Текст книги "Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Стюарт Макбрайд,Арнольд Беннет,Шахназ Сайн,Стив Кавана,Эми Шаумберг,Марк Биллингхэм,Рейми Джеймс,Кристофер Триана,Колсон Уайтхед,Лиз Ньюджент
сообщить о нарушении

Текущая страница: 195 (всего у книги 341 страниц)

Перчик потом объяснил Карни: если позволить белым думать, что тебя можно нагнуть через колено, они так и будут делать.

Это было через два месяца после того вечера на Парк-авеню. Лето сгорело, вором подкралась осень. Они сидели в «Донеголе». Карни заехал узнать, нравится ли Перчику кресло «Эгон» и торшер в виде пагоды.

– Вы тогда говорили о протестах, мол, в чем смысл? Все равно все останутся при своих, протестуй не протестуй.

– И в этом я прав, – ответил Перчик. – Присяжные же оправдали того копа, верно? Он как работал, так и работает, верно? Что же до чуваков, которых я пристрелил… наверное, начинать надо с малого и двигаться вверх.

БРОСАЙ

И УВИДИШЬ

КАК ОНИ ПОБЕГУТ!

В тот вечер в доме № 319 на Парк Перчик начал с малого и выстрелил в рот медноволосому космонавту. Тот машинально выпалил из своей пушки.38 калибра. И промахнулся. Блондин выстрелил в Перчика и попал в мясо над левым бедром, а Перчик выстрелил ему один раз в лицо и дважды в брюхо. Потом Перчик добил Медноволосого двумя выстрелами, тот неуклюже, точно его дернуло током, плюхнулся на стол. Последняя пуля оборвала его конвульсии.

– Позвоночник, – сказал Перчик. – С ним всегда такая ерунда.

Судя по лицу Эда Бенча, у него на глазах впервые пристрелили двоих. Бледный от природы, он побледнел еще пуще. Карни случалось видеть, как Перчик убивал, и то, что на этот раз он прикончил сразу двоих, не особо его удивило, но его и не тяготила мысль о том, что, возможно, дальше его черед. Он бросился к Перчику.

– В вас попали, – сказал Карни.

Сквозь пальцы Перчика сочилась кровь.

– Надо будет взглянуть, – сказал он, имея в виду рану. – И перевязать.

Карни поставил портфель на стол.

– Делайте что хотите, – сказал он юристу.

– Уверен? – спросил Перчик.

– Да.

Обратной дороги нет.

– Хотя бы пушки возьми, – сказал Перчик. – Чтобы этот олух нас не достал.

Карни сделал, что велено, хотя Эд Бенч был не в том состоянии, чтобы гнаться за ними. Карни окинул взглядом труп Медноволосого. Кровь забрызгала Эду Бенчу лицо и рубашку. Он беззвучно шевелил губами. Если быстро замыть кровь, она не успеет впитаться: ковры «Темплтон Офис» сделаны из новых пятностойких волокон космической эры.

В конце коридора их дожидался лифт. Сколько людей работает в соседних зданиях и может сообщить о выстрелах? Карни не проверил, горит ли свет в соседних кабинетах, откуда видно переговорную.

– Рана серьезная? – спросил Карни.

– Огнестрел.

Перчик оставил кровавые завитки на кнопке «ФОЙЕ». Стер отпечатки.

Когда лифт открылся, охранник в фойе вскочил со стула и бросился к противоположному ряду лифтов. Он не попытался их остановить. Далеко ли слышны пистолетные выстрелы? По ту сторону фанерной ограды их не ждали полицейские автомобили. Перчик, прихрамывая, перешел через дорогу. Не возразил, когда Карни подставил ему плечо. Они пересекли разделительную черту между той полосой, что вела в Верхний Манхэттен, и той, что вела в Нижний, и остановились, чтобы пропустить серый «роллс-ройс». Пассажиры ничем не выдали, что видят их.

Фредди лежал в кузове – ворох кровавых тряпок. Карни положил руку ему на грудь, и Фредди застонал.

– Дай мне ключи, – скомандовал Перчик.

Карни отдал ему ключи и забрался в кузов. Дамы всегда любили его брата, особенно в старые добрые времена, когда тот еще не пристрастился к выпивке и наркоте. «Красавчик» – Педро передал ему это, точно так же, как Большой Майк передал Карни преступные наклонности. Теперь те молодые женщины нипочем не узнали бы Фредди: над его лицом поработали на совесть.

Надо ехать в больницу. Карни, не думая, отдал ключи, и лишь когда пикап рванул с места, сообразил, что вообще-то у Перчика в боку пуля. Или она прошла навылет? Близко ли копы? Далеко ли больница? Пикап развернулся, Карни улегся к Фредди, подложил руку ему под голову. Рука намокла. Они лежали на спине. Если смотреть вверх, Парк-авеню смахивает на каньон, как и говорил Фредди, крутые утесы зданий проносятся мимо на фоне темного неба. Карни вспомнил, как давным-давно в такую жару они с Фредди вечером, прихватив одеяло, выбирались на крышу дома на Сто двадцать девятой. От битума веяло накопленным за день зноем, но все равно на крыше было прохладнее, чем в квартире. Под бескрайним и вечно бурлящим ночным небом. Глаза привыкали к темноте. Как-то раз Фредди признался, что чувствует себя букашкой по сравнению со звездами. Из созвездий мальчики знали разве что Большую и Малую Медведицу и Орион, но ведь необязательно знать название, чтобы понимать, какие чувства внушает тебе этот предмет, и Карни, глядя на звезды, не чувствовал себя букашкой или ничтожеством: звезды дарили ему ощущение, будто и он что-то значит. У них свое место, у Карни свое. У каждого из нас свое положение в жизни – людей, звезд, городов, – и пусть до Карни никому не было дела, пусть никто не подозревал, что он на что-то способен, но он все равно дал себе слово, что чего-то добьется. Пикап мчался в Гарлем. И посмотрите на него. Не бронзовая табличка на небоскребе, но всем известно, что угол Сто двадцать пятой и Морнингсайд – его, на нем его имя, КАРНИ, у всех на виду.

Пикап врезался в зад припаркованной машины; скорость была приличная, и тряхнуло знатно. Их заливал свет у ворот Гарлемской больницы. Перчик помог Карни достать из кузова Фредди. К ним уже спешили два молодых санитара с носилками.

– А вы что же, не зайдете? – спросил Карни.

– Я только что отсюда. С меня пока хватит. – Схватившись за бок, Перчик направился было прочь, но остановился. – Есть у меня знакомый. – И был таков.

Карни рядом с носилками припустил к больнице. Схватил Фредди за руку. Фредди пошевелился. Голова болталась.

– Я не хотел тебя подставлять.

9

«Очередной качественный проект компании „Недвижимость Ван Вайка“».

До стройки в Нижнем Манхэттене Карни добрался лишь полтора года спустя. Видит бог, он был занят. Вернется ли Мэри к работе, когда малыш ее подрастет? Муж ее, Родни, из тех, кто считает зарплату супруги угрозой собственной мужественности. Новая девушка, Трейси, потихоньку училась, но все же она не Мэри: та знала, когда вмешаться в беседу, а когда вежливо отвернуться. И еще неизвестно, как поведет себя Трейси, если вдруг поймет, что происходит нечто подозрительное.

На Ректор и на Бродвее час обеда. Поток офисных служащих выплескивался из зданий и разливался по авеню. Хот-доги с уличных лотков, блюда дня в «Автомате», стейки с кровью для больших шишек, зарезервировавших столы. Почему именно сегодня? Во-первых, контракт с «Белла Фонтейн». Отправив конверт с договором в штаб-квартиру «Белла Фонтейн» в Омахе, Карни вспомнил тот жаркий и влажный июль. Убийство Джеймса Пауэлла, беспорядки, опасные события следующей недели – и как жара улеглась, и что случилось с Фредди. И сейчас, полтора года спустя, когда, дожав-таки мистера Гиббза, Карни наконец подписал договор с «Белла Фонтейн», события тех дней превратились в мираж.

Точнее, не так: последствия-то остались, а вот причины лишились смысла, рассеялись, точно призрак. Гарлем бунтовал – и ради чего? Мальчика не вернешь, лейтенанта Гиллигана присяжные оправдали, а черные парни и девушки по-прежнему гибнут от дубинок и пистолетов белых копов-расистов. Фредди и Лайнус умерли, ограбление кончилось пшиком, Ван Вайк по-прежнему возводит дома.

Фредди два месяца провалялся в коме. Давление в черепушке. Его последние слова: «Я не хотел тебя подставлять». Карни знал, что брат ненавидел Гарлемскую больницу, ведь та отбирала у него мать, долгие годы тетя Милли работала в две смены, дежурила по ночам. Ему нравилось думать, что Фредди чувствовал и наслаждался теплом ее руки в те последние дни и ночи, когда они воссоединились на четвертом этаже больницы. Отсюда уже не сбежишь в ночной клуб, не соврешь, где шлялся. Не исчезнешь. Педро приехал, узнав о случившемся. После похорон побыл еще два дня и вернулся во Флориду.

Смерть отняла Фредди у Карни, но скорбь вернула ему призрак брата, незримого спутника, что повсюду тенью следовал за ним, дергал его за рукав и говорил в самый неожиданный момент: «Помни мою улыбку, помни когда, помни меня». Голос стихал, какое-то время Карни его не слышал, но потом тот снова окреп: «Помни меня, теперь это твоя задача, помни меня, потому что больше некому». Порой горе обретало такую силу, что жизнь замирала, лишалась сути, и шар земной не крутился. Но это было не так. И жизнь продолжалась на свой окольный манер, и свет не померк, и шар земной всё крутился, и времена года рушились и в свой черед возвращались снова.

Через два дня после визита в дом № 319 по Парк заглянул за конвертом Мансон. Учитывая, как обработали Фредди, полиция приняла на веру рассказ Карни, что брат якобы пришел к нему в магазин избитый до полусмерти: с кем-то схлестнулся. Мансон не говорил, верит он сам или нет в эту историю, лишь передал, что в расследовании нет смысла. Власти через «Нью-Йорк пост» дали понять, что дело Лайнуса Ван Вайка закрыто: смерть от несчастного случая. Карни вручил детективу конверт, и их сотрудничество возобновилось.

Делрой тоже наведывался к Карни за своим конвертом, будто всё в полном порядке. Тот, кто прищемил хвост Чинку Монтегю, сменил гнев на милость. Некоторое время отношения между Делроем и Карни оставались натянутыми – не считая вынужденной платы за покровительство, – но потом у бандита появилась подружка, на этот раз с Ямайки, и ей потребовались кухонный стол и стулья. И Карни охотно продал Делрою очередной обеденный гарнитур «Хэтэуэй», еще и скинул десять процентов как постоянному покупателю.

Настал август. Карни не знал, действительно ли всё в прошлом, не прицепится ли к нему снова Ван Вайк. Бизнес завершен, кровь с обеих сторон, раздражение копится – обычно такого хватало, чтобы прекратить войну между бандами, видимо, и в этом случае вражда завершилась так же. В конце концов, мистер Ван Вайк получил, что хотел. А Карни долго еще не мог уснуть по ночам, но наставало утро – и Элизабет рядом, в постели, дети возятся в детской, мир его невредим. Пока. Когда Перчик зашел в магазин забрать свое кресло, Карни спросил его: «Как думаете, все кончено?» Перчик похудел за время выздоровления, но язвительного апломба не растерял: «Я не одобрил бы, если бы это было не так».

Карни приехал на угол Баркли и Гринвич. На перекрестке такси подрезало зеленый седан, водители выскочили из машин и сцепились друг с другом. Два краснолицых белых мужика вели себя как обезьяны в джунглях. Карни направился вдоль фанерной ограды за угол, на Баркли, там было поспокойнее. Вывеска на ограде стройки гласила: «Недвижимость Ван Вайка. Строим будущее». Высокий желтый кран нес по воздуху большую стальную трубу. Та раскачивалась, как серфер, и вскоре скрылась из виду.

Карни подошел к окошечку в изгороди. Ему всегда казалось, что такие окошечки интересны разве что детям – Мэй не пропускала ни одного, требовала, чтобы папа поднял ее, дал посмотреть на стройку. А сейчас Карни и сам прижался носом к стеклу. Котлован уходил вниз этажа на четыре, такой глубокой ямы Карни еще не видал. Подземная парковка? Или ровно на столько нынче надо зарыться в землю, чтобы выстроить небоскреб? Просто факт из области физики. Всю эту землю и камни уже объяснили. Почитай статьи о планах застройки Бэттери-Парка – и узнаешь, что для намыва понадобится миллион тонн грунта. Чем выше строишь, тем глубже надо копать – и расширять остров, чтобы втиснуть все те строения, которые планируется возвести. В общем, какой-то бред.

На другой стороне улицы обосновалось великолепное здание в стилистике ар-деко – небоскреб Нью-Йоркской телефонной компании, изящный гранитный упрек окружающим выскочкам из стекла и стали. Простецкие домики, прежде занимавшие территорию стройки, не представляли угрозы его величию. Ряд неприметных трехэтажных коммерческих зданий, остатки былого Манхэттена. Карни справился в городском архиве: по его данным, Лайнусу Ван Вайку с 1961 года принадлежали три дома по Баркли-стрит – номер 101, 103 и 105. Корпорация Ван Вайка получила их 2 августа 1964 года, через восемь дней после его смерти, и в тот же день приобрела еще шесть примыкающих друг к другу строений на Гринвич. Через год на том и другом участке вырастет административное здание в пятьдесят шесть этажей, самый смелый из всех проектов «НВВ». Оно начнет работу задолго до завершения Всемирного торгового центра и воспользуется преимуществами затевающейся гигантской стройки в квартале к югу. Всемирный торговый центр преобразит город, если верить рекламе Рокфеллера и газетам в кармане Карни.

Хорошо начинать пораньше. Быть первым необязательно (таков принцип компании Ван Вайка), достаточно предвидеть будущее.

Карни мог оперировать исключительно сведениями из городского архива и тем, что узнал от Фредди. Семейная компания оформляет эту недвижимость на Лайнуса, чтобы уйти от налогов, – слушая злорадные рассуждения тестя о том, как обдурить государство, Карни понял, что представляют собой богачи и как они держатся за свои деньги. Лайнус подписывал, что велят, дабы его не лишили содержания, а благодаря юристу никто не поднимал шум, когда Лайнус лежал в психушках. Может, он и планировал ограбление, чтобы найти этот клочок бумаги и освободиться, а про украшения придумал, чтобы привлечь Фредди? Или Лайнус только в «Иглтоне» осознал, что попало к нему в руки, и попытался пустить этот козырь в ход? Позвонил милому старому папочке, пригрозил – легкое вымогательство с примесью детских обид. А потом передоз – как это все изменило?

Допустим, Перчик прав и те цифры в конверте – действительно номера счетов в заграничных банках. Судя по дате приобретения земельных участков на Гринвич-стрит, НВВ, возможно, понадобились деньги, хранившиеся на этих счетах. «Луг сердец». Эмброуз Ван Вайк спрятал номера счетов в конверт со старым любовным письмом, которое напоминало ему о том, что жизнь его сына могла бы сложиться иначе. А может, дело в бейсбольной карточке 1941 года с Джо Ди Маджо и Чарли Келлером. Поклонники дадут за нее неплохие деньги, прочим она ни к чему.

Все равно что разгадать загадку из детства: например, почему некий мужчина оставил маленького сына одного в занюханном баре. Все, кто об этом знал, умерли или не скажут. Остались только последствия и твои жалкие потуги осмыслить случившееся.

Патрульный прекратил стычку на перекрестке. Раздраженные водители разошлись по машинам, движение возобновилось. Карни посмотрел на свои наручные часы. Пора закругляться.

Раз уж я оказался в Нижнем Манхэттене, подумал Карни, неплохо бы напоследок взглянуть на лавку Ароновица. По старой памяти. В новостях показывали протесты. Возмущенные граждане шагали между большими корзинами с радиодеталями, пока суды не вынесли решение в пользу противной стороны: «НЕТ ПРИНУДИТЕЛЬНОМУ ОТЧУЖДЕНИЮ РАДИ ЛИЧНОГО ОБОГАЩЕНИЯ. СПАСИТЕ ГОРОД». Трафаретные буквы требований, выведенные на картоне. Свернув на Гринвич, Карни понял, что опоздал. Дома уже снесли.

Старый район исчез, его сровняли с землей. Четыре квартала к югу от небоскреба Нью-Йоркской телефонной компании и четыре квартала к востоку от злосчастного Вест-Сайд-хайвей разрушили, уничтожили ради Всемирного торгового центра, вплоть до уличных указателей и светофоров. Вот вам итоги опустошительной битвы. Квартал за кварталом многолюдного Радиоряда, текстильные склады, магазинчики дамских шляп, кресла чистильщиков обуви, дешевые забегаловки, даже выбоины в тротуаре, где некогда крепились к бетону опоры надземки, – все превратилось в руины. Здания старого города высились над разоренной землей, над зияющей раной.

Когда твой город выворачивают наизнанку, трудно поверить в реальность происходящего. В дни беспорядков Карни не верилось, что эти бесчинства творятся на ставших привычными улицах. Вопреки тому, что показывали Америке в новостях, далеко не все обитатели здешних кварталов взялись за бейсбольные биты, кирпичи и керосин. Те разрушения – пустяки по сравнению с картиной, ныне представшей его глазам, но если бы из ярости, надежды и гнева всех жителей Гарлема сделать бомбу, последствия выглядели бы примерно так.

Бульдозеры с шаром уже принялись за следующие постройки. На усыпанной обломками земле тут и там стояли бытовки и самосвалы в ожидании следующего этапа – рытья котлована. Больше грунта, больше камней, чтобы стало больше земли и больше зданий. Однажды они засыплют реки, и повсюду будет один огромный Манхэттен.

Магазинчик «Ароновиц и сыновья» закрылся давным-давно. Карни как-то раз заехал поздороваться со стариком – в его услугах он давно не нуждался – и обнаружил, что теперь там магазин телевизоров. «Город электроники». Лиловые неоновые молнии мигали для красоты. Новый владелец, хоть и занял его место, понятия не имел, что сталось с Ароновицем после того, как тот передал ему ключи.

– Вид у него был не слишком здоровый, – выпалил продавец с гнусавым бронксовским говорком.

– Как обычно, – ответил Карни.

Он в последний раз взглянул на строительную площадку Всемирного торгового центра. Когда он в следующий раз здесь окажется, все будет выглядеть совершенно иначе. Так всегда и бывает.

Карни пошел на поезд. Надо кое-что обсудить с компаньоном, которому он сдает редкие камушки, и разговор не телефонный. Тот работает на Девяностой, неподалеку от Второй, а в метро сегодня бардак, в Ист-Сайде прорвало водопровод.

Потом он должен встретиться с Элизабет. В том районе, где она выросла, продается дом, Карни хочет его посмотреть. Продают из-за банкротства. На Риверсайд-драйв хорошо, но трудно отказаться от шанса перебраться на Страйверс-роу. Если есть такая возможность. Очень милый квартал, и порой вечерами, когда прохладно и тихо, кажется, будто живешь за городом.

Марджери Эллингем
Преступление в Блэк-Дадли

© Е. Корягина, перевод, 2025

© В. О. Михайлова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука^®

Преступление в Блэк-Дадли[173]173
  Перевод В. Михайловой.


[Закрыть]

Глава 1
Огонек свечи

Вид, открывавшийся из узкого окна, навевал тоску и невыразимое одиночество. Мили и мили запущенных угодий простирались туда, где горизонт соединялся с морем. Со всех сторон одно и то же.

Серо-зеленые поля косили, вероятно, раз в год, не чаще, в остальное же время они оставались нетронутыми и принадлежали разве что стаду крупных черных коров, бродивших по ним тяжелой поступью. В быстро сгущающихся сумерках громадные животные выглядели несуразно.

В центре этого запустения, на тысяче акров частной земли, возвышался огромный серый особняк Блэк-Дадли – унылый и уродливый, как древняя крепость. Стены без вьющихся растений казались голыми, а длинные узкие окна, занавешенные начерно, придавали им вид отталкивающий и негостеприимный.

Мужчина в старомодной спальне отвернулся от окна и продолжил одеваться.

– Какое мрачное старое место, – заметил он, обращаясь к своему отражению в зеркале. – Слава богу, я не его владелец. – сказав так, он ловко поправил на себе черный галстук и отступил назад, чтобы оценить результат.

Джордж Эббершоу был в каком-то смысле знаменитостью, хоть его наружность и не кричала об этом: невысокий, пухлый и серьезный, он напоминал юного хориста. Нелепые ярко-рыжие кудри придавали ему несколько причудливый вид. Одевался Джордж Эббершоу чрезвычайно опрятно, а от всего, что он когда-либо делал или говорил, так и веяло скрупулезностью, свидетельствовавшей об удивительной ясности ума. Однако, помимо уже изложенного, в нем не было ничего, указывающего на исключительность или хоть какую-то незаурядность его персоны, и все же в весьма узком кругу ученых мужей доктор Джордж Эббершоу считался авторитетной фигурой.

Его книга о патологиях, в которой он уделял особое внимание смертельным ранениям и способам установления их вероятных причин, вошла в число образцовых трудов в своей области. Кроме того, ввиду прошлых заслуг перед полицией имя Джорджа Эббершоу было на слуху, и к его мнению прислушивались в