Текст книги "Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Стюарт Макбрайд,Арнольд Беннет,Шахназ Сайн,Стив Кавана,Эми Шаумберг,Марк Биллингхэм,Рейми Джеймс,Кристофер Триана,Колсон Уайтхед,Лиз Ньюджент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 255 (всего у книги 341 страниц)
Позднее, когда приливная волна событий достигла пика и было не понять, какие тайны прячутся под бурными водами, мистер Кэмпион попытался восстановить каждую минуту этого длинного и ужасного дня. Подробности, казавшиеся тогда несущественными, позже неуловимо-смутно мелькали у него в памяти, и он тщетно пытался их ухватить.
А ведь в тот день все было как на ладони, если бы он только потрудился посмотреть…
В судьбоносное воскресенье мистер Кэмпион с утра отправился в Белые Стены. Именно тогда Хлоя Пай превзошла саму себя и дошла до высшей точки бестактности. Достижение знаменательное, поскольку неуважение Хлои к своим работодателям вошло в поговорку среди ее ближайших друзей.
Дядя Уильям сидел в роскошной «лагонде» рядом с Кэмпионом и с гордым видом собственника показывал дорогу. Был июль, стояла жара, пахло травами. Заросли цветущего дудника по обочинам придавали дороге праздничный вид. Дядя Уильям принюхался.
– От Лондона всего двадцать миль, для машины пустяк. И вот вы уже, считай, в деревне. У него, конечно, есть квартира, но он почти каждый вечер приезжает сюда. На него нечего обижаться. Джимми человек понимающий. В глубине души.
Фарадей посмотрел на своего спутника, желая убедиться, что тот слушает. Дождавшись ободряющего кивка, продолжил:
– Милое старое поместье. Вам понравится. Жена Сьютейна унаследовала поместье от своего дяди. Ей хотелось сохранить дом, и Сьютейн подумал: «А почему бы и нет?» А у этого сочинителя музыки, Сквайра Мерсера – он для моего представления музыку писал, – у него есть в поместье домик. Уже много лет. Собственно говоря, там Сьютейн и познакомился с Линдой, своей женой. Она гостила у дяди в Белых Стенах, а Джимми приехал к Мерсеру. Ну и готово: влюбились друг в друга. Забавно случается.
Некоторое время Фарадей молчал, сосредоточенно глядя перед собой и шевеля губами, словно повторял про себя еще какие-то подробности личной жизни Сьютейна.
Мистер Кэмпион пребывал в задумчивости.
– Видимо, эта травля выводит его из себя? – спросил он. – Или он всегда такой возбудимый?
– Всегда немножко шальной.
Фарадей натянул твидовую кепку, специальную, для поездок на авто, поглубже и продолжил:
– Я сразу приметил, как мы только познакомились. Так что он не сильно изменился. И это понятно, когда знаешь, какую он ведет жизнь. Совершенно ненормальную… Много работает, слишком много думает, никакого отдыха, вечно в гуще событий, вечно спешит… – Мистер Фарадей помедлил, точно взвешивая, прилично ли говорить то, что он собрался сказать. – Сомнительный у них уклад для порядочного дома, – наконец выдал он. – Не знаю, что там думают старые слуги. Я впервые столкнулся с богемной жизнью. Совсем не так ее себе представлял.
В голосе его звучало некоторое сожаление, и Кэмпион повернулся к нему:
– Разочаровались?
– Нет, мой друг, не то чтобы разочаровался… – Дядя Уильям устыдился. – Свобода, понимаете ли, полная свобода, но только в мелочах. Все очень продуманно. Вам нужно с ними познакомиться. Поверните сюда, здесь начинается их поместье. Поместье старое, а дом современный. Вот и парк.
Кэмпион свернул на дорожку, мощенную кремневой брусчаткой. С обеих ее сторон шли высокие насыпи, усаженные липами и лаврами, столь любимыми старшим поколением, предпочитающим закрытость и уединенность.
Мистер Фарадей взирал на все это благосклонно.
– Хорошо. Умно сделано, проезд-то общий. Видите? – Он махнул пухлой ладошкой на заросший вьюнками мостик из нетесаного леса над дорогой. – Миленько, правда? И удобно. Не нужно спускаться по насыпи, чтобы перейти дорогу. Вон там, справа, – дом, лужайки и озеро, а с другой стороны – парк. Содержание, наверное, в приличную сумму обходится.
