Текст книги "Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Стюарт Макбрайд,Арнольд Беннет,Шахназ Сайн,Стив Кавана,Эми Шаумберг,Марк Биллингхэм,Рейми Джеймс,Кристофер Триана,Колсон Уайтхед,Лиз Ньюджент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 192 (всего у книги 341 страниц)
Насколько Фредди запомнилось, ограбление Лайнус придумал в Сент-Огастине.
– Думать о чем-то одном было не в его характере, – пояснил он Карни. – У него была куча идей – сегодня это, завтра то.
Сделать кнопку «стереть» на печатной машинке, выпустить специальную крышечку для пузырьков с пилюлями, чтобы маленькие дети не могли их открыть. Наркоманская молва сообщала, кто из докторов по доброте душевной выписывает рецепты на морфин и в каких аптеках без вопросов продают иглы – что, если бы существовали «Желтые страницы для нариков» с перечнем всех недобросовестных и недалеких врачей и аптек? Планы были завиральные, изобиловали огрехами, Лайнус рассказывал о них один раз и больше не вспоминал. Ограбление – другое дело.
– Он несколько раз заговаривал об этом плане, всю обратную дорогу крутил его в голове. Мы тогда уже были как братья, – пояснил Фредди.
Карни воспринял эти его слова как оскорбление – чем они, впрочем, и были; Фредди обрадовался, что удалось задеть брата. Когда они в последний раз общались вот так, только вдвоем? Как в прежние времена. И сейчас, и тогда говорил в основном Фредди. Если молчание затягивается, начинаешь
думать о разном. Фредди рассказчик, Карни его напарник, слушатель-простак. Долгое время это срабатывало.
Передняя дверь «Мебели Карни» была заперта. Жалюзи на окне кабинета, смотревшем в торговый зал, закрыты. Кабинет превратился в капитанскую каюту на субмарине: как в фильме об американских подводниках времен Второй мировой «Идти тихо, идти глубоко». Мир не ведает, что происходит там, в темноте, а те, кто ниже, не видят того, что наверху.
Погружаться под воду Фредди выпало не впервой. Те периоды, когда его изгоняли из приличного общества, начиная с тех пор, как он три года назад очутился в «Гробницах», он сравнивал с субмариной: его любимая аналогия. Железные шконки, встроенные в серые стены камеры, напомнили ему кубрики для экипажа в «Путешествии на дно моря», хотя в тех и людей было меньше, и не кишели крысы. Четыре шконки на шестерых. Фредди свернулся калачиком на бетонном полу, пропитавшемся мочой. Сорок восемь часов в каталажке едва его не сломили. Его до сих пор терзали кошмары, полные полузабытой жути: тараканы ползут к нему в ухо, будто там клуб «Коттон» для насекомых, в мерзкой столовской овсянке плавает белый червяк, корчится на его языке.
Всю свою жизнь Фредди слышал о Манхэттенской городской тюрьме от ребят, по глупости туда угодивших. Фредди никогда не понимал идиотов, хвалившихся, что отбывали срок, – к чему на весь свет объявлять о своем скудоумии? А потом попался и сам. Оказалось, там еще гаже, чем рассказывали. В первый же день, когда Фредди стоял в очереди в столовке, охранник огрел его дубинкой по башке. Фредди пошатнулся и рухнул на грязный пол. И годы спустя просыпался со звоном в ушах. За что? А он не услышал, как его позвал надзиратель. Покачиваясь, Фредди прошел с подносом и уселся за стол, чтобы отужинать засохшей копченой колбасой и плесневым хлебом. Через два стола от него какой-то облом откусил другому заключенному мочку за то, что тот не отдает кетчуп. Еда всюду была паршивая.
Позже, в камере-кубрике, Фредди перестал гонять крыс – ночью они резвились, – потому что сокамерник предупредил его: «Будешь их бить, они будут кусаться».
Карни он не рассказывал про эти два дня, и уже не расскажет. Фредди попросил Лайнуса внести залог, потому что слушать нотации у него не было сил. Лайнус не упрекнет его, дескать, сам виноват, нечего было жрать курицу с Бизом Диксоном (можно подумать, кроме Биза, у него нет знакомых жуликов). Лайнус не скажет: сам виноват, нечего было хамить копам, когда те брали Биза (как будто можно вопреки своей природе не нагрубить полицейскому).
