Текст книги "Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Стюарт Макбрайд,Арнольд Беннет,Шахназ Сайн,Стив Кавана,Эми Шаумберг,Марк Биллингхэм,Рейми Джеймс,Кристофер Триана,Колсон Уайтхед,Лиз Ньюджент
сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 341 страниц)

Глава 24

Вода менялась.

Гэри обратил внимание на причудливые цвета Лощинной реки при дневном свете: в некоторых местах вода была зеленоватой, а в других – почти черной, сменяясь серыми оттенками руин. С наступлением ночи река погрузилась во тьму, обретя цвет раскаленной смолы, а лунный свет заставил ее поверхность блестеть как влажная кожа. Теперь, когда они были на реке, Гэри мог видеть волны вблизи и то, как они становились все менее плавными, чем дальше они заходили. Вода стала мутной. От нее исходил резкий запах. Это был не болотный запах, столь распространенный в южных водоемах, как сернистая вонь пердежа, пропитавшая всю Джорджию, но вонь настолько сильная, что граничила с насилием.

Протянув руку, Гэри окунул два пальца в реку. Прикосновение было ледяным, обжигающим до костей. Когда он вытащил пальцы, на них выступила солоноватая слизь, по консистенции напоминающая алоэ вера или сперму, только черная, как чернила.

– Что за черт? – сказал он себе.

Джун посмотрела на него в ответ без всякого выражения, демонстрируя не больше эмоций, чем манекен в универмаге. Прежде чем Гэри успел что-либо сказать, она снова отвернулась, уставившись на реку впереди и глубокие объятия ущелья.

Гэри тоже уставился туда. Известняковые стены, окружавшие их, стали выше, мертвые деревья вырисовывались на фоне звезд, как отчаянные когти земли, пытающейся сойти с солнечной орбиты. На какой высоте над уровнем моря находились эти зазубренные скалы? Как далеко они забрались в эту неизведанную пустыню? На сколько миль во всех направлениях их отделял цивилизованный мир? Как далеко они были от дома?

Дом.

Такая оригинальная идея. Но что такое дом без семьи? Как может существовать дом без настоящей любви, которая наполняла бы его? Гэри отказался от этой идеи, как и от всех других важных моментов, которые должны были сопутствовать жизни мужчины. Следующего этапа не будет, только печальное продолжение этого серого забвения, пока он не обретет спокойствие в могиле. Его жена была мертва, а их единственный ребенок был убит у нее в животе. Гэри нравилось думать, что они обрели покой. Это он был тем, кто оказался в аду.

Гэри не ходил на свидания и не пытался вступить в новые отношения. Он не надеялся завести ребенка от другой женщины. Он даже не прилагал усилий к самосовершенствованию, чтобы стать более привлекательным для противоположного пола. Любая женщина, проявлявшая к нему интерес, вызывала серьезные подозрения. Гэри не доверял им. И всякий раз, когда какой-нибудь женщине удавалось пробиться сквозь стену и сблизиться с ним, Гэри отталкивал ее, потому что не хотел, чтобы она страдала из-за необходимости заботиться о нем. Он считал, что женщины заслуживают большего. Втянуть кого-то еще в водоворот своих постоянных страданий было бы преступлением, которого он никогда бы себе не простил.

Гэри Чатмон был более одинок, чем когда-либо. Говорят, что лучше любить и потерять, чем не любить никогда, но Гэри сомневался в этом – по крайней мере, в его случае дело обстояло иначе. Все, что он когда-либо любил, отнял град пуль. Действительно ли было бы лучше, если бы он никогда не встретил Лейси?

Дом.

Гниющие лачуги на берегу реки были даже какими-то уютными. Жители гор, может, и странные, но у них были семьи в этих ветхих хижинах. И все же в этих захолустьях были и одиночки. Гэри задавался вопросом, смог бы он вести отшельнический образ жизни, как эти горные отшельники, смог бы жить за счет земли без электричества и водопровода, добывая себе ужин с помощью удочек и двуствольного дробовика. Он мог бы проводить ночи за чтением великих русских романов при свечах. Это была романтическая мысль, но мало совместимая с реальностью. Здесь у Гэри было гораздо больше шансов сойти с ума – как, похоже, и у местных – и в конце концов начать бродить по округе, распевая, как тот сумасшедший проповедник, или делать то, что делал Эдмунд Кокс.… Гэри остановил эту мысль.