Они проехали под мостиком и выехали на широкую кольцевую дорожку, ведущую к дому. Кэмпион, который от «современного» здания ничего хорошего не ждал, был приятно разочарован.
Дом стоял на возвышении, распахнув широкие окна навстречу солнцу, и представлял редкую удачу архитектурной мысли начала ХХ века. С белыми стенами и красной черепичной крышей он не походил на обычную деревенскую усадьбу. В нем ощущалось благородство линий и пропорций. Чем-то он напоминал белую яхту, идущую на всех парусах.
– Францией отдает, – благодушно заметил дядя Уильям. – Заезжайте во двор. Хочу показать вам конюшню.
Они проехали под аркой с левой стороны дома и оказались в мощенном кирпичом дворе, где уже стояло несколько машин. Кроме черного «бентли» Сьютейна, здесь были два маленьких спортивных авто и еще одно – почтенного возраста и необычного вида. Над ним трудился молодой человек в рабочем комбинезоне и кепке. Он улыбнулся дяде Уильяму.
– Опять он здесь, сэр. На этот раз карданный вал.
Юноша равнодушно-вежливо кивнул Кэмпиону и, показав, куда поставить машину, вернулся к работе.
– Вот, понимаете? – начал мистер Фарадей, резко меняя тему. – Все у них тут не как у людей. Это он машину Петри чинит. Парня по прозвищу Носок. Вообще его не понимаю. Хорошо бы узнать ваше мнение.
Они прошли под аркой, и тут тон дяди Уильяма изменился. Кэмпион посмотрел вверх и увидел причину: она шла к ним по дорожке – Хлоя Пай.
На ней были маленький белый купальник, туфли на высоких каблуках и детская панамка. И выглядеть она ухитрилась на все свои сорок с хвостиком. Вне сцены Хлоя тоже старалась перетянуть на себя внимание – черта весьма заметная и у Сьютейна. Тело у нее было молодое и упругое, а возраст выдавало лицо, только не из-за морщин, а из-за количества косметики. Хлоя размахивала длинным ярким шарфом и несла книгу и шезлонг.
Завидя гостей, она остановилась, набросила на плечи шарф и приняла вид игривый и беспомощный.
– Как удачно! – обратилась Хлоя к дяде Уильяму, когда он подошел поближе. – Помогите мне, мой дорогой!
Мистер Фарадей поспешил навстречу, приподнимая кепку, смущенный и неловкий.
– А это кто? – Хлоя Пай успела все разом: похлопала дядю Уильяма по руке, протянула ему шезлонг и дала понять: она ждет, чтобы он представил ей своего спутника.
Кэмпион шагнул к ней. Ее светлые зеленоватые глаза чуть навыкате смотрели на него с разочарованием.
– Все прочие – в доме, – сказала Хлоя. – Работа, работа, ничего, кроме работы. Не поставите ли шезлонг под деревья, мистер Фарадей? Или лучше возле клумбы. Вон там, где эти дурацкие мелкие красные цветочки.
Им не сразу удалось ее усадить и отделаться от упорных попыток завязать беседу, но наконец они вырвались и устремились к главному входу.
– Не верьте им, ни одному слову, ладно?! – крикнула Хлоя вслед. – Они все просто ненормальные. Везде им мерещатся обиды. И скажите там, пусть мне принесут холодной водички.
Передняя дверь была открыта, изнутри доносились звуки рояля. Едва ничего не подозревающий мистер Кэмпион шагнул на крыльцо, как раздался вой, и огромный датский дог, спавший до этого на подстилке в холле, бросился ему навстречу – шерсть дыбом, глаза налиты кровью.
– Гувер! – крикнул мистер Фарадей. – Ну-ка прочь, сэр! На место! Кто-нибудь, заберите пса!
Громовой лай раскатился по всему зданию, и на пороге появилась женщина в белом полотняном халате.
– А ну сидеть, негодник ты мелкий! – выпалила она, спускаясь по крыльцу, и взялась за ошейник большой красной рукой. – Ой, это вы, мистер Фарадей?! Ему пора бы вас знать. Домой, Гувер! Иди к хозяйке.
Говорила она так властно, что Кэмпион даже не удивился, когда огромный зверюга поджал хвост и послушно потрусил в дом.