Лайнус внес за него залог, остаток выходных перед Днем труда они отмечали ромом и косяками, и так им это понравилось, что они не останавливались всю следующую неделю, и еще одну. Лайнус и Фредди и до «Гробниц» были друзьями, но арест подтвердил: оба они матросы и несут одну и ту же дурную вахту. Погружение! Погружение! В илистый наркотический морок. Потом перешли на другую подводную лодку, в квартиру Лайнуса на Мэдисон: военный корабль «Кутеж».
– Жаль, что тебя схватили, – сказал Карни, раздвинул створки жалюзи и оглядел Сто двадцать пятую. Никого.
– Ты тут ни при чем, – ответил Фредди.
Остаток той осени и зимы выдался невнятный. Лайнус нанял адвоката, дело закрыли. Чаще всего Фредди ночевал у Лайнуса на диване в гостиной, а когда истек срок аренды квартиры, перебрался к Лайнусу насовсем. Проснувшись, они паслись в Гринвич-Виллидж и на Таймс-сквер, укуривались, потешались над телесериалами, торчали в кинотеатрах, время от времени что-нибудь нюхали, по вечерам, движимые силой похоти, шныряли по различным кофейням, коктейль-барам и подвальным оазисам. Гадили на стены домов, спали до полудня. Если Фредди случалось снять девочку, студентку или упившуюся машинистку, Лайнус в нужный момент исчезал. На следующий день Фредди, точно по волшебству, объявлялся на диване, когда Лайнус выходил в гостиную в своей нелепой пижаме – такую впору архиепископу – или возвращался с задания ближе к вечеру с пакетом пончиков. Они отлично ладили.
Иногда они с Лайнусом ездили в Джерси на его «шеви два-десять», играли на скачках в Гарден. Лайнусу на паях с другими принадлежал чистокровный скакун по кличке Горячий Кубок, подарок на день рождения от двоюродного деда Джеймса: в их роду все увлекались дерби, и он считал, что мужчина не может называться мужчиной, если у него нет скакуна. Но Горячий Кубок, невзирая на благородное происхождение – в кругах заводчиков его отец, Общий Кончик, слыл производителем чемпионов, – на треке терялся, становился унылым и вялым. Словом, как и его хозяин, Горячий Кубок был хорошей породы, хорошего воспитания, но при том совершенная бестолочь.
Эти и прочие эскапады оплачивало семейство Ван Вайк; во вторую пятницу месяца оно присылало чеки, если Лайнус исполнял скудные обязанности, подобающие его положению: появлялся ухоженный и прилично одетый на семейных сборищах и светских приемах; наведывался в юридическую контору «Ньюман, Ширз и Уиппл» подписать, что скажут. Рады вас видеть, мистер Ван Вайк. «Бессмысленное занятие, – говаривал Лайнус, – и все равно не успеваешь». Парадные костюмы он держал у родителей дома, напяливал эту униформу для работы, а после менял на одеяние битника.
Однажды Лайнус отбыл на празднование девяностошестилетия бабушки и не вернулся. Через три дня позвонил из лечебницы «Журчащий ручей» в Коннектикуте: едва он вышел из лифта, как родные его схватили и отвезли на очередной курс психологической помощи. Фьють! Периодически Ван Вайки похищали блудного сына и раз за разом отправляли в лицензированные учреждения, на архипелаг ментальной перенастройки, острова которого усеивали территорию трех штатов. В первый раз Лайнус надолго загремел в психушку еще в Принстоне.
Без Лайнуса в квартире на Мэдисон-авеню было тесно и тихо. Некому было засунуть мусор в коридорный мусоропровод, посмеяться над выкрутасами Фредди, когда тот передразнивал белых из телевизора. Общение с Лайнусом напоминало Фредди былые деньки, когда они бесились с Карни. Тетя Нэнси умерла, дядя Майк бог знает где шлялся, мать работала в больнице по две смены подряд, Педро уехал во Флориду: мальчишки оказались предоставлены сами себе и проказили дни напролет. А потом вернулся Большой Майк, забрал Карни, и все закончилось.
Вскоре Фредди, разглядывая ковер в гостиной у Лайнуса, размышлял о своих ошибках, недавних и не то чтоб недавних. Гребаная пелена упущенного времени. Периоды приятного, но бесцельного шатания, подпольные лотереи для убийц, недолгий, но судьбоносный арест. Ограбление отеля «Тереза», стволы и громилы, которых оно принесло в его жизнь. Черная вода его мыслей затопила отсек субмарины, Фредди выбрался наружу и задраил люк… но потом опять испугался и посмотрел вниз…
Две недели Фредди вздыхал и шаркал по комнате, потом воспринял похищение Лайнуса как знак от Иисуса, или Бога, или Верховного Незнамо Кого: ему следует измениться. Он решил завязать. Снял себе квартирку в Адской кухне на Сорок восьмой улице, двумя этажами выше китайской забегаловки. У Лайнуса были лечебницы; Фредди пытался взять себя в руки, устраиваясь на честные работы, одну за другой. Как фраер какой. Или монах, выполняющий черную работу, дабы что-то там доказать пустующим небесам. Расставлял на полках товар в «Гристидиз» на Лексингтон, сидел за кассой в магазине грампластинок «Черный ас» на Салливан, продавал кроссовки в спортивном магазине на Фултон-стрит в гребаном Бруклине. Из этих трех «Черный ас» был лучше всего в смысле знакомств с девицами.
– Я канал под Рэй-Рэя, – пояснил Фредди брату. – Делал скучную работу, не поднимая головы. – Как когда Карни учился в колледже и Фредди не мог выманить его из дома. – Я так завидовал, когда ты говорил, что не можешь пойти погулять, – сказал Фредди. – Я был совсем один. И когда ты наконец окончил колледж, у тебя уже что-то было.
А Фредди что предъявить после всех этих ночей?
Он засел за книги. Не за учебники, а за дешевые романы – «Странные сестры», «Кровавая суббота», «Имя ей – Иезавель». Обычно в них не спасался никто, ни виновные (убийцы и воры), ни невиновные (сироты, похищенные на автобусных станциях, библиотекарши, завлеченные в мир порока). Каждый раз Фредди думал, что всё у них образуется. Но не образовывалось, и он каждый раз забывал этот урок, едва захлопывал книгу. И с оптимизмом брал следующую с вращающихся проволочных стеллажей. Романы помогали убить время, как телик из ломбарда и очередная девица в помятой юбке. Его тип? Едва отогнать мрак.
Время от времени он заглядывал к тете Милли, и она хвалила его здоровый вид. «У тебя появилась подружка и ты с нею счастлив?» Забегал Фредди к Карни и племянникам, но о своей честной жизни не распространялся, как прежде молчал о нечестной. Ему нравилось, когда Мэй и Джон называли его «дядей Фредди», как будто знали его тайную натуру.
– Но я спрашивал, как ты живешь, – возразил Карни, – а ты всегда отвечал: «Занимаюсь своими делами». Почему ты мне ничего не сказал?
– Я занимался своими делами, – ответил Фредди. – Их поэтому так называют.
Миссия: появиться вновь, когда все наладится. Фредди воображал, что его об этой поре известит долгий гонг, такой, чтоб от звона голуби содрогнулись. И перепугалась половина манхэттенского Вест-Сайда. Теплыми вечерами он курил трубку на пожарной лестнице, выходящей на Сорок восьмую, выпускал дым, металлические подмости служили ему перископом, в который была видна бурлящая сонно река Гудзон, в проигрывателе лаял и блеял саксофон Орнетта Коулмана, выжимая предсмертные хрипы из растерзанной глотки города. В уединении брат Карни вынашивал честолюбивые замыслы – начать собственное дело, остепениться с какой-нибудь славной леди. Теперь же, стоило Фредди остановиться, подумать об этом, и он терялся: он знал лишь, что больше не хочет быть тем, кем был. Перелезть через подоконник, перевернуть пластинку, вернуться к перископу. Обозреть горизонт.
Кончилось тем, что Фредди столкнулся с Лайнусом у кафе «Шо?» – и они подрядились в очередной рейс, корабль их погрузился в черную воду, точно мир и не знал их.
Через месяц Фредди вновь обосновался у Лайнуса на диване. Лайнус к тому времени уже плотно сидел на игле и кололся каждый день. Фредди разве что время от времени нюхал, но, поскольку насмотрелся на конченых наркоманов, употреблял с опаской. Как-то раз – они в два часа ночи ехали на метро в Верхний Манхэттен – Фредди рассказал Лайнусу о Майами Джо и славных деньках, когда они кочевали по гарлемским кабакам. Об ограблении и убийстве Артура он умолчал – как и о том, что Майами Джо похоронили не то чтобы как викинга в парке Маунт-Моррис, однако упомянул, что Флорида, похоже, местечко отпад, судя по тому, как рассказывал о ней бандит.
– Ты ни разу там не был? – спросил Лайнус.
На следующий день они отправились в путь. Новая субмарина, обязанности те же самые. Четыреста метров – и запираем. Подводная лодка Фредди побывала везде, где он был отрезан от жизни нормальных людей, – в городской тюрьме, болталась с приятелем в пузыре разврата. Теперь вот в бордовом «шеви два-десять» 1955 года выпуска погружалась в коварные бездны юга Джима Кроу, как презрительно называли чернокожих. Держись подальше от их сонаров, не издавай ни звука.
Путешествие на юг выдалось замечательным. Они держались больших городов: тому, у кого зоркий глаз, там проще добыть наркоту. «В том, что касалось дури, Лайнус был чисто индейский следопыт». В Сент-Огастине пришлось побегать: пробили колесо.
– Старейший город Америки. Его основали какие-то испанские чуваки аж в тысяча пятисотых. Эта дата на всех сувенирах.
Старик из автомастерской оказался душкой, мигом все починил, но впервые за долгое время день выдался солнечный, и они решили заночевать в мотеле «Конкистадор» и несколько дней отдохнуть на привале.
Лайнус снял номер, Фредди по традиции, сложившейся за время пути, ждал в машине. В мелочной лавке через дорогу Фредди купил дешевые плавки и бомбочкой прыгнул в бассейн. Жена управляющего вылетела из кабинета, размахивая гнутой палкой для штор, и велела «этому ниггеру» убираться. На следующее утро, когда Фредди и Лайнус пошли завтракать, бассейн был сухой как спичка.
– Какая все-таки сволочь! – возмутился Лайнус.
Он хотел позвонить в полицию или в газеты. У его родни есть знакомые на Си-би-эс в Нью-Йорке.
Очнись, сказал ему Фредди. Но из города они не уехали, а сняли меблированное бунгало в четырех кварталах от пляжа. Видок у обоих был запущенный. Чтобы объяснить, почему она сдала бунгало таким странным типам, владелица сообщила, что ее сын сбежал в Сан-Франциско. «Слушай, погода была лучше, небо выше». Бармен в баре для негров на Вашингтон приторговывал наркотой. Они решили перезимовать в Сент-Огастине.
Днем они передавали друг другу мухобойку и играли в кункен, вечером брали что-то из ограниченного меню и всегда ложились не на голодный желудок.
Фредди смутно припомнил, что, кажется, прошлым летом в новостях сообщали о расовых беспорядках. Оказалось, Сент-Огастин точнехонько в эпицентре борьбы за права чернокожих.
– Если б я знал, – сокрушался Фредди, – я сказал бы Лайнусу, поехали дальше, и черт с ней, с пробитой покрышкой. Мальчишки лет четырнадцати-пятнадцати устроили в «Вулворте» сидячую забастовку, а судья их упек на полгода в исправительную школу. Каких-то чуваков избили за то, что они протестовали против митинга ку-клукс-клана, – шерифы арестовали их за то, что их же избили! Однажды вечером сидим, пьем пиво в баре, а мимо нас по улице нагло прет ККК. Я из Нью-Йорка, я такой хрени сроду не видел. Неужели тамошние ниггеры действительно так живут? По городу рыщет ККК, и никого не колышет? – Фредди вздохнул. – Сейчас куда ни пойдешь, наткнешься на беспорядки.
Конференция христианских лидеров Юга мутила воду всю зиму, как и Национальная ассоциация содействия. Однажды на улице белые копы приняли Фредди и Лайнуса за студентов участников акций протеста, хотя их парочка скорее смахивала на оборванцев. «Уймись, дядя, – сказал Лайнус продавцу продуктового магазина, попросившему его уйти. – Я всего лишь хочу купить ингредиенты для коктейля».
Но последней каплей стал грядущий визит Мартина Лютера Кинга. Белые копы, Кинг, ККК.
– И я сказал: «Лайнус, пора валить». Он такой: «Не вопрос» – все равно родители перестали давать ему деньги, так что придется вернуться в Нью-Йорк и сплясать перед ними. – Вдобавок бармена из их бара арестовали за растление малолетних, пока-пока, косячки. Фредди проверил прогноз погоды. В Нью-Йорк вернулось тепло. – Я тогда мутил с воспитательницей детского садика, милая, но что поделать – с матушкой-природой не поспоришь.
Уже в Джорджии Лайнус придумал план.
– Я тогда рассказал ему про историю с «Терезой», – пояснил Фредди.
– Всё? И про Майами Джо в ковре?
– Мы были как братья. Я рассказывал ему все. – Фредди даже не извинился. – Он расспрашивал меня: как вы узнали, кто в этот вечер дежурит? Как поступили с лифтером? В общем, он обдумывал это дельце. Решил ограбить своих родителей, прямо зациклился на этом. Кто знает, что это для него значило, – то ли хотел им нагадить, то ли деньги были нужны, то ли нервы себе пощекотать. Они ему задолжали. И никаким пособием этот долг не покроешь.
– Ты во Флориде виделся с Педро? – спросил Карни.
– Как-то в голову не пришло.
Лайнус снял квартиру на углу Парк и Девяносто девятой, окнами на рельсы метро. На той же авеню, что и дом его родителей, но в одиннадцати кварталах – совсем другой город. В какой-то момент Лайнус стал все записывать. Имена привратников, у кого из лифтеров беда с мочевым пузырем, сколько дверей между служебным входом с улицы и черной лестницей. Даже колоться бросил. «Чтобы не разболеться», – пояснил Лайнус.
Фредди отвернулся от Карни, отгоняя воспоминание – Лайнус в ванне, Лайнус окоченел. Карни откинулся в кресле, дожидаясь, когда брат успокоится.
– Мы, в общем-то, не сидели с секундомером и не отслеживали, кто во сколько пришел и во сколько ушел, – продолжал Фредди, – но записывали все досконально. Во всяком случае, пробелов я не замечал. Оказывается, грабить собственный дом куда проще.
План-то они составили, да все время откладывали. Предлоги: какие-то театральные знакомые Лайнуса по университету устраивают вечеринку; оба с похмелья; похоже, будет дождь.
– А потом пристрелили того паренька. И пристрелил коп. Всюду полиция, но власти боялись, что в Гарлеме полыхнет.
По радио передали, что сотню копов отправили на митинг КРР в школу, где учился убитый, и стягивают в Гарлем новые силы для подавления беспорядков. То есть на Парк-авеню и на Восемьдесят восьмой будет свободно как никогда.
– Давай сегодня, – сказал Лайнус.
Была пятница. Вечером его мать с отцом устраивают благотворительное мероприятие для сбора пожертвований в помощь перенесшим полиомиелит и вернутся домой лишь к одиннадцати, а то и позже. «Спиртное льется рекой, чтобы гости охотнее доставали чековые книжки». Прежде в квартире Ван Вайков еще жила экономка, старая Гретхен – если приснился кошмар, маленький Лайнус прибегал на ее проперженное ложе, – но три года назад Гретхен не стало. А новая девушка живет в Бруклине и уходит домой в семь вечера. В соответствии с планом, Лайнус в половину девятого вечера поднимется на лифте в квартиру, затем спустится по пожарной лестнице, отопрет дверь, ведущую в переулок, и приоткроет калитку служебного входа.
В восемь часов сорок одну минуту в пятницу семнадцатого июля Фредди отправился в Верхний Манхэттен. На Парк-авеню на Фредди по понятным причинам обращали бы внимание, и о том, чтобы дожидаться урочного часа, прислонясь к телефонной будке, не могло быть и речи. Фредди устроился за стойкой в «Супбурге» на Семьдесят третьей и Мэдисон, разглядывая оранжевые пузырьки жира на поверхности куриной лапши. Наконец его часы сказали: пора. «Динамичные часы для активных людей». По пути к дому Лайнуса Фредди размышлял о том, что осмыслению не поддавалось: сумеет ли Лайнус на этот раз не облажаться? Фредди видел его расхристанным, под героином, наблюдал заблеванным и обгадившим постель. Прошлым летом Фредди застал Лайнуса в судорогах, синим от передоза и вынужден был отвезти его к Гарлемской больнице – если бы коп остановил Фредди за рулем машины белого, пиши пропало. Хватит ли Лайнусу духу и смелости провернуть такое вот дельце? Родители сразу поймут, что он их ограбил, – готов ли он к расплате? Если калитка служебного входа закрыта…
Фредди направился долгой дорогой, по Лексингтон, завернул за угол и, не замедляя шаг, толкнул калитку. Она была отперта, чуть приоткрыта, и Фредди зашел на территорию. Была одна минута десятого.
Резиденция Ван Вайков занимала два этажа, четырнадцатый и пятнадцатый. Подниматься по пожарной лестнице было трудно, зато у двери черного хода Фредди поджидал Лайнус. Его радостный вид напомнил Фредди о прочих проделках: однажды его родители по ошибке прислали чек дважды, и Фредди с Лайнусом пошли есть стейк и креветки; как-то раз Фредди с Лайнусом проходили мимо клуба «Ча-Ча» в то время, когда туда привозят спиртное, и стащили коробку шнапса. Но сегодняшний куш больше. Как и улыбка Лайнуса.
Дверь черного хода вела на кухню. Фредди и раньше случалось бывать в таких шести-семикомнатных апартаментах. Севернее Девяносто шестой их разделяли на три квартиры, южнее Девяносто шестой они представляли собой сумрачные клетушки, пыльные, изобилующие книгами и кошачьей шерстью, квартиры родителей студенточек, с которыми Фредди знакомился в Среднем Манхэттене. Резиденция Ван Вайков была настолько сложна, что ей требовалось два этажа, дабы заявить о себе, и в два раза больше комнат. Потолки выше трех с половиной метров, стены обшиты деревянными панелями, паркет выложен масонскими знаками. Целый особняк, парящий над землей.
Заметив реакцию Фредди, Лайнус сказал:
– Ты посмотри на это.
И отодвинул тяжелую штору горчичного цвета в столовой.
– В такие вечера…
Туман преобразил Парк-авеню, влажный воздух пожаловал уличным фонарям и окнам домов теплые ореолы. С ними улица казалась не настолько снобистской. А необъяснимо доброй, как белый коп, ни с того ни с сего решивший сделать тебе поблажку. Парк-авеню внушала Фредди страх: у каждого здания был характер, уверенность в своих силах и радость по этому поводу. Подобно судьям, они выносили решение: все, что ты считал своим, за что боролся и о чем мечтал, лишь дешевая подделка того, чем они владеют. Сегодня улица казалась доброй. По крайней мере, с такого ракурса.
– И я вспомнил, как ты рассказывал о Риверсайд-драйв, – сказал Фредди брату, – как сильно тебе там нравится. Край острова у самой воды: отсюда как будто видишь его яснее. Вот мы, вот вода, а за ней снова суша, все мы части единого целого. Но Парк-авеню с этими высоченными старыми зданиями, смотрящими друг на друга, полными старых белых людей, там такого не чувствуешь, правда? Там будто в каньоне. И обеим его сторонам на тебя наплевать. Стоит им захотеть, стоит им решиться, они сомкнутся и расплющат тебя. Вот какое ты ничтожество.
Но тот вечер, признал Фредди, выдался великолепным.
Лайнус провел его по квартире. На стенах полотна, так называемое современное искусство; прочая обстановка – Богатой Матушки.
Сейф был в библиотеке. Книги на стеллажах и за стеклами шкафов сплошь достойные, в изящных обложках. Лайнус обошел широкий письменный стол из орехового дерева, Фредди скользнул взглядом по книгам. Множество названий вроде «Полное собрание писем сэра барона Сент-Такого-то, том 6» – и ни одной «Соблазнительной малолетки» или «Убийство – ее право».
На стене за столом красовался портрет Роберта А. Ван Вайка, первого мэра недавно основанного Нью-Йорка. Портрет висел на петлях. Толчок, щелчок – и портрет покачнулся, обнаружив круглую дверь сейфа.
– Какой фирмы? – уточнил Карни.
– Да хер его знает.
Лайнус знал код. Когда Лайнус был маленьким, отец разрешал ему играть с сейфом, хранить в нем бейсбольные карточки. Отец его, Эмброуз Ван Вайк, патриарх, тень, окутывавшая всё и вся, точно ледяной плащ.
– Все говорят Ван Вик, – вставил Карни.
– Херня. Отец говорит, правильно – «Вайк».
Лайнус попросил Фредди открыть портфель и принялся сгребать в него содержимое сейфа.
– Я думал, тут больше, – заметил он.
Потом Фредди увидел колье.
– У меня чуть сердце не остановилось, – признался он Карни. – Видел бы ты, какое оно огромное.
– Я видел.
– А.
В девять часов тридцать одну минуту вечером ограбления отец Лайнуса произнес:
– Положи на место.
На пороге библиотеки стоял Ван Вайк-старший в пижаме. Такой же, как у Лайнуса, красной с белым кантом, с монограммой, но не настолько выцветшей. Отцу было за семьдесят – Лайнус был поздним прибавлением в династии. Морщинистый и худощавый, кожа на шее вислая, как мошонка, но голубые глаза смотрят жестко; Фредди вспомнил рассказ Лайнуса про тот случай, когда Лайнус вместо «хотят» сказал «хочут», а Эмброуз снял туфлю и отхлестал его по щекам.
В руках у Эмброуза был стакан молока. Свою буковую трость Эмброуз Ван Вайк держал этажом ниже, в прихожей, в стойке для зонтов. Дома он ею не пользовался, а жаль, потому что сейчас он с большим удовольствием тыкал бы ею в грудь сына, подчеркивая каждый слог рвавшейся наружу брани. Вид сына причинял ему боль – да такую, что Эмброуз вздрагивал, – но это было давно. Он смирился, что сын у него никудышный. Если долго смаковать недовольство, оно потеряет вкус. Лайнус никогда не займет просторный кабинет Эмброуза на двадцать четвертом этаже, не будет позировать для парадного портрета, который повесят рядом с портретами его предков. В будущем у руля НВВ встанет кто-то из сыновей партнеров Эмброуза – этой когорты арийских дебилов, – и после его смерти компания будет уже не Ван Вайков. Так тому и быть. Этот недоросль перед ним – лишь условность; истинными своими отпрысками Эмброуз Ван Вайк почитал здания. Столбы небоскребов, суматошные ульи контор, штаб-квартиры международных компаний, целые комплексы, где квартиры соседствуют с учреждениями и где народу как в настоящем поселке. Глядя из окна столовой на Парк-авеню и далее, Эмброуз узнавал собственные черты в многоквартирных домах из белого кирпича и в серебристых шпилях ар-деко, видел, как жестокая сталь и бетон этого города возвращают ему в отражении его лицо. Родимое пятно клана – медная табличка, что крепится у входа в вестибюль, подтверждая его отцовство: НВВ. Этот тип перед ним? Посторонний из тех, кого можно встретить в метро. Если бы Эмброуз ездил на метро. Но он не ездит. Это грязная клетка для грязных людей.
Что же до спутника сына… Эмброуз прожил в этой квартире целую жизнь, и на его памяти за все эти семьдесят пять лет ниггер впервые переступил их порог.
– Ты дома, – произнес Лайнус.
– Когда я узнал, что там будут Лафамы, я, конечно, решил остаться дома.
Лайнус потом объяснил, что это какая-то аристократическая вендетта. То ли у его матери был роман с мужем миссис Лафам, то ли его отец крутил с ней шашни, а может, то и другое одновременно, или сперва одно, а потом – в отместку – другое; в общем, отец до сих пор дуется из-за того, как все обернулось.
– Мне что-то послышалось, – сказал Эмброуз Ван Вайк. – Мог бы и догадаться. Я слишком устал, чтобы сейчас заниматься твоим дурацким поступком. Положи на место и ступай к себе в комнату, жди мать.
Лайнус замялся, потом закрыл сейф.
– Мы уходим, – сказал он.
Порой родитель говорит ребенку такое, чего чужакам слышать не след. Суждения, раздражительные оценки, мелочность, притворяющаяся принципами и увеличенная временем, злоба, пустившая корни в кости. В присутствии стороннего наблюдателя эти слова навсегда врежутся в память, покажутся искренними – ведь если б его тут не было, их, может, и не произнесли бы. Нет, лучше не слышать, когда с твоим взрослым другом разговаривают так, как обратился к сыну Эмброуз Ван Вайк. Унижением окатит все. Ты примеришь его на себя, и оно превратится в твое личное дурное воспоминание, кровавое воскрешение твоих детских печалей. В считаные минуты Фредди, вновь пятилетний, очутился под кухонным столом в квартире на Сто двадцать девятой, а его отец с садистическим удовольствием перечислял недостатки матери.
Не выдержав очередного замечания, Лайнус бросился на отца, прервав его горячую речь: «Как в тот день на Лугу сердец». Стакан молока упал на ковер. Было бы неточным сказать, что мужчины боролись или дрались. «Скорее трясли друг друга за плечи». Лайнус сдерживался, чтобы не причинить боль старику, а старик, несмотря на всю свою злость, был слишком стар, чтобы лезть на рожон. Стычка вышла вялая, обоюдная дрожь. Фредди прокрался мимо них в прихожую. Лайнус преодолел свою сдержанность, мягко толкнул старика, и тот, тяжело дыша, плюхнулся в просторное красное кожаное кресло.
В девять часов сорок одну минуту Лайнус и Фредди мчались вниз по черной лестнице.
Эмброуз Ван Вайк так и не удостоил Фредди вниманием.
Бесчинства еще не начались, но вечер был полон сирен. Потасовка на платформе метро, молодежь бузит в кафетерии: прелюдия к завтрашним беспорядкам. Изначально предполагалось, что родители Лайнуса узнают о краже, самое раннее, на следующий день. И не сразу свяжут ее со своим проходимцем-сыном: так думали Фредди и Лайнус. Теперь у них не было форы.
В квартире на Девяносто девятой они собрали кое-какую одежду.
– Куда теперь? – спросил Лайнус.
Фредди сразу подумал про «Иглтон». Однажды Майами Джо попросил его забрать ствол у тамошнего жильца, для дела. Джо не сказал Фредди, что это именно ствол, но Фредди сам догадался по его весу в коричневом бумажном пакете. Фредди трясло и когда они спускались по лестнице, и когда вышли на улицу. Рядом был «Империал».
– Раньше мы там торчали каждый день, – сказал Фредди.
– Крысы, – напомнил Карни.
– Они любили попкорн.
Увидев старый кинотеатр, Фредди по ассоциации вспомнил об «Иглтоне». Где еще спрятаться, как не там. Фредди досталась кровать. Лайнус спал на полу, подложив под голову вместо подушки портфель и свернутый халат. Наутро Фредди проснулся и не увидел ни Лайнуса, ни портфеля. Может, Лайнус пошел к барыге? Или к родителям вымаливать прощение? Как бы то ни было, Фредди так нервничал, что в комнате ему не сиделось. Первое же объявление, попавшееся ему на глаза в газете, когда на метро он ехал в Нижний Манхэттен, рекламировало «Непотопляемую Молли Браун». Тем более там играла Дебби Рейнольдс. Остальное Фредди брату уже рассказал – в субботу вечером, в первый вечер протестов.
Вернувшись в «Иглтон», Фредди увидел Лайнуса: тот дремал, сидя возле стены на портфеле, чтобы, если у него попытаются забрать портфель, тут же проснуться. Готовясь к ограблению, Лайнус рассказывал Фредди о бабкиных бриллиантовых ожерельях, о браслетах, инкрустированных драгоценными камнями, о полной шкатулке золотых монет: словом, в сейфе хранился настоящий пиратский клад. Но единственной существенной их добычей было изумрудное колье, и сбыть его с рук не представлялось возможным: кругом копы, дурдом, беспорядки. Для барыг, которых знал Фредди, Эйба Эванса и Араба, изумруд слишком большой.
– Не волнуйся, тебя я впутывать не собирался.
Надо было залечь на дно, пока страсти не улягутся. На Сто семьдесят первой и севернее им ничего не угрожает: ни протестующие негры с вилами, ни копы, ни «люди отца», о которых Лайнус раньше не говорил. Частные детективы? Бывшие военные? «Они выполняют его поручения, обделывают дела». Наскоро разведав обстановку, Фредди с Лайнусом нашли на Сто семьдесят шестой ирландский бар, обслуживавший всякий сброд, и греческую забегаловку с приличной жратвой и сломанными настольными музыкальными автоматами. И периодически устраивали вылазки в эти два заведения.