Нет. Ты никогда не станешь таким, как Эдмунд Кокс. Ты можешь сойти здесь с ума, но ты никогда не станешь выпускать людям кишки и заниматься сексом с их отрубленными головами.

У слабого психического здоровья Гэри были свои пределы. Его манило не убийство, а самоубийство. Эта мысль кружила вокруг других его мыслей, прячась в паутине разума только для того, чтобы снова появиться в случайных играх в прятки. Даже когда желание было подавлено, оно все равно оставалось, своим убаюкивающим зовом напоминая Гэри, что всегда есть выход. Оно сопровождало каждую попытку повысить уровень серотонина в крови, подавляя эффект всех антидепрессантов и стабилизаторов настроения, которые могла предложить медицина. Самоубийство было для него единственным истинным облегчением, последней надеждой обрести покой.

Лейси хотела бы, чтобы он жил дальше. Гэри знал это. Ей было бы неприятно видеть, во что он превратился после ее убийства, и это заставляло его ненавидеть себя еще больше. Даже сейчас он подводил жену – так же, как когда не смог защитить ее и ребенка. Если бы только он был лучшим кормильцем, Лейси не пришлось бы продолжать работать во время беременности и она не оказалась бы в тот день в школе. Все говорили Гэри, что он ничего не мог сделать, что он не должен винить себя в их смерти, и, хотя он знал, что так и есть, это никак не мешало ему цепляться за чувство вины. Как упрямый пес, он вцепился в нее зубами и отказывался отпускать.

Гэри вздохнул, вытирая слизь с руки.

Как долго они здесь пробыли? Почему он вообще здесь оказался? Бродить по лесу в поисках тела Джессики Хонг было достаточно нелепо, но теперь он был в украденной лодке с двумя другими искалеченными душами, направляясь все глубже в самое сердце неизвестности без плана и четкого пути домой.

Дом.

Не это ли удерживало его здесь? Что ему больше некуда было пойти? Гэри никто не ждал. У него даже не было питомца. Кто бы заметил, если бы он так и не вернулся? Гэри часто проводил целые дни, не заговорив ни с одной живой душой. Он ожидал, что умрет один, как какая-нибудь старая кошатница, а полиция взломает дверь через несколько недель после его кончины, когда соседи позвонят, чтобы сообщить о зловонии смерти.

Гэри напрягся при этой мысли. Зловоние смерти.

Вот о чем напомнил ему запах реки. Это был не рыбный запах, как в некоторых реках, а острая вонь разлагающейся туши.

Однажды в стенах их с Лейси дома умерла крупная мышь. Это вынудило Гэри взломать стену молотком, чтобы вытащить трупик. Лейси дважды постирала их пропитавшуюся вонью одежду, прежде чем решила выкинуть и купить новую. Этот запах был ужасен, но смрад человеческого разложения был еще ужаснее.

Гэри видел не так уж много трупов. Он был частным детективом, а не полицейским. Но дело об одном пропавшем человеке привело его к трупу. Молодой человек умер от передозировки в своей машине на парковке заброшенного торгового центра. Было лето, и тело изжарилось, раздулось и быстро разлагалось. Запах был настолько ужасен, что Гэри, получив наводку, буквально шел по его следу. Это был первый труп, который он увидел вблизи. Второй случай представился, когда ему пришлось опознавать свою жену в морге. Официальные лица предупредили Гэри, что ему не следует видеть ее в таком состоянии, но он настоял на своем. Он проведет остаток своей жизни, жалея, что не послушал тех официальных лиц.

Запах от реки был почти такой же, как от разбухшего трупа в раскаленной машине. Гэри чувствовал, что чем дальше они плывут вверх по реке, тем сильнее становится зловоние смерти. Он чуть было не спросил остальных, чувствуют ли они тот же запах, но передумал. Какая разница, чувствуют они или нет?