Женщина спустилась с крыльца. Она была гораздо ниже ростом и плотней, чем показалась вначале. На вид – лет сорок пять, рыжие растрепанные волосы, красное лицо, светлые ресницы. Кэмпион подумал, что никогда еще не встречал столь выдержанной особы.
– Он работает в холле, – сообщила женщина с особенным выражением, словно подчеркивая важность того, о ком шла речь. – Вы не против обогнуть дом и войти через гостиную? Он там с восьми утра, мы даже еще массаж не делали. Я уж тут его подкарауливаю.
– Разумеется. Мы пойдем прямо туда, мисс Финбро, – вежливо отозвался дядя Уильям. – Кстати, вот мистер Кэмпион.
– Мистер Кэмпион? Хорошо, что вы приехали. – В ее голубых глазах появился интерес. – Мистер Сьютейн на вас рассчитывает. Просто безобразие какое-то непрекращающееся. Бедняга, у него и без этих неприятностей забот хватает – он ставит новое шоу. Проходите, мистер Сьютейн вас скоро примет.
Мисс Финбро указала им дорогу жестом, которому повиновался бы и репортер. Кстати, такое бывало, и не раз.
– Выдающаяся женщина, – доверительно шепнул дядя Уильям, пока они обходили дом. – Предана Сьютейну и заботится о нем, как нянька. Да, собственно, так и есть… в смысле она его массажистка. На днях зашел к ним, а она разложила его на матрасе, словно цыпленка ощипанного, и метелит изо всех сил. Генри – это которого мы вчера в театре видели, – так тот прямо боится ее. Да и прочие тоже. Интересно, сможем мы войти?
Дядя Уильям остановился на террасе у высокого французского окна. Здесь тоже играла музыка, но потише, да и ритм был не такой настойчивый, как тот, что доносился из холла. Вдруг музыка резко оборвалась: игравший заметил гостей и невнятно произнес несколько слов, видимо приглашая их войти.
Кэмпион вслед за Фарадеем вошел в большую светлую комнату, которую изначально явно задумали в очень современном стиле, – жемчужно-серые панели, глубокие удобные черные кресла… Теперь же она более всего напоминала детскую, предназначенную для какого-то патологически умного ребенка.
Повсюду стояли раскладные столики, на них высились кипы рукописей, связки обтрепанных бумаг, макеты и целые залежи глянцевых фотографий. На полированном полу посреди комнаты громоздился кабинетный рояль, за которым и сидел музыкант. Выглядел он чуднó. «Еще одна „яркая личность“», – с неодобрением подумал Кэмпион. Исполнитель был очень смуглый, неопрятный, с отдающим синевой подбородком и широкими костлявыми плечами. Переносица его огромного не носа, а клюва начиналась выше, чем обычно бывает, и отделяла глаза друг от друга, словно горный хребет, а мягкое, ленивое выражение лица никак не вязалось со столь энергичными чертами.
Он немедленно опять заиграл – грустную мелодию без начала и конца – и повторял ее и повторял с незначительными вариациями.
Двое других, бывших в комнате, поднялись, когда вошли гости. Высокий худой молодой человек, чей вид можно описать как сомнительный, выбрался из кресла, в котором утопал вместе с кучкой газет, и, не выпуская из руки большой оловянной кружки, сделал шаг вперед. Он встряхнулся, и его помятый шерстяной костюм приобрел некоторое подобие благопристойности. Лицо у него было квадратное с выдающимися красными скулами.
– Привет, дядя Уильям, – сказал он. – А это мистер Кэмпион? Джеймс, увы, сильно занят, ничего не поделаешь. Присядете? Сейчас налью вам пива. Не хотите? Ну ладно, тогда потом. Вы со всеми знакомы?
Голос у молодого человека был приятный, хотя и чересчур мощный, а манеры естественные и располагающие. Волосы он носил зачесанными назад и смазывал их бриолином. Небольшие, глубоко посаженные глаза смотрели внимательно и дружелюбно.
Дядя Уильям умостился в кресле и повернулся к Кэмпиону.
– Знакомьтесь – Носок Петри, – сообщил он таким тоном, каким произносят: «Перед вами очередной экспонат нашей выставки». – Ой, а это Ив. Простите, не заметил вас, моя дорогая.
Он попытался вылезти из кресла, нисколько не преуспел, и девушка сама подошла пожать ему руку. Сестра Джимми Сьютейна, решил Кэмпион. Большего семейного сходства он еще не встречал. На вид лет семнадцать-восемнадцать, брови дугами, как у брата, и такие же глубоко посаженные печальные глаза. И врожденной грацией девушка обладала почти в той же мере, что и брат, вот только взгляд у нее был недовольный и обиженный, губы надутые. Поздоровавшись с гостями, Ив тут же удалилась в уголок и сидела там тихонько, съежившись, будто хотела спрятаться внутри своего простого хлопкового платья.
Носок оглянулся.
– Позвольте вам представить Сквайра Мерсера, – сказал он. – Мерсер, бога ради, остановись на минутку и поздоровайся.
Человек за роялем улыбнулся и кивнул Кэмпиону, но его пальцы не остановили свой бег по клавишам. Улыбка сделала его вполне симпатичным и даже обаятельным, и в глазах – не темных, какими им следовало быть, а светло-серых – мелькнул интерес.
– Мерсер у нас чертов гений, – объявил Петри, плюхаясь в кресло прямо на газеты.
Он задрал здоровенную ножищу на подлокотник, облившись при этом пивом, и выставил на всеобщее обозрение лодыжку в сморщенном носке. Казалось, ему неловко за безразличие Мерсера.
Кэмпион нашел стул и сел.
Петри с улыбкой обратился к нему:
– То лихорадочная деятельность, то «гори оно все огнем», – вот так он и живет. Что скажете о последних событиях? Успели обдумать?
Из угла раздался тяжелый вздох.
– Неужели нужно снова это обсуждать? – запротестовала Ив Сьютейн. – Всякие мелкие дрязги, глупости, которые ничего не значат. Такая ерунда.
Петри поднял брови.
– Вот ты, значит, как думаешь, крошка? – усмехнулся он. – А Джеймса это угнетает, можешь не сомневаться, и вредит его репутации. Пять лет я его агент и точно знаю: неприятности идут изнутри, Кэмпион. Вот что скверно. Мерсер, тебе непременно надо долбить свой занудный мотивчик?
Композитор довольно улыбнулся.
– Похоронный марш для мертвого танцора, – заявил он. – «Танец плакальщиков». Мне нравится.
– Кто бы сомневался. А на меня ты тоску нагоняешь.
– Так уходи, – неожиданно злобно отозвался Мерсер, и остальные даже вздрогнули.
Петри покраснел и пожал плечами:
– Да ладно, играй.
– И буду.
И Мерсер забренчал дальше. Вид у него опять стал спокойный и довольный. Он снова был в своем собственном, особом мире.
Петри повернулся к Кэмпиону.
– В «Корнете» есть статейка, – сообщил он. – И в «Санди морнинг». Гляньте.
Носок достал бумажник, которого устыдился бы даже нищий, и вынул оттуда две потрепанные вырезки.
Кэмпион стал читать.
Заголовок «Корнета» гласил: «Чеснок для звезды».
В мире театра кровная вражда не редкость. Стоит звезде, не важно какой величины, утратить популярность, легко найдутся люди, желающие и способные ей на это указать. Среди подношений, переданных вчера на сцену актеру некоего театра в Вест-Энде, был небольшой букетик белых цветов. Актер взял их и поднес к лицу. Только давняя привычка контролировать свои движения помешала ему сразу же отшвырнуть букет: белые цветочки оказались диким чесноком. Кто-то невзлюбил звезду и нашел способ изящно об этом сообщить.
«Санди морнинг» трактовала эпизод несколько иначе.
Он танцевал со слезами на глазах?
Что же за шутник на трехсотом представлении «Старого Ворчуна» передал Джимми Сьютейну букет дикого чеснока? Вряд ли это намек на его мастерство танцора. Волшебные ноги Джимми порхают и без подобных стимулов. Быть может, кто-то из-за него прослезился и решил так ему отплатить?
– Я смогу что-нибудь разузнать, только когда ребята вернутся в редакцию, – сказал Петри, убирая вырезки. – Но вы сами видите: кто-то уже успел им сообщить. Джеймс рассказал этому болвану Блесту про цветы после представления; в газеты новость уже не успела бы просочиться. Остаются Генри, вахтер Ричардс – они вне подозрений, – ну и, конечно, тот, кто прислал цветы. – Петри подумал. – Газетчикам передали по телефону. Из любой другой газеты непременно позвонили бы проверить, а эти готовы печатать всё подряд. В «Корнете» не названо имя, а в «Санди морнинг» ввернули комплимент, чтобы избежать обвинения в клевете… Хотя плевать им на подобные обвинения. Если они судятся меньше пяти раз в неделю, так думают, что их газетке не хватает перца.
Носок поморщился и налил себе пива из стоявшей за креслом бутылки.
– Может, все это ерунда, но чертовски вредная, – продолжил он. – Если бы неприятности шли извне, я предположил бы, что действует какой-то несчастный псих, из тех, кто преследует актеров, пока его не поймают и не посадят, но тут пакостят свои, а значит, налицо злой умысел, и это уже не смешно.
Мистер Кэмпион склонен был согласиться. Он опять ощутил интерес к делу. Носок Петри казался олицетворением практичности и здравого смысла.
– А у Сьютейна есть враги? – поинтересовался Кэмпион.
Мерсер бросил играть.
– У Джимми? Нет, его все любят. А с чего бы не любить? Я и сам его люблю, но не любил бы, не будь он славным парнем. – Мерсер произносил слова так невнятно, что смысл речи едва улавливался.
Кэмпион с любопытством взглянул на него, подозревая в его словах сарказм, и удивился. Серые глаза смотрели на него совершено серьезно. Кэмпион понял: Мерсер редкий в современном мире человек, который умеет выражаться буквально, без подтекста. Лицо его было безмятежно, и сказал он лишь то, что думал.
Носок улыбнулся в кружку, а потом поймал взгляд Кэмпиона.
– Не все так просто, Мерсер, – заметил он скорее заботливо, чем снисходительно.
Человек за роялем продолжал играть, вполне довольный и спокойный.
На порог упала чья-то тень, и дядя Уильям резко выпрямился.
– Про воду забыли, – виновато выдавил он, а Петри застонал.
Вошла Хлоя Пай, демонстрируя прекрасную фигуру и скверное настроение. Отвернувшись от Кэмпиона и дяди Уильяма, который с большим трудом выбрался из кресла, Хлоя жалобно обратилась к Ив:
– Я вас не очень затрудню, если попрошу стакан холодной воды? Я там чуть не испеклась.
– Конечно, Хлоя. Сейчас попрошу. – Ив нажала кнопку звонка на стене. – Кстати, познакомьтесь, это мистер Кэмпион. А дядю Уильяма вы знаете, да?
Мисс Пай смотрела на гостей с неприкрытой враждебностью. Она сердито поджала губы, и Кэмпион, к своему изумлению, увидел в ее глазах настоящие слезы.
– Мы встретились на дорожке, – бросила она и, повернувшись к Кэмпиону спиной, облокотилась на рояль и завела беседу с Мерсером.
Кэмпиона ее странная выходка слегка потрясла. У него не было опыта общения с дамами за сорок, которые одеваются и капризничают словно маленькие девочки. Он почувствовал себя слишком взрослым и беспомощным.
На звонок явился лакей неожиданно солидного вида, и его послали за водой.
Когда воду принесли, мисс Пай приняла стакан с видом скромницы.
– Не люблю доставлять людям хлопоты, – заявила она, сделав большие глаза, – но бедненькой Хлое так хотелось пить… А теперь ей хочется сесть возле пианиста. Сквайр, дорогой, подвиньтесь. Что вы мне сыграете?
Мерсер покорно подвинулся, – к облегчению Кэмпиона, ожидавшего небольшого взрыва. Композитор был не в восторге, но и ссориться не хотел. Дама поставила стакан и положила руку ему на плечи.
– Сыграйте что-нибудь из старого, – попросила она. – Из того, что вас прославило. «Третий в толпе». Всякий раз, как слышу, до сих пор непременно плачу. Сыграйте «Третий в толпе».
Глядя на нее совершенно бесхитростно, Мерсер произнес:
– Но я не хочу, чтобы вы плакали.
Он вновь заиграл свой мотивчик, который уже действовал и на железные нервы Кэмпиона.
– Не хотите? Какой вы милый. Тогда – «Ожидание». Эта песня напоминает мне счастливые солнечные дни в Провансе. Или – «Теперь все равно». «Теперь все равно» – гениальная вещь, просто гениальная.
Мерсер, слушавший похвалы без удивления или смущения, заиграл рефрен песни, несколько лет назад завоевавшей уши непритязательных меломанов. Он исполнял мелодию с некоторой иронией, но без насмешки, а доиграв, задумчиво кивнул и сказал:
– Одна из лучших моих вещей для театрального органа. Настоящий vox humana[224]224
Человеческий голос (лат.) – один из регистров органа.
[Закрыть].
– Не нужно ее коверкать, – запротестовала Хлоя. – Она очень эротична, или как там это называется… От нее прямо в животе холодеет.
– И даже если кого-то от нее затошнит, – подхватил Петри, – вы чертовски правы, мисс Пай.
– Ой, Носок, вы здесь, мой дорогой! А я думала, просто кучка старого тряпья в кресле. Не встревайте. Мы тут тихонько наслаждаемся. Сквайр, сыграйте еще что-нибудь.
Ив поднялась:
– Через полчаса – ланч, если его опять не отложат. Пойду окунусь.
Все так же горбясь, она вышла из комнаты, а Хлоя проводила ее взглядом.
– На Джимми похожа, но совершенно никакого полета, – усмехнулась она. – И личико какое-то куцее. Сквайр, хочу сыграть вам одну вашу вещь, которую вы наверняка забыли. Уберите руки.
Хлоя придвинулась к нему и начала играть почти забытую мелодию. Кэмпион припомнил, что она была популярна на рубеже двадцатых. И название песни вспомнил: «Девушка-кувшинка».
– Дурацкое старье, – бросил Мерсер, слегка рассердившись.
– Нет, вы послушайте! – не унималась Хлоя.
Она заглядывала Сквайру в лицо и играла – отвратительно, резко беря аккорды и немилосердно растягивая сентиментальные пассажи. Хлоя исполнила всю песню целиком, включая припевы. Мерсер, казалось, уже смирился, но, когда она закончила, аккуратно ее отодвинул и вернулся к своей недосочиненной мелодии.
Мисс Пай подошла к Носку и уселась на подлокотник его кресла. Судя по тому, как усердно она игнорировала Кэмпиона и дядю Уильяма, обида у нее еще не прошла. Носок притянул женщину к себе на колени.
– Какая гадкая девочка, – сказал он, вкладывая в эти слова много чего: и что он-то человек взрослый, и что она плохо себя ведет, и хотя она старше его лет как минимум на десять, но все равно лапочка, и он ее прощает. – И такая непосредственная, – продолжал Носок. – Только вчера мы с вами познакомились, а сегодня вы уже бродите здесь в купальном костюме.
Мисс Пай выпуталась из его объятий и опять села на подлокотник.
– Грубиян, – бросила она. – С Джимми мы давние приятели, а вас я тоже видела в театре.
– Это не оправдание. – Носок шутил лишь отчасти, так что сцена вышла слегка натянутая. – Вы сейчас говорили с мистером Мерсером, композитором, который у нас холостяк и женоненавистник. Вас он впервые увидел вчера. Если будете действовать слишком напористо, у него может подскочить давление.
Хлоя рассмеялась. Она радовалась совершенно по-детски.
– Правда, Сквайр?
– Что? Простите, я не слушал.
– У вас из-за меня подскочит давление?
Мерсер порозовел, и странно выглядело его смуглое лицо с прилившим к щекам румянцем.
– Не думаю, – беспечно обронил он и заиграл громче.
У него наконец родилось продолжение для мотива. Это полностью его захватило, а все остальные испытали огромное облегчение.
Настроение у мисс Пай вдруг моментально переменилось: теперь она была полна достоинства. Дядя Уильям, смотревший на нее с растущей тревогой, успокоился.
Изящным шагом Хлоя переместилась к окну.
– Прелестное у Джимми поместье, правда? – проронила она. – По-моему, окружение очень действует на человека. Он утрачивает свою былую joie de vivre[225]225
Жизнерадостность (фр.).
[Закрыть]. Миссис Сьютейн идет. Бедная женщина, наверное, к вам ко всем до сих пор не привыкла. Сколько они уже женаты? Семь лет? Мне она нравится. Простая душа.
На дорожке раздались шаги, и мистер Кэмпион встал, чтобы поздороваться с хозяйкой дома – единственной женщиной, о которой Хлоя Пай хотя бы раз в жизни высказалась благосклонно.
Тот миг Кэмпион запомнил навсегда. Он помнил даже текстуру ткани на подлокотнике, на который оперся рукой, вставая из кресла. Помнил очертания больших кучевых облаков в арке окна и помнил – скорее всего, предвзято, – каким выглядел сам: высокий, неуклюжий, с глупой улыбкой.
Начиная с этой минуты Кэмпион не мог доверять своим воспоминаниям – об остатке дня и последующих сумбурных неделях, – но притом отлично помнил миг, когда в гостиную поместья Белые Стены вошла миссис Сьютейн. Помнил, потому что тогда впервые сдал позиции стороннего наблюдателя, оставил твердую почву беспристрастности и шагнул в водоворот, и его подхватило, закрутило и понесло.
Линда Сьютейн вошла медленно, словно стесняясь. То была невысокая женщина с золотистой кожей и темными волосами, не очень красивая, неброская, но молодая, нежная и, самое главное, естественная. С ее приходом мир вернулся в свои берега, по крайней мере для мистера Кэмпиона, у которого уже голова кружилась от общения с творческими личностями.
Линда церемонно его приветствовала – голос у нее был приятный – и извинилась за то, что ланч задерживается.
– Они еще не закончили. Мы не решились их прервать. Да и потом, в столовую все равно не войти: там рояль у дверей.
Носок вздохнул:
– Боюсь, миссис Сьютейн, мы вносим в ваш дом беспорядок.
Он говорил искренне, и то был первый намек, который получил Кэмпион о любопытном статусе Линды Сьютейн среди выдающихся личностей, составлявших окружение ее мужа. Обе стороны объединяла дружба, основанная на взаимном уважении, но разделял неодолимый барьер: видовые различия.
– Я только рада, – откликнулась Линда, хотя могла бы сказать, что уже привыкла.
Она села рядом с Кэмпионом и, нагнувшись к нему, заговорила:
– Вы приехали разобраться с нашими неприятностями? Очень мило с вашей стороны. Надеюсь, вы не подумаете, что мы тут все неврастеники, но такие вот мелочи очень сильно досаждают. Случись настоящая беда, понятная, можно как-то смириться и пережить. Носок показал вам вырезки? Не упоминайте о них при Джимми. Он сразу сердится, а сделать все равно ничего нельзя, пока газетчики не появятся в редакции.
В разговор вмешалась Хлоя.
– Ой, только не говорите, что намерены снова это обсуждать, – жалобно протянула она. – С момента, как я сюда приехала, одно слышу: преследование, злые розыгрыши, кто-то издевается над Джимми. Дорогая, не расстраивайтесь вы из-за ерунды. С актерами всегда так. Вечно им кажется, что кто-то жаждет их крови.
Мистер Кэмпион посмотрел ей в лицо, слишком помятое для такого молодого и ухоженного тела, и испытал сильнейшее желание по этому лицу ударить. Побуждение было столь резкое, что его передернуло.
Линда Сьютейн улыбнулась:
– Возможно, вы и правы. Мистер Кэмпион, давайте я покажу вам наш цветник.
Она повела его через террасу в настоящий традиционный английский сад – с живой изгородью из подстриженного стеной тиса и полный фиалок и душистых пионов.
– Я и позабыла, что Хлоя здесь, нехорошо с моей стороны. Конечно, ей эти разговоры неинтересны, но кто-то же должен вам обо всем рассказать, чтобы вы не тратили свое время понапрасну. В нашем доме очень трудно делать дела вовремя и как полагается, а теперь, когда они работают над новым шоу «Через край», стало еще хуже. Понимаете, у «Ворчуна» очень большой успех, и Джимми с Туфелькой ни за что его не бросят. У них был контракт на постановку «Через край», и в итоге они заключили с Мейерсами соглашение: Джимми занимается постановкой шоу и берет на себя коммерческие вопросы, а они взамен освобождают его от участия. К сожалению, переговоры заняли так много времени, что Джимми теперь запаздывает с постановкой. Сейчас он занимается с ведущими актерами. Поэтому не смог вас сразу принять. Репетировать приходится в холле – там лестница, которая им как раз подходит. В прошлом году Джимми заказал такую же для «Хлопковых полей». Я вам все это рассказываю, – торопливо пояснила она, – потому что у нас такой кавардак, вы еще решите, что мы тут сумасшедшие.
Кэмпион серьезно кивнул. «Интересно, – подумал он, – сколько же ей лет и как она жила до того, как вышла замуж?»
– Многое становится понятно, – кивнул он. – А что вы думаете о неприятностях в театре? Или вас лично они не затрагивают?
Линда слегка удивилась.
– Я же не посторонняя, – сказала она с холодком. – Может, мы немало нафантазировали. Решили, что между этими событиями есть связь, а ее вовсе нет. Однако происходит много неприятных вещей. Например, в саду у нас по ночам бродят какие-то люди.
Кэмпион посмотрел на нее очень внимательно.
Она говорила совершенно буднично, никакого намека на нервозность в голосе не было.
Линда поймала его взгляд и вдруг рассмеялась.
– Смешно, правда? Не знаю, то ли я слишком часто остаюсь одна, то ли заразилась от актеров чрезмерной впечатлительностью. Но в саду по ночам точно кто-то ходит. По утрам я вижу примятую траву, а под окнами – следы. Прислуга нервничает, и я сама слышала в кустах какой-то шепот и хихиканье. Понимаете, раньше, когда был жив мой дядя и я приезжала к нему в гости, мы могли просто попросить местного полицейского, и он бы понаблюдал, но теперь такие вещи делать нельзя. Когда успех человека зависит от его репутации, мы даже самые простые меры не можем себе позволить – из боязни, что люди узнают, извратят факты, нагородят небылиц. Остается молчать и надеяться, что все это нам показалось. А с Джимми, когда он нервничает, нелегко. Он уже думает, что над ним какой-то злой рок навис, – тоскливо закончила Линда, и Кэмпион отвернулся.
– Все так неопределенно, – сурово произнес он. – Мерсер утверждает, что у Сьютейна нет врагов.
Линда задумалась.
– Может, и так, но, будь у Джимми враги, Мерсер бы не заметил. Он же гений.
– Гении настолько ненаблюдательны?
– Нет, но они народ избалованный. Мерсеру никогда не приходилось думать о чем-либо, кроме своей работы, да он и пытаться не станет. Вы пока не со всеми познакомились. Когда познакомитесь поближе, будете их знать гораздо лучше, чем они вас.
– Вы о чем? – Кэмпион опешил.
– Это ведь актеры, понимаете? Все они немножко нарциссы. Очень стараются подать себя, им некогда подумать о других. Не потому, что они зациклены на себе, у них просто нет времени. – Линда помолчала, с сомнением глядя на собеседника. – Вряд ли вы сможете нам помочь, – неожиданно заявила она.
– Почему? – Кэмпион изо всех сил старался не выдать своего раздражения.
– Вы человек умный, но вряд ли опытный.
– Как вас понимать? – Он и сам удивился, что его так задели ее слова.
Линда казалась смущенной.
– Я не хотела вас обидеть. Есть два сорта понимающих людей. Одни начинают с того, что изучают возможные подводные камни и тщательно их обходят. А другие спотыкаются, встают – и потому только про них узнают. И те и другие приходят к одинаковым выводам, но смотрят с разных ракурсов. Вы много чего видели, но сами не делали, и потому все эти люди покажутся вам эгоистами.
Мистер Кэмпион с изумлением взирал на миниатюрную женщину. Ответив ему робким взглядом, она продолжила:
– В такой неприятной ситуации поневоле становишься грубым и излишне прямолинейным. Понимаете, я напугана. Помогите нам, если можете, и простите меня. – Линда говорила тихо, извиняющимся тоном.
И Кэмпион едва ее не поцеловал. Он был к этому настолько близок, что лишь в последний миг объединенные усилия здравого смысла и врожденной робости заставили его отступить.
Он смотрел на Линду, сам поражаясь своему дикому порыву. Кэмпион видел ее непредвзято – маленькая смуглая девушка с золотыми искорками в глазах и большим ртом. И тут же в голову ему ударила мысль, что умнее всего было бы вернуться в Лондон и забыть о существовании четы Сьютейн.
И конечно, он так и поступил бы, не случись это убийство.
