеток… Глубокий старец попросту не смог бы расправиться с зэками столь быстро.

Но ломать голову над очередной загадкой некогда. Надо продолжать игру в вопросы и ответы.

– Зачем он приходил к твоему отцу?

– Мне не рассказывали.

– А что делал?

– Говорил с отцом. Почти до утра. Потом ушел.

– Куда?

– Не знаю. Путник, он Путник и был. На месте не сидел.

– Да, ты еще что-то упомянул про сектантов…

Старик молчал. Алька спохватился, что не сформулировал прямой вопрос.

– Путник принадлежал к какой-то секте?

– Нет.

– Тогда при чем тут сектанты?

– Секты нет. Он последний. Сам себе принадлежал.

– Что это была за секта?

– Старообрядцы.

– В Перуна верящие?

– Перуну родноверы молятся. У нас таких не водилось.

Алька плохо разбирался в древних религиозных сектах. А в современных, наверное, хорошо не разбирался никто – в годы, последовавшие за Толчком, секты росли и множились, как поганки после дождя. Среди расплодившихся пророков хватало откровенных жуликов, почуявших легкий способ обрести власть и богатство. Другие проповедовали вполне искренне, многие страдали религиозным помешательством… Возможно, что в этом мутном море встречались культы настоящие, древние, долгие века пребывавшие в забвении и сохраняемые лишь малочисленными адептами, – а теперь вновь обзаведшиеся приверженцами…

Но Командир, человек без имени, – нечто иное. Не проповедует, паству не вербует… Идет к какой-то только ему ведомой цели, не оглядываясь, бестрепетно перешагивая через трупы…

– Так что ваши сектанты проповедовали?

– Не знаю. Старики говорили – темные люди, чужаков не жаловали.

Вопрос – ответ, вопрос – ответ, вопрос – ответ… Из лаконичных фраз старика постепенно складывалась следующая история: не так далеко отсюда (по здешним меркам недалеко), в верховьях Кулома, притаилась раскольничья деревушка Донья. Обосновались раскольники там давно, пять веков назад, спасаясь от преследований царя Петра.

Как жили раскольники в давние времена, чем занимались, старик не знал. Слышал от стариков, что в позапрошлом веке деревню уничтожил карательный отряд чекистов: дома сожгли, а уцелевших жителей переселили, в основном женщин, детей, стариков, – сопротивлялись раскольники отчаянно, и у Доньи разгорелся самый настоящий бой.

Семьдесят лет деревня стояла нежилая, лишь печи торчали на заросших пепелищах. Затем, когда пришел конец не жаловавшей раскольников власти, Донья начала возрождаться. Кто-то из потомков уцелевших вернулся и вновь обосновался на старом месте. Вот из них, из доньевских старообрядцев второй волны, и происходит Путник, сиречь Командир.

Алька хотел спросить еще многое, – например, что случилось с остальными членами секты и каким образом Командир остался один. Хотел, но не успел. Неподалеку послышались чужие голоса, он отреагировал рефлекторно, – залег и повернул в ту сторону ствол «скорпиона».

Тревога оказалась ложной: вернулся Командир и с ним еще пятеро мужчин, наверняка местные жители. Впрочем, мужчинами, не погрешив против истины, можно было назвать лишь четверых – пятый, несмотря на рост в два с лишним метра, широченный размах плеч и бугрящиеся мышцы, обладал совершенно детским лицом: ни следа усов и бороды, ни единой морщинки, взгляд наивно-бессмысленный. Сходство с ребенком усугубляла улыбка, не сходившая с губ. И струйка слюны, тянущаяся у верзилы из уголка рта.

Остальные четверо – мужики средних лет, ничем особо не примечательные. Разве что головными уборами, Алька поначалу не понял, что за странные панамки у них на головах, – потом сообразил: накомарники с поднятыми сетками. Их-то маленькому отряду ни гнус, ни комары, ни прочие кровососущие насекомые не досаждали. Что вообще-то удивительно – лето в разгаре, а здешние места славятся этой летучей напастью.

От одежды усть-куломцев исходил густой рыбный дух, не позволяющий усомниться в главном их занятии. Оружия они не имели, по крайней мере на виду не держали, лишь у двоих болтались на поясах ножи в ножнах.

Алька поначалу держался настороже: не сепаратисты ли, часом? Но местные совершенно равнодушно смотрели на его форму «манула» и столь же равнодушно – на камуфляж Наиля. Если и сепы, то не из оголтелых. Честно говоря, они вообще внимания не обращали на команду носильщиков. Зато сразу подошли к их грузу.

– Это, что ли? – спросил один и тут же, не дожидаясь ответа, попробовал приподнять контейнер. – Тяжелый, падла… Давай, ребята, разбирай.

Разобрали – двое один, двое другой, а еще к двум подошел верзила с младенческим лицом. Не переставая улыбаться, подхватил один контейнер под мышку. А второй попросту взял в руку. Алька только сейчас заметил, что пальцев на той руке всего два, но каких! Длиной и толщиной они скорее соответствовали предплечью нормального человека (а само предплечье мутанта напоминало габаритами среднестатистическое бедро), суставов в них было больше, чем предписывает наука анатомия. Вот этой-то клешней урод легко обхватил контейнер, легко поднял… Словно пустую банку из-под пива.

– Смотри-ка ты, получилось… – изумился один из усть-куломцев и вновь опустил на мох поднятую было ношу. – Умеешь ты, Андрей, людей уговаривать… Мы-то полгода бились, пока научили Хвата дровишки с пармы таскать. Зато теперь беды не знаем, пашет, как лесовоз на пару с трелевочным трактором.

Хватом он явно назвал обладателя уникальной клешни, а Андреем… Похоже, когда-то Командир носил нормальное человеческое имя, и в Усть-Куломе его не забыли.

– Не называй меня так, – завел Командир свою старую песню. – Теперь это не мое имя.

– Да иди ты… печорским берегом в края далекие. Ты хоть в загсе поселись, или как его нынче кличут, – ночуй там, а по утрянке каждый день себе имя новое придумывай и ксиву выправляй. А я буду тебя звать, как мать назвала. Имя – звук, его позабыть недолго, а вот от крови, что в жилах течет, не отрекаются. У тебя она, кровушка, наша, куломская.

Они стояли с Командиром напротив друг друга, мерялись взглядами. И – Алька удивился – Командир первым отвел взгляд. Буркнул:

– Называй как знаешь…

Вот как. Значит, эта боевая машина умеет-таки иногда давать задний ход…

И они пошли в Усть-Кулом. Алька и его сотоварищи впервые за непонятно сколько времени шагали налегке. И это оказалось так славно! Словно по Луне идешь, при пониженной гравитации, такая во всем теле легкость… Алька на Луне не бывал, но пришло в голову именно космическое сравнение.

Некогда Усть-Кулом был достаточно большим поселком: не меньше двух сотен домов расположились вдоль двух улиц. Улицы образовали некое подобие буквы «Л» – одна, изгибаясь, тянулась высоким берегом Кулома, другая, прямая, – печорским, более низким.

Но сейчас в рядах домов виднелись большие разрывы – где в один-два дома, а где и в несколько. Кое-где поработал огонь, и пожарища еще не успели зарасти, на севере растительность очень медленно затягивает нанесенные людьми раны. Где-то приложили руку местные жители – Алька видел два полуразобранных дома, рядом с ними – аккуратные штабеля бревен и досок. Наверное, строевой лес тут в дефиците, деревьев вокруг тьма, но только на дрова и годятся… Разве что забор можно построить из еловых жердинок, да и то хлипкий.

Уцелевшие жилища выглядели не лучшим образом. Покосившиеся, с провалившимися крышами, с окнами, давно лишившимися стекол. Разлагающиеся трупы домов. А трупы и в самом деле лучше кремировать. Или разбирать на стройматериалы.