Ни одного из них нельзя было остановить. Кит хотел заполучить своего убийцу. А Джун… что ж, Гэри не был уверен, чего добивается Джун, и чем больше наблюдал за ней, тем меньше ему хотелось знать правду. Девушка была окутана сверхъестественной аурой. Она будто принадлежала к другому виду, как персонаж научно-фантастического фильма. В ней была какая-то пустота, которая пугала Гэри, а молодость девушки делала ее безжизненность еще более тревожной.

Гэри посмотрел на нее сзади. Длинные волосы, черные, как вороньи перья, развевались на ветру. Когда Джун смотрела на воду, силуэт ее бледного лица вырисовывался на фоне луны. Казалось, она пытается разгадать тайну, которая привела ее к Лощинной реке. В таком месте, как это, все секреты были темными, а молчание – изобличающим. Действительно ли Джун боготворила Эдмунда, как предположил Кит? Могла ли она на самом деле испытывать вожделение к такому неоспоримому злу? Хотя она и казалась странной, трудно было представить, чтобы она заискивала перед серийным убийцей. Но это, вероятно, относилось к любым фанаткам маньяков. Никто не ожидал, что их дочь, когда вырастет, влюбится в следующего Теда Банди.

Сейчас имел значение только один вопрос: могут ли они доверять Джун?

Но это вызвало еще один пугающий вопрос: мог ли Гэри доверять Киту?

Гэри чуть было не обернулся, чтобы посмотреть на полицейского, но его охватил необъяснимый страх. Возникло странное чувство, что если он обернется, то увидит в руке Кита пистолет – и это будет последнее, что Гэри увидит. Хотя у него не было никаких оснований для такого сценария, в тот момент Гэри принял его как абсолютную истину. Поэтому вместо этого он наблюдал за Джун на носу, за ее профилем, похожим на профиль херувима, за ее сальными волосами, колышущимися, как кривые ножки умирающей черной вдовы.

Ее губы приоткрылись, когда луна наполнилась кровью.

Голубой свет сменился фиолетовым, а затем мир стал бордовым. Краснота была достаточно яркой, чтобы разглядеть реку и окружающие леса, а луна превратилась в багровое солнце. Гэри ахнул и быстро заморгал, надеясь, что это иллюзия, игра воображения, а не реальность как таковая. Они словно попали в другое измерение, в адский пейзаж из коралловых скал и сломанных деревьев, где текла бордовая река, похожая на кровь мертвых богов. То, что не было красным, было черным: ущелье, тени в чаще, возвращающиеся грозовые тучи. Краснота создавала мрачные очертания мира, который они оставили позади, как размытый образ далеких гор на дымчатом горизонте. Это исказило черты известной вселенной, превратив их в гротескные аберрации, как будто мир раскололся и был склеен заново – модель, выкованная жестокой рукой.

Сердце Гэри ушло в пятки. Он открыл рот, но не издал ни звука. Если остальные и заметили, как преобразилась местность, то никак не отреагировали. Они казались застывшими, как будто… как будто пораженными трупным окоченением.

Ноздри Гэри наполнились отвратительным смрадом разложения. Хотя запах стал невыносимым, слезы на глаза навернулись не из-за него.

Возвышающиеся стены по обе стороны реки сдвинулись, изменив свою форму. Камень трещал как гром, и каждый треск сланца звучал по-разному. Звуки стали музыкальными, но искаженными, каждая новая трещина в известняке издавала новый звук, похожий на бренчание перебираемых струн электрогитары. Это была блюзовая панихида. Безумная акустическая слайд-гитара подчеркивала этот мрачный реквием, за которым следовала приглушенная перкуссия, похожая на скрежет цепей по бетону. По ущелью разнесся скрипучий баритон, звучавший наполовину как голос человека, наполовину как голос зверя, он жалобно завывал, как лайка с Аляски, и в то же время словно исполнял евангельский гимн.

Когда стены рухнули, на их месте обрело форму что-то иное.

Гэри уставился на блестящие металлические коробки. Они были шести футов высотой и стояли бесконечными рядами, а их содержимое надежно хранилось на маленьких висячих замочках.

«Школьные шкафчики», – понял Гэри, затаив дыхание.

Река крови теперь покрывала кафельный пол. Коридор тянулся между шкафчиками точно так же, как Лощинная река текла по лесу Бийца, влажно поблескивая красным, а звуки ударов превращались в стаккато выстрелов. Гэри вздрагивал, и с каждым выстрелом из лужи крови поднималось очередное маленькое тельце, похожее на мертвеца в бассейне. Дети плавали в собственной крови, от выходных отверстий поднимался пар в холодном воздухе. Еще один звук гудящей гитары – и все шкафчики распахнулись, обнажив мертвых детей, лежащих в них, как в гробах. Подул злобный ветер, принеся с собой запах человеческой гнили, и опавшие листья затрещали как тлеющие угли, разлетаясь по этому адскому залу.

В конце коридора стояла Лейси. Она уставилась на Гэри, затем направилась к нему. От ужаса у него перехватило дыхание. Гэри не мог пошевелиться, заговорить или отвести взгляд, как бы сильно ему этого ни хотелось. Его мертвая жена подошла ближе, река крови расступилась перед ней, как будто она была Моисеем, орошая тела убитых детей, которые продолжали прибывать.

Слезы катились по щекам Гэри. Лейси выглядела так, как он видел ее в последний раз, с пулевым отверстием прямо под правым глазом, там, где вдавилась скула. Только на этот раз раны были свежими. Кровь сочилась из каждого отверстия на голове и пропитывала блузку. Лейси нащупала пуговицы, затем просунула руку внутрь и разорвала рубашку, обнажив пулевые ранения на своем раздутом животе.

– Я люблю тебя, Гэри, – сказала она с полным крови ртом.

Лейси обеими руками впилась в раны на животе, разрывая плоть. Кровь вытекала из полости алым водопадом, напоминая шум бурлящей реки.

– Нет! – закричала Лейси. – Мой малыш! Пожалуйста, нет, мой малыш!

Гэри заплакал, когда его жена запустила руку в свою утробу и вытащила крошечный скелет.

Он открыл рот и закричал.

Глава 25

Мне снятся мертвые женщины.

Я ношу в себе тех, кого убил, как будто поглотил их. Пожиратель душ. Теперь в них течет моя кровь, совсем как в детстве, когда мы с приятелями вскрывали ладони и пожимали друг другу руки, что делало нас кровными братьями.

Быть убийцей – это тяжело, дорогая. Сердца всех, кого ты убиваешь, живут в тебе вечно, плавают в твоем сознании, будто головастики, способные кричать. Я слышу, как они по ночам зовут меня из своих могил. Иногда они стрекочут, как сверчки. Иногда визжат, как соколы в огне. И снова и снова я чувствую запах их внутренностей и вкус их прелестных кисок. Я убиваю их снова и снова, и кровь течет рекой, возвращая меня в тот сладкий красный мир кошмаров и боли.

Иногда я вижу сны наяву. Психиатры называют это безумием, но я называю это просветлением. Это слово я узнал от студентки колледжа по имени Джессика. Она была китаянкой, а они поклоняются Будде. Просветление – это то, ради чего буддисты трудятся всю жизнь, и большинство из них никогда его не обретают. Это потому, что они не знают того, что знаю я. Джессика пыталась это выяснить. Она хотела побольше узнать о Речнике. Я показал ей все, что нужно было знать. О нем. Обо мне. А потом она показала тебе, дорогая. Ты пришла за ключом, и она отдала его тебе, не так ли? Джессика сделала это от всего сердца, а ты вырвала его из ее груди.

Но не я показал тебе путь, Лори. Ты показала сама.

* * *

Утес в форме серпа возвышался над рекой. Эдмунд вглядывался в него, высматривая хижину Речника. Он пока не мог разглядеть ее и не заметил никакого дыма, но луна стала розовой, а звезды горели красным. Скоро весь мир засияет таким же цветом, как если бы весь Бийц был одной огромной открытой раной. Эдмунд полагал, что в некотором смысле так оно и было.

В царстве Речника было множество дверей, которые открывались через разные промежутки времени для разных людей. Не бывает двух одинаковых случаев. Для некоторых краснота появилась в тот момент, когда они достигли Лощинной реки. Для других она существовала только на проклятом пороге хижины Речника. Эдмунд жаждал ощутить вкус этого красного поцелуя, который открывал врата сознания и выпускал на волю все внутренние страхи. Но он умел быть терпеливым, а к Речнику даже относился с уважением. Это была его вселенная. Эдмунд был просто странником, блуждающим по этому подземному миру.

«Пока что», – подумал он с ухмылкой.

Он греб по смолянистым волнам, с удовольствием наблюдая, как они меняют цвет с черного на темно-фиолетовый, как человеческие органы. Каждый раз, когда весла поднимались из воды, они становились все краснее. В кармане теплел ключ, выкованный из его любимиц. Эдмунд с любовью похлопал по карману. Течение усилилось, и лодка набрала скорость. За поворотом реки перед Эдмундом предстали пороги, покрытые вздымающейся пеной, которая собиралась вокруг ониксовых скал, устремляющихся к небу, как черные рога великана. Он продолжал плыть, не останавливаясь, и ухмылка искажала его черты, как зеркало в доме смеха.

Вода покраснела, будто выблеванное вино. В крови плавали клочки черных волос, напоминая о тех случаях, когда Эдмунд вырывал волосы с голов своих жертв. Мимо проплывали другие части тела: отрубленные пальцы рук, ног, языки и груди, – и все это покачивалось на поверхности непрерывного потока запекшейся крови. От нее поднимался пар, отчего волоски на теле Эдмунда встали дыбом. Конечности покалывало, и он облизал губы, ощущая привкус меди в воздухе, пока плыл по реке плоти, окруженный множеством останков своих любимых.

Новый ключ обжигал бедро, будто ощущая присутствие своих сестер. Эдмунд полез в другой карман за глазом Лори и развернул сверток, чтобы показать ей это багровое измерение.

– Теперь мы снова в чреве чудовища, дорогая. Вот где ты по-настоящему доказала свою любовь ко мне. Я знаю это. Я чувствую это в своих венах, как самую сладкую болезнь.

Эдмунд стиснул зубы, когда течение подхватило лодку, и путешествие превратилось в увлекательное приключение на плоту в излучине реки. Волны крови хлестали по коже, лодку осыпало осколками сухожилий и костей. Лодка ударилась обо что-то твердое, но продолжала двигаться вперед. Каждый мускул Эдмунда напрягся, но сердцебиение не участилось. Безмятежная улыбка не сходила с его лица, когда лодка пронеслась через кровавые пороги, едва не задев скалы. Вихрь опавших листьев закружился вокруг него, затмевая пурпурное небо, как полчище саранчи. Он почувствовал запах влажного металла и горящей плоти, услышал демонический смех и крики молодых женщин, умолявших сохранить им жизнь.

Внезапно краснота стала всеобъемлющей.

– Вот где мое место, – сказал Эдмунд. – Теперь и вовеки.

Его охватило острое ощущение власти. Он чувствовал себя невесомым, как призрак. Беззаботная отчужденность, которой Эдмунд не испытывал с детства, вернулась к нему, и он смеялся так сильно, что даже плакал.

Вдруг Эдмунд увидел что-то застрявшее среди камней на берегу реки. Подойдя ближе, он понял, что это труп. Тело раздулось, и его обгладывали рыбы, канюки и насекомые, но Эдмунд все равно мог сказать, что это был старый чернокожий человек. Здесь вода успокоилась, и он поплыл к распростертому телу. Лодка треснула на стремнине и теперь набирала воду. Эдмунд увидел, что голова мужчины раскроена, а кто-то отпилил ногу чуть выше лодыжки.

Прекрасное подношение.

Отрезанная ступня могла бы послужить той же цели, что и его коллекция женских частей тела.

Нельзя идти к Речнику с пустыми руками.

Он задался вопросом, принесла ли Лори эту жертву или какой-то другой путешественник лишил старика жизни. Речник никогда не страдал от нехватки гостей, даже если большинство из них с криками разворачивались и убегали, подойдя слишком близко. Пока Эдмунд любовался ужасной работой рук своих, из чащи выплыл клуб черного тумана, заставив его посмотреть вверх.

Между рядами ив виднелась тонкая тропинка. Дым темным водопадом стлался вниз по склону, источая запах обугленной плоти.

Эдмунд улыбнулся мертвецу. Во впалых глазницах трупа плясали черви, а изъеденный личинками рот обнажал зубы в форме тыквенных фонарей, которые, казалось, улыбались Эдмунду в ответ, приветствуя его. Причалив лодку к берегу, Эдмунд ступил на проклятую землю и уставился на длинную тропу впереди, проход в мир восхитительных ужасов.

Он поднял глаз Лори, чтобы показать ей все, чего они достигли.

– Милая, я дома.

Эдмунд Кокс начал свое восхождение к логову Речника.

Глава 26

Они хранили деньги в сейфе.

Джун видела, как ее дедушка, вернувшись домой, прятал там дневную выручку из магазина рыболовных снастей. Только он и бабушка знали комбинацию. Бабушка брала деньги из сейфа на продукты и другие домашние расходы, но в остальном оставляла их в шкафу в спальне вместе со своими украшениями и другими ценностями, предпочитая быть экономной. Если бы Джун только смогла залезть в эту коробку в воскресенье, после того как дедушка положит туда весь недельный заработок, у нее было бы достаточно наличных, чтобы навсегда уехать из этого вонючего города.

Что бы бабушка с дедушкой ни говорили, она больше не была ребенком. Джун устала от этого захолустного городка и захотела уехать, чтобы увидеть, что может предложить остальная Америка. Она хотела отправиться в пустыню, увидеть зеленые просторы Новой Англии и Тихий океан. Она желала новых друзей, новых мужчин, новых вечеринок. Отсутствие машины не было проблемой. Джун была симпатичной девочкой-подростком. Подвезут без вопросов. Все, что ей было нужно, – это заначка, чтобы покрыть расходы на номера в мотеле и еду, когда не получится сесть на шею какому-нибудь похотливому мужику за сорок. Еще в раннем возрасте Джун поняла, насколько мужчины среднего возраста восприимчивы к флирту девчонок с косичками.

В том сейфе должно было быть несколько тысяч баксов. Дедушкин магазин наживок и снастей не был золотой жилой – в Бийце вообще ничего такого не было, – но они с бабушкой были скрягами и копили гроши, как будто на дворе была Великая депрессия. У них был текущий счет, но дедушка не доверял банкам и предпочитал иметь при себе побольше наличных. Джун бы не удивилась, если бы узнала, что он прячет деньги целыми пачками в стенах. А если бы он это делал, Джун бы не тронула эти деньги. Она была честной девушкой. Ей нужно было только то, что хранилось в сейфе. Тогда она навсегда избавилась бы от бабушки с дедушкой и – наконец-то – от Бийца. Джун надоело чувствовать себя обузой, а еще больше надоело, что ей все время указывают, что делать: с кем можно проводить время, куда можно пойти и когда нужно быть дома. Никакого алкоголя, никаких сигарет и уж точно никакого секса.

– Только не под моей крышей, – всегда говорил дедушка.

Джун была готова заставить старого пердуна подавиться этими словами.

Лучшее время для кражи – когда ее бабушка и дедушка были на воскресной мессе. Единственная проблема заключалась в том, что они всегда настаивали, чтобы внучка ходила с ними, потому что ей нужен был Бог в жизни. Джун ни во что из этого не верила. Если по Божьей милости ей достались тревожная мать и отсутствующий отец, то это Он должен был просить у Джун прощения, а не наоборот. Посещение церкви было еще одним правилом, высеченным на камне в доме бабушки и дедушки, но, став подростком, Джун освободилась от пут благочестия. Ее воспитание в духе христианской веры ослабло по мере того, как в ее зреющем сознании все отчетливее проявлялись все ужасы и несправедливость мира. Так что Джун пыталась воспротивиться настояниям бабушки и дедушки поклоняться их Богу. Она утверждала, что хочет найти свой собственный духовный путь. Хотя Джун не интересовалась религией ни в каком виде, она считала, что это был бы разумный способ уйти из церкви. Но ее дедушка не был настолько либерально настроен, чтобы принять стремление Джун к теологическим исследованиям. Это был один из многих клинов между ними, которые еще больше отдаляли их друг от друга.

Чтобы избежать похода в церковь, Джун пришлось бы утратить способность ходить.

Ранним воскресным утром, когда было еще темно, Джун на цыпочках прокралась на кухню, открыла банку овощного супа и отнесла ее в ванную, которая находилась рядом со спальней бабушки и дедушки. Она издавала громкие рвотные звуки, пока не услышала шаги, затем вылила суп в унитаз и выбросила банку в мусорное ведро, прикрыв ее кусками туалетной бумаги.

Раздался стук в дверь.

– Джунни? – спросила бабушка. – Ты там в порядке?

Джун оставила дверь незапертой. Она не ответила бабушке, молча пригласив ее войти. Когда та это сделала, Джун подняла на нее глаза – с губ у нее свисала слюна, – а затем снова якобы проблевалась.

– О боже, – сказала бабушка, подходя к Джун и похлопывая ее по спине. – Давай, пусть все выйдет наружу, дорогая.

Теперь у Джун был не только повод, но и свидетель. Когда пришло время идти в церковь, она получила «отгул», на который надеялась, и осталась дома одна – наедине с сейфом. Она вошла в спальню бабушки и дедушки в тот момент, когда их машина скрылась за поворотом. Шкаф был закрыт. Когда она подергала за ручку, то обнаружила, что он заперт. Недоверие бабушки и дедушки разозлило Джун, хотя она и доказывала сейчас их правоту. Она сходила в сарай за отверткой и просунула ее между ручками шкафа, как лом. Дверцы не поддавались.

– Вот сука, – прошипела Джун.

Она пыталась открыть шкаф, не повредив его. Но это уже не имело значения. Она никогда сюда не вернется и никогда не увидит бабушку и дедушку после того, что натворила. Пройдя по коридору, Джун подошла к шкафу с оружием в гостиной. Он тоже был заперт, но дверцы были стеклянные, поэтому она швырнула отвертку в одну из них, разбив стекло, и открыла защелку изнутри. Дверцы распахнулись. Дедушка был охотником и часто брал Джун с собой в лес. У него были два длинноствольных ружья и одно помповое. Ее научили пользоваться всеми тремя. Она схватила последнее, зная, что дед всегда держал его заряженным на случай незваных гостей. Отнеся дробовик в хозяйскую спальню, Джун прицелилась и выстрелила в шкаф, разнеся в щепки дверцы из орехового дерева. Они распахнулись, как двери салуна.

В ушах Джун зазвенело. Она не была готова к такому грохоту. Хорошо, что у них не было соседей поблизости. Схватив коробку с деньгами, она заметила кольцо с бриллиантом и жемчужное ожерелье своей бабушки. Потянулась за ними, но передумала и оставила их в покое.

Чертов сейф тоже был заперт.

– Твою мать.

Что ж, по крайней мере, это был маленький непрочный замок. Такой было легко сломать, что сводило на нет его назначение. Не выпуская из рук ружье, Джун поставила коробку на кухонный стол, вытащила разделочный нож и просунула его в щель, чтобы открыть сейф. Замок не поддался. Джун сердито фыркнула.

Она не хотела вскрывать сейф, чтобы случайно не повредить деньги внутри. Решив вернуться в сарай за другим инструментом, Джун обернулась и увидела на столе запеканку, завернутую в фольгу.

У нее перехватило дыхание. Бабушка часто сама готовила угощения для преподобного Лоуренса.

Она забыла взять запеканку.

Позади мелькнула тень, и, обернувшись, Джун увидела бабушку и дедушку в дверях кухни. В ушах у нее все еще звенело от выстрела, и она не слышала, как они вернулись домой за блюдом. Ее бабушка побледнела от потрясения, но дедушка был красен как яблоко. Они посмотрели на сейф, затем на дробовик в руках Джун. На полу позади них валялось разбитое стекло.

– Я не могу в это поверить, – сказал дедушка. – Я просто не могу в это поверить. После всего, что мы для тебя сделали…

Бабушка заплакала.

– Посмотри, что ты сотворила со своей бедной бабушкой, – сказал дедушка. – Неужели в тебе совсем нет порядочности, девочка?

Джун с трудом сглотнула, но сохранила самообладание:

– Похоже, нет.

Дедушка покачал головой.

– В тебе сидит демон. Я пытался отрицать это, пытался желать, чтобы это было не так. Но с каждым днем я понимаю это все яснее. Зло у тебя в крови, а дьявол шепчет тебе на ухо.

Бабушка рыдала.

– Нет… Гарольд, не говори так.

– Мы больше не можем игнорировать это, Глория. Наша Джун полна греха. Прямо как…

– Гарольд!

– А теперь слушайте! – крикнула Джун. – Я ухожу. Навсегда. Так что просто уйди с дороги.

– Черта с два, – сказал дедушка, погрозив пальцем. – Будь я проклят, если позволю тебе обокрасть нас с бабушкой.

Джун усмехнулась.

– Ну, значит, ты проклят.

Трясясь от гнева, дедушка подошел к Джун. Он редко бил ее – один раз, когда застукал в комнате с парнем, занимающимся с ней оральным сексом, и один раз, когда она угнала семейный автомобиль и врезалась в дерево, – но Джун знала, что сейчас он намеревался ударить ее. Она подняла ружье. Она не собиралась пускать его в ход, но и не хотела, чтобы ее били. Устав от авторитета своего деда, Джун была готова требовать уважения.

Но ей не удалось запугать своего дедушку. Он схватился за дуло. Они начали бороться. Дедушка был сильным, а Джун была всего лишь маленькой девочкой-подростком.

– Джун! – запричитала бабушка. – Зачем ты это делаешь?

Джун почувствовала, что ружье ускользает от нее. Она не могла этого допустить. Не раздумывая, она положила палец на спусковой крючок, полагая, что предупредительный выстрел заставит старика подчиниться. Вместо этого пуля прошла над плечом дедушки и снесла половину бабушкиного лица.

Голова старухи дернулась назад, и кровь и кости разлетелись вокруг. Она стояла, словно подвешенная в воздухе, а потом тело подогнулось в коленях, и бабушка рухнула как выброшенная кукла.

Дедушка закричал:

– Глория!

Когда он повернулся, чтобы подойти к бабушке, Джун заметила, что из его уха течет кровь. Хотя от грохота выстрела у него разорвалась барабанная перепонка, его единственной заботой была жена. Джун застыла в безмолвном благоговении перед тем, что произошло. Одно нажатие на спусковой крючок – и бабушки не стало. Все оказалось так просто.

Джун не хотела, чтобы все зашло так далеко. Или хотела?

Она выбросила эту мысль из головы, слезы наполнили глаза, но она не знала, плакать ей или смеяться. Мир превратился в ужасающую нелепость. Единственным выходом из этого безумия было прорваться сквозь него.

– Глория! – рыдал дедушка, подхватывая на руки мертвую жену.

Ее шея обмякла, а когда запрокинулась голова, содержимое рта выплеснулось на кафель. Дедушка прижал к себе труп, кровь залила его и запачкала лицо, когда он опустил голову и заплакал. Джун никогда раньше не видела, чтобы ее дедушка плакал, и что-то в этом зрелище вызвало у нее отвращение.

– Ты бесчеловечна! – закричал он на нее.

Сердце Джун сжалось, готовое разорваться.

– Надо было послушать твою маму, – сказал дедушка. – Она хотела избавиться от тебя.

Ладони Джун вспотели, когда она крепче сжала дробовик.

– Ты заплатишь за это, – сказал дедушка. – Убийца! Я прослежу, чтобы тебя судили как взрослую. Надеюсь, ты сгниешь в тюрьме! Ты мертва для меня, Джун! Поняла? Ты мертва для меня.

Слова перешли в рыдания, и он снова склонился над телом жены.

Джун сморгнула слезы, но не всхлипнула и не издала ни звука. Она чувствовала себя лунатиком, который только что проснулся и обнаружил, что находится в незнакомом месте. Все казалось чужим. Это беспокоило Джун, пока она не поняла, что все изменила.