Текст книги "Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Стюарт Макбрайд,Арнольд Беннет,Шахназ Сайн,Стив Кавана,Эми Шаумберг,Марк Биллингхэм,Рейми Джеймс,Кристофер Триана,Колсон Уайтхед,Лиз Ньюджент
сообщить о нарушении

Текущая страница: 179 (всего у книги 341 страниц)

6

– Видите, какой тихий? – сказал Лиланд. – Продавец говорит, в нем один из этих новых компрессоров.

«Вестингауз» повесили за окном гостиной. Карни впервые видел, чтобы у кого-то дома был кондиционер; Лиланд Джонс уверял, что их кондиционер – первый во всем квартале (хотя тесть Карни не стыдился преувеличивать). Они столпились близ пластмассовой решетки прибора, стоящая впереди Элизабет обмахивалась руками. Утром она едва не хлопнулась в обморок от духоты, так что лечение действовало. Мэй чихнула: пот, покрывавший ее тело, остыл. Карни вынужден был признать, что прохлада и впрямь освежает.

Лечение заключалось не только в кондиционере, но и в старой квартире Элизабет. Она выросла в таунхаусе на Страйверс-роу, и визиты к родителям неизменно ее бодрили. В ее комнате на втором этаже окнами в переулок все оставалось таким же, как было при ней. Напротив некогда жил У. К. Хэнди, американский композитор, автор песен в стиле блюз, трубач, корнетист и аранжировщик, и Элизабет любила рассказывать, как наблюдала за «отцом блюза» в его кабинете, – руки его порхали, словно голубки, под мелодии из «Виктролы». Музыкант созерцал владения, видные только ему.

Да и в смысле пейзажа здешние края были лучше надземки с ее нестройной симфонией грохота металла по металлу. На кровати любимое одеяло Элизабет, на дверном косяке отметины – насколько она выросла за год. Карни не питал столь же теплых чувств к квартире, в которой вырос.

Лиланд покрутил ручку настройки, чтобы показать им возможности кондиционера.

– Вам бы тоже не помешало, – заметил он, хотя прекрасно знал, что бюджет зятя не потянет такие расходы.

– Как-нибудь потом, – ответил Карни.

– Их продают и в рассрочку, – не унимался Лиланд.

Элизабет обхватила Карни за пояс. Он взял Мэй за плечо. Вряд ли она что-нибудь поняла из сегодняшних препирательств отца и деда, но явно догадывалась, откуда берется прохлада. Мэй подставила под струю воздуха голый животик и устремила мечтательный взгляд в пустоту.

Несмотря на общество тестя и тещи, Карни нравилось приходить на Страйверс-роу. В детстве он восхищался аккуратными домами из желтого кирпича и белого известняка, островком посреди Гарлема. Если смотреть на этот квартал от Восьмой авеню, то увидишь, что тротуары здесь всегда выметены, водосточные желобы не забиты мусором, переулки между домами – диковинные территории. У какого еще квартала есть собственное название? Как назвали бы старый квартал Карни на Сто двадцать седьмой? Разве что «Улица жуликов». Те, кто вышел в люди, против тех, кто пошел по кривой дорожке. Первые тянулись к лучшему – и неважно, есть оно или нет, – а вторые придумывали, как обхитрить существующую систему. Мир, каким он может быть, против мира, который есть. А может, Карни слишком категоричен. Многие из тех, кто пошел по кривой дорожке, тянутся к лучшему, и многие из тех, кто выбился в люди, придумывают, как обойти закон.

Взять хотя бы тестя Карни. Лиланд Джонс был одним из самых востребованных чернокожих бухгалтеров Гарлема, вел бухгалтерию лучших врачей, адвокатов, политиков, обслуживал все крупные фирмы на Сто двадцать пятой, принадлежащие неграм. Такой всегда поможет выкрутиться. Лиланд хвалился, что знает массу ходов и лазеек, хвалился пухлыми конвертами взяток, которые передавали в салоне клуба «Дюма». Бренди и сигара: заметано. «Пусть это останется между нами», и плевать, кто это сказал, потому что это дешевка. «Я ем ревизии как кукурузные хлопья, – щерился Лиланд. – Ложкой и с молоком». Высокий, с круглым, как лунный диск, лицом, густыми седыми усами и бачками. Дед его был священником, и Лиланду передалась страсть к проповедям, к благочестивым речам с кафедры.

Альма позвала ужинать. Пахло с кухни замечательно, и блюда на красивой посуде выглядели замечательно: большой окорок с бататом и зелеными овощами. Карни усадил Мэй на старый высокий стульчик Элизабет, купленный по каталогу ныне не существующей компании, которую Джонсы очень ценили, судя по тому, с каким восторженным придыханием они произносили ее название. Стульчик скрипел.

Лиланд сел во главе стола, заткнул за ворот рубашки голубую салфетку. Спросил, когда роды.

Разговор позволил Карни вернуться к своей дилемме. Сегодня утром Рыжий спросил, почему он в такую жару закрыл дверь. Но с распахнутой на улицу дверью Карни чувствовал себя беззащитным (не то чтобы незапертая дверь хоть сколько-то защищала). Карни внутренне подбирался всякий раз, как в магазин заходил покупатель. Ни один надолго не задержался – в магазине чересчур душно, хозяин дерганый, неприятно. Застой в делах позволил Карни прокрутить в голове сценарии – наподобие тех, к которым он прибегал в конце каждого месяца, чтобы наскрести денег на арендную плату за следующий месяц: один кухонный гарнитур, три дивана… один гостинный гарнитур «Арджент», пять ламп и ковер…

Сценарии:

Чинк Монтегю устанавливает личности грабителей и мстит им, но до Карни дело не доходит. Фредди убивают.

Чинк Монтегю истребляет всю шайку, в том числе и косвенно причастного к ней Рэя Карни – не дадут же ему сорваться с крючка, даже если он просто барыга? Фредди убивают. «Или всего лишь калечат», – пропищал оптимистический голос в его голове, похожий на голос тети Милли.

Чинк Монтегю истребляет всю шайку, но Карни успевает уехать из города. С семьей? В одиночку? Фредди убивают.

Карни лично идет к Чинку Монтегю и признается бандиту, что понятия не имел о происходящем. Карни так или иначе преподают урок. Фредди убивают. Или всего лишь калечат.

– Что с тобою стряслось?

– А, это меня разок чуточку покалечили.

Карни закрыл магазин на час раньше и прошелся по Риверсайд-драйв, чтобы успокоиться. Эта квартира, та квартира, он не мог сосредоточиться. Его едва не сбил какой-то седан, когда он стоял посередине дороги и глазел наверх. Потом он забрал своих девочек и повез на Сто тридцать девятую.

Альма вернула его к застолью, упомянув Александра Оукса.

– Александра приняли в клуб «Дюма». – Мать Элизабет промокнула краешек губ салфеткой. – Твой отец сказал, что единогласно.

– Так и было, – согласился Лиланд. – Дела у него идут превосходно. Мы давно стараемся залучить к себе молодое поколение.

– Вот и славно, – сказала Элизабет. – Он как раз любит такое.

Они с Александром выросли вместе. Его семья жила по соседству и вращалась в тех же снобистских кругах. Александр учился в католической школе, и Карни в ту пору с ним не был знаком, но Альма за эти годы понарассказала о нем зятю. Член футбольной команды, президент дискуссионного клуба, потом поступил в Говард, где продолжил карабкаться к успеху, к тому, чтобы со временем стать столпом общества – а этого, как известно, добивается один из десяти чернокожих. Диплом юриста позволил ему занять должность прокурора в окружной прокуратуре Манхэттена. Со временем он станет одним из немногих городских судей-негров, гласила подпись под зернистой фотографией в «Амстердам Ньюз». Такой сомнительный тип пойдет и в политику. А поскольку он состоит в «Дюма», ему помогут прочие члены клуба – и сам он, случись нужда, протянет им руку помощи.

Он был гостем на свадьбе Карни и Элизабет. Когда Карни в знак приветствия пожал ему руку, Александр так на него посмотрел, что стало ясно: он все еще любит ее. Такова жизнь, приятель.

– Может статься, Рэймонд, однажды ты тоже вступишь в клуб, – сказала Альма.

– Мам. – Элизабет строго на нее посмотрела. В «Дюма» принимали исключительно тех, чья кожа светлее (или хотя бы не темнее) коричневого бумажного пакета, так что в словах Альмы таился подвох: кожа Карни чересчур темная, его просто не примут в клуб.

– У меня в магазине дел невпроворот, – ответил Карни. – Хотя, судя по рассказам Лиланда, клуб – местечко приятное.

Сборище самодовольных мумий – вот что он думал о членах клуба. Даже если бы кожа его была светлее, его все равно не приняли бы – из-за происхождения. И рода занятий. Его лавчонка мелковата для их братства – им подавай целый универмаг типа «Блумстайна», только с черным владельцем.

Род Джонсов был безупречен. По крайней мере, по их меркам. Дед-проповедник был одним из старейшин Сенека-Виллидж и окормлял вольную негритянскую паству Нижнего Манхэттена. До знакомства с их семейством Карни слыхом не слыхивал о таком уголке Нью-Йорка, но Джонсы легенду хранили. В Сенеке обитала пара сотен человек, в основном цветные, но были и ирландцы – полукровки вечно селятся друг у друга на голове. Свободные землевладельцы, чернокожие мужчины и женщины, обживались в новом городе. Три церкви, две школы, кладбище. Такого в Америке не было больше нигде, говорил мистер Джонс, хотя Карни знал, что это неправда. Он читал в «Негро дайджест» о преуспевающих цветных общинах в старину. Подобные островки были и в Бостоне, и в Филадельфии. Чернокожие ухитряются выжить в самых тягостных обстоятельствах. А если бы было иначе, белые давным-давно их истребили бы.

А потом кому-то в голову пришла мысль разбить в Манхэттене большой парк, оазис в новом многолюдном мегаполисе. Перебрали множество мест – предлагали, отклоняли, вновь рассматривали, – и наконец белые власти выбрали обширный прямоугольный участок в самом сердце острова. Правда, там жили люди, ну да что с того? Цветные обитатели Сенеки владели недвижимостью, имели право голоса и голосовали. Но тщетно. Нью-Йорк захватил эту землю, стер деревню с лица земли, и готово дело. Бывшие ее жители разъехались по разным кварталам, по разным городам, где можно начать сначала, а в городе появился Центральный парк.

Кости найдутся. Если копнуть на детских площадках, лугах и безмолвных рощах, думал Карни, обязательно найдутся кости.

Карни восхищался этой историей. И куда меньше – надменным самодовольством тех, кто ее хранил. Альма из той же породы: поколение за поколением учителя и врачи, дядюшку первым из негров взяли в колледж Лиги плюща, двоюродный брат первым из негров окончил мединститут. Первые в этом, первые в том. Они не стеснялись своей расы, даже в какой-то степени гордились ею – достаточно светлокожие, чтобы сойти за белых, они слишком уж охотно напоминали тебе, что могут сойти за белых. Карни сунул Мэй в ротик ложку детского пюре, взглянул на свою руку и на щеку дочери. Мэй темнокожая, вся в него. Интересно, подумал Карни, жалеет ли Альма по-прежнему, что Мэй уродилась не светленькая, как Элизабет, по-прежнему ли цвет внучкиной кожи внушает ей отвращение? Он видел, как передернуло Альму в больничной палате сразу после родов. Столько труда, а дочь вышла замуж не пойми за кого. Быть может, теща сейчас, глядя на дочкин живот, гадает, чья кровь победит в этот раз?

– Рэй, – позвала Элизабет, заметив, что мысли его далеко. И, с улыбкой приподняв брови, вернула его на землю.

В школе Элизабет не замечала его, даже если он сидел рядом с нею или провожал ее домой в дождь, но он радовался, что теперь она его замечает. Тем вечером в гостях у Стэйси Миллер – она устраивала вечеринку, чтобы собрать денег заплатить за квартиру, – он сказал Элизабет, что они с ней вместе учились в школе, и Элизабет застенчиво извинилась, что не помнит его. Карни тогда уже окончил колледж и допоздна работал в мебельном отделе «Блумстайна». Для него это была первая вечеринка за долгое время. Фредди вечно пытался его куда-нибудь вытащить – в ночной клуб, на посиделки, – но учеба отнимала у Карни слишком много времени (школа Карвер не подготовила его к тяготам Куинз-колледжа), а когда он вышел на работу в универмаг, так уставал, что ничего не хотелось. По вечерам, когда за окном раздавался смех и веселые вопли, он засыпал под радионовости.

Но к вечеринке он на сэкономленные деньги приобрел новый костюм, коричневый в полоску, – шили не на заказ, а сидел как влитой. Фредди привел его к Стэйси и познакомил со всеми. Прежде Карни в гостях стеснялся, общение и разговоры давались ему с трудом, теперь же учеба с работой придали ему уверенности. Потоком его прибило к Элизабет: он встал за ней в очередь в туалет. Кто-то курил там травку. Иди поссы с крыши, предложил ему Фредди. Карни же, как всегда, благоразумно пропустил совет брата мимо ушей – и в тот вечер благодаря этому очутился рядом со своей будущей женой. Многие парни из их параллели, все эти Александры Оуксы с их финтами, были в нее влюблены, но только не Карни. Он был ей настолько не пара, что даже не думал о ней. «Точно!» – сказала Элизабет в тот вечер в очереди в туалет, словно вдруг вспомнила его. Врушка. Они два часа просидели на комковатом диване у пожарной лестницы – квартира битком, деньги собрать удалось, – и он пригласил ее на ужин.

Элизабет уже два месяца работала в турбюро «Черная звезда». Карни нравилось, как серьезно она рассказывает о работе, о важности своих занятий. «Черная звезда» организовывала туристические и деловые поездки для чернокожих путешественников, бронировала гостиницы, либо десегрегированные, либо принадлежащие чернокожим, в Америке и за рубежом, в основном на Карибах, на Кубе и в Пуэрто-Рико. Компания обеспечивала развлечения, советовала банки, портных, рестораны, где к чернокожим относились доброжелательно, распространяла брошюры о том, в каких театрах Нового Орлеана и прочих городов есть места для цветных, а в какие их не пустят на порог.

Америка большая, и местами изъедена гнилью насилия и расовой нетерпимости. Планируете навестить родственников в Джорджии? Вот список безопасных маршрутов в объезд так называемых закатных городов, которые «цветные» должны были покинуть до заката, и территорий, населенных белой беднотой, откуда можно не выбраться живыми, вот список округов и городов, куда лучше не соваться, если жизнь дорога. Лучше остановиться в мотеле «Хэнсон» в пятидесяти милях от города и к пяти часам вечера выехать оттуда, если хотите вернуться домой целым и невредимым. Не юриспруденция, не медицина, как мечтали ее родители, но все-таки дело полезное, важное и практичное. «Я забочусь о безопасности клиентов», – пояснила Элизабет. Карни потянулся через столик и взял ее за руку. Назавтра вечером они пошли в кино, и на следующий вечер тоже.

Карни познакомился с ее родителями. У них оказалось собственное мнение о молодых людях из неблагополучных семей.

– Кем был ваш отец? – поинтересовался Лиланд, хотя знал ответ, но ему было интересно услышать, как выкрутится Карни.

Поденщиком. Сейчас Карни понимал, что, если вдуматься, родители Элизабет были по-своему правы. Раз теперь за ним охотятся гангстеры.

– Кто доест батат? – спросила Альма.

Окорока, разумеется, хватит еще на несколько дней, на то он и окорок, а вот все остальное они почти прикончили. Оставалось лишь несколько долек глазированного батата.

– Ты же вроде любишь батат, – сказал Лиланд Карни. – Точно?

Карни поблагодарил и взял тарелку.

– Кажется, у тебя с ним связана какая-то история? – спросил тесть и украдкой взглянул на Альму.

– Что?

– Рождественская. Как вы с отцом утром в Рождество ели батат.

Карни за эти годы успел кое-что рассказать им о своем детстве. О том, как, когда ему было девять лет, его мать умерла и несколько лет его растила тетя Милли. Как потом возвратился отец, и о всяческих передрягах. Как его покусали крысы, как школьная медсестра выводила ему вшей, как они с отцом зимовали без отопления, как он с воспалением легких очнулся в Гарлемской больнице и не мог сообразить, как он туда попал. Карни рассказывал об этом без тени смущения: почему он должен стыдиться того, что так долго жил один?

Ему было трудно. Другим приходилось хуже.

Карни рассказывал тестю с тещей – за столом, вот как сейчас – все эти истории, потому что они правда, они часть его жизни, а эти люди теперь его свойственники. Слишком поздно он понял, что излишне открыл им душу, обнажил уязвимые места, куда могут воткнуть железный прут. Тестя с тещей его истории развлекали, как водевиль. Да, он действительно им рассказывал, что однажды на Рождество они с отцом проснулись, а из еды в доме одна-единственная рассыпчатая картофелина; они разрезали ее пополам, разложили на две тарелки, изо рта у Карни вился белесый парок, потому что отопление в это морозное утро опять отключили, в полдень отец ушел и вернулся лишь через неделю. Теперь, задним числом, Карни понимал, что истории этой, пожалуй, присуще и величие, и колорит, но, возможно, впредь ему не следует откровенничать с кем бы то ни было о своей прежней жизни. Когда он о ней рассказывал, мистер и миссис Джонс чуть улыбались, порой и смеялись – почему бы и нет, истории, хоть и грустные, но забавные. А может, Карни смешно об этом рассказывал – по крайней мере, так он себе говорил. Все это было давно. Теперь же то, что он получал, рассказывая эти истории, – ощущение гордости оттого, что выжил, – и удовольствие, которое Лиланд и Альма чувствовали, их слушая, мелочь по сравнению с тем, что у него есть. У него есть Элизабет и Мэй, и если бы Карни вздумалось перечесть свои неприятности, нашлись бы и понасущнее того давнего и печального рождественского утра.

Он не попался на эту удочку. Шута сегодня не будет: заболел, не придет. Я понятия не имею, о чем вы, сказал Карни Лиланду и обмолвился, что в подземке видел массу афиш «Порги и Бесс»: Карни знал, что тесть с тещей непременно пустятся в воспоминания о том, как несколько лет назад, когда оперу вновь поставили на Бродвее, один из клиентов Лиланда раздобыл им билеты на премьеру.

– Я устала, – сказала Элизабет. Лечение домом подействовало, пациентка ожила, но время позднее. – Нам пора укладывать Мэй.

Джонсы в кои-то веки удержались от колкостей о пикапе Карни. Он недавно перекрасил кузов в темно-синий цвет. Лиланд с Альмой помахали им с крыльца, обменялись негромкими замечаниями – Карни не слышал, что они говорили, – и вернулись в свой прохладный пузырь.

Ехать было недолго, но Карни успел придумать, как поступить. Два телефонных звонка. Первый в одну из точек Чинка Монтегю, сообщить имя Артура. Второй Артуру – предупредить, что к нему едут гангстеры. Медвежатнику хватит ума убраться из города. Артур сумеет взять добычу из тайника – а может, и нет, Карни на это плевать. Ему безразлично, поделится Артур уловом с прочими членами шайки или нет – уж как они там условились, их дело, Карни тут ни при чем. Если он выдаст грабителей, гангстеры поймут, что Карни с ними не связан; быть может, не тронут и Фредди. Карни, подобно Элизабет, планировал для брата безопасный маршрут. Как в детстве, когда спасал его от тети Милли, чтобы та не отшлепала его расческой. Утро вечера мудренее, за ночь он всё обмозгует до мелочей, а утром решит.

Карни подъехал к дому; Фредди расхаживал туда-сюда по противоположной стороне улицы. Ни Карни, ни Элизабет не ожидали его увидеть – Карни встревожился, а Элизабет обрадовалась.

– Фредди, – сказала Элизабет, – давно не виделись.

– Как делишки, леди? – Фредди обнял невестку и устроил шуточную пантомиму, стараясь не задеть ее огромный живот.

Карни взял на руки Мэй, Фредди чмокнул ее в щеку. Племянница сонно взглянула на него из-под отяжелевших век.

– Только не разбуди ее, – попросил Карни.

Фредди насупился.

– Я же не пугало какое, – ответил он.

– Подожди, я отведу девчонок наверх, – сказал Карни.

Когда дверь закрылась, он обернулся. Фредди исчез. Когда Карни вернулся, брат дожидался его на другой стороне улицы, на крыльце дешевой гостиницы. Там был пожар – какой-то наркоман курил в постели, – и в пустых окнах теплилось зарево углей.

– Я увидел, что у вас свет не горит, и решил подождать.

Фредди окинул взглядом улицу и дрожащей рукой поднес к сигарете «Зиппо».

– Что случилось?

– Артура убили.

7

Порой в его мыслях являлась дорога за поворотом: ухабистая, извилистая, исхлестанная дождями, окутанная темно-зеленой пеленой джунглей, тянущих к ней когтистые лапы. И тут же распадалась. Перчик слышал, как парни поют:

 
Все инженеры живут в пещерах,
У них волосатые уши.
Зад подтирают разбитым стеклом
Эти пропащие души.
 

Никто не знал, почему снабженцы называли себя «волосатые уши» – позже он выяснил, что это прозвище использовали все инженеры, – но что такое «пропащие души», он понимал хорошо. Из-за этой самой пропащести его и отправили в Бирму.

Перчик родился в Ньюарке, в серой дощатой лачуге на Хиллсайд-авеню. Только что из утробы, дрожащий и мокрый, он вмазал матери по лицу, когда она потянулась поцеловать его. «Первый удар», – говорил он ей много лет спустя, когда ему надоело слушать эту историю. В его деле врезать кулаком вместо «здрасте» вменялось в обязанность, и учиться этому ремеслу Перчик начал сызмальства.

В пятом классе он бросил школу, чтобы возить шваброй по полу в цехах фабрики

«Целлулоид». В обед он сиживал в зоне погрузки на ящике черно-белых клавиш – их предстояло отправить на завод «Ампико», там делали фортепиано – и наблюдал за тем, как жулики всех мастей входят и выходят из гриль-бара «У Хэнка»: там в задней комнате резались в кости, имелась парочка игровых автоматов и работала проститутка по имени Бетти, известная тем, что после соития мурлычет детские песенки. Стояла Великая депрессия, времена были шальные, а Бетти того шальнее. Но и у нее были поклонники.

Однажды Перчик наконец перешел на ту сторону улицы, и обеденные визиты превратились в дневную работу. Мошенники давали ему пятаки за то, что он выполнял поручения: носил в трущобы записки на грубой оберточной бумаге и конверты, открывать которые запрещалось. Можно подумать, ему интересны их шахер-махеры. Нет, он любил деньги. В отрочестве Перчик резко вырос на целый фут, переключился на силовые методы, и пятаки превратились в рулоны купюр. Он служил вышибалой в негритянских клубах в районе Барбари-коуст – в «Кинни» и в таверне «Альказар» – и прославился тем, что бил всегда неожиданно, а его удары тыльной стороной кисти валили с ног. Хозяева клубов просили его приодеться, но Перчик упрямо хранил верность комбинезону и грубой рабочей рубахе. А если хотелось пофорсить, заправлял ее в комбинезон.

В церковь он не ходил. Перчик сам себе проповедник. И когда он в пятый раз избил кого-то до полусмерти, судья заявил: или на фронт, или в кутузку. Лагерь для новобранцев и койка на транспортном судне «Хермитейдж». Судье отстегивали за каждого отправленного на войну.

В пути Перчик и прочие цветные солдаты питались галетами и фасолью в грязном трюме; белых парней кормили наверху и как положено. Мылись морской водой, Перчик все время ругался, не догадываясь, что еще не раз с тоской вспомнит об этой роскоши, когда очутится среди ила и грязи. Среди негров были такие, которые рвались убивать нацистов и япошек и очень злились, что их распределили в тыл. Перчику же, в свою очередь, больше всего нравилось там, где никто не видит, в ничейных местах – в проулке ли, отделявшем церковь от забегаловок с танцульками, или в глуши, о которой никто не слышал, типа перевала Пангсау в горах Паткай. Трудно отыскать место более ничейное, чем дорога, которой еще нет, трудно отыскать занятие более опасное, чем обустройство путей снабжения от Индии до Китая. Одно дело – верить, что мир безжалостен и безразличен, и совсем другое – просыпаться каждый день и видеть доказательства этому в коварных горных склонах, скудных ущельях и лощинах, в массе ловушек джунглей. Только ленивый бог мог явить миру столько каверз без всяких прикрас.

Никто из черных парней ничего подобного в жизни не видел. Снабженцев прислали в Бирму восстанавливать пути снабжения от Индии до Китая после вторжения японцев: солдатам предстояло с нуля построить дороги, расчистить в джунглях взлетные полосы для поставок военной техники, миля за милей проложить топливопровод. Инструменты у них были старые, курам на смех – киркомотыги ломались в руках, бульдозеры тряслись и дрожали, а белые офицеры на это смотрели. Но у местных рабочих, у кули-бирманцев и китайцев инструменты были еще древнее, так что солдатам впору было благодарить свою счастливую звезду. Семь дней в неделю, денно и нощно – вкалывали, как девки в борделе. Поговаривали, что каждая миля дороги забирает одну человеческую жизнь, а если дорога по каким-то причинам не взимала свое, ее упущение в лучшем виде наверстывали джунгли. Тиф, малярия. Порой оползни уничтожали труды целого дня, а с ними и людей. Если тела удавалось найти, их хоронили.

Ночью землетрясения Перчик решил, будто сам дьявол явился по его душу из преисподней, но потом вспомнил, что не верит ни в дьявола, ни в тех, кто на небе, и снова уснул.

Дома у Перчика было два неизменных врага: копы и невезуха. В армии им находилась замена и среди командиров, чьи необдуманные приказы словно имели целью его уничтожить, и в джунглях с их непредсказуемой жаждой крови. Делай свое дело, старайся сегодня опять уцелеть: он привык так жить, и теперь всем прочим оставалось на него равняться. Работа и сон. Борделей в джунглях не водилось, в кости никто не резался (по крайней мере, по-крупному), даже избить до полусмерти было некого. Оставалось разве что жаловаться, курить дурь да отдирать пиявок с яиц. В пиявок даже не верилось. «Совсем как дома», – говаривал Перчик сослуживцам, поднося «Зиппо» к особо крупному экземпляру. Это было в ту пору, когда он еще шутил. Но никто не смеялся – то ли плохо им было, то ли думали, что он серьезно. В подразделении Перчика были в основном туповатые деревенщины.

Сражений Перчик не видел, но человека убил. За тридцать миль до Монг-Ю прибыли новые местные рабочие, трудолюбивые бирманцы – взамен тех, кого сожрали джунгли. В основном они после работы сидели в своем лагере, но один парнишка с тонкими чертами лица пробирался в солдатский лагерь, несмотря на контроль. Говорил, что хочет учить английский. Белые офицеры поддразнивали его, насмешливо манили языком. Перчику уже случалось видеть женоподобных парней – было на Уоррен-стрит одно заведение, где обслуживали клиентов с подобными наклонностями. За уроками английского бирманский парнишка обращался исключительно к белым офицерам, как будто цветные солдаты говорят на другом языке. (И да, и нет.) Время шло, офицеры не оставляли бирманца в покое, по-прежнему глумливо причмокивали губами. А тот лишь улыбался и кланялся подобострастно, пряча печальный взгляд.

Не было сомнения, кто именно с ним расправился. Одним сумрачным вечером в конце сезона дождей Перчик отправился на Склад – это место прозвали так, будто там хранилась обычная техника, а не сломанные бульдозеры и краны, – покурить дурь. Рядом никого не было. Никого никогда не оказывалось рядом, когда жизнь в очередной раз испытывала Перчика на прочность, а сам он не из тех, кто станет распространяться о том, что сказал или сделал, так что случившееся лишь пополнило его грозный послужной список. Когда Перчик наткнулся на бирманца, тот валялся в грязи с вышибленными мозгами. Штаны спущены до колен. Будь в джунглях больница для местных рабочих, Перчик отнес бы беднягу туда. И сообщил бы о происшествии, если кого-то могли бы привлечь к ответственности. Но если белые скажут, мол, такой-то – японский шпион, им всё сойдет с рук.

В ноздрях у бирманца надувались и лопались кровавые пузыри, в горле булькало. Перчик закрыл ему рот ладонью, зажал нос, а когда парнишка попробовал высвободиться, Перчик встал коленом ему на грудь. Руки его заскорузли от дорожной работы. Он не чувствовал кожу бирманца, точно надел резиновые перчатки.

Порой говорят: «Наш мальчик пришел с войны совершенно другим». Перчика война не изменила – она завершила его развитие. И когда он вернулся в Штаты и всерьез принялся за дело, ему случалось оказываться в иных, куда более мрачных пещерах и рвах.

Дождь смыл с его рук кровь бирманца. В казарме радио Вооруженных сил передавало счет матча: «Доджерc» играли с «Джайентс» за восемь тысяч миль отсюда. Там, где нормальные люди и нормальные развлечения. Нормальная жизнь продолжалась, пока он черт-те чем занимался, а потом вернулся в казарму, будто ничего не случилось. Трюк на манер Гудини.

Когда Перчик услышал об Артуре, «Доджерс» играли с «Цинциннати».

Перчик сидел в баре «Донегол» на Бродвее, в пятницу вечером, через три дня после ограбления. Все, затаившись, слушали трансляцию матча. Каким надо быть извращенцем, чтобы болеть за «Доджерс» на поле «Джайентс»? То, что «Доджерс» бросили Бруклин ради Лос-Анджелеса, само по себе преступление, а тот, кто болеет за беглецов, – соучастник, но завсегдатаи «Донегола» в большинстве своем были преступники и их соучастники. Его постоянных посетителей объединяла склонность к непостоянству в вопросах морали. Перчик сидел за стойкой из красного дерева вместе с привычными здесь воришками, сутенерами и аферистами. И прислушивался, не заговорит ли кто об ограблении отеля «Тереза».

В бар, прихрамывая, вошел Банджо, старый жулик, утверждавший, будто некогда был первым угонщиком «на острове Манхэттен», и объявил, что Артура кокнули. Охромел Банджо из-за шайки грабителей: в последний раз, когда они к нему заглянули, он натравил на них собаку, а они на него обиделись. И выместили на нем обиду с помощью фомки.

Банджо прижал к сердцу клетчатый берет в память об Артуре. Покойного многие знали, среди здешних поклонников «Доджерс» у него были свои поклонники. Налей-ка стаканчик в честь Джеки Робинсона среди медвежатников. Перчик залпом допил пиво и отправился к дому Артура. Восьмой иннинг, шесть-один в пользу «Доджерс».

У дома Артура на Сто тридцать четвертой стояли две полицейские машины, мигалки заливали зевак красным и белым светом. В мигалках не было необходимости – копы дожидались труповозку, и им просто нравилось демонстрировать свою власть. Как будто белые и без того целый день не напоминают черным, где их место. И на работе, и в банке для белых, и в продуктовом, когда продавец сообщает, что кредит отныне исчерпан. Перчик протолкался вперед. Подобные происшествия всегда собирают толпу, помогают убить время, особенно жаркими и ленивыми вечерами. Один из копов, толстомордый белый детина, явно нищий провинциал, смерил Перчика взглядом. Перчик посмотрел ему в глаза, и легавый уставился на свои блестящие черные ботинки.

Стоявший рядом вихлястый пьянчуга выдал Перчику всю подноготную. Хочешь знать, что стряслось, спроси у местного пьяницы. Эти все замечают, и наблюдения, проспиртованные, неизменно свежи в их памяти. Пьяница сообщил Перчику, что некоего Артура – «с виду прям школьный учитель» – застрелили в кровати. Квартирная хозяйка увидела, что дверь открыта, и позвонила в участок. «Голова раскололась, как упавший с телеги арбуз». Пьяница чмокнул губами, изображая шлепок арбуза о землю. А хозяйка баба хорошая, добавил он, всегда здоровается, как бы тебя ни шатало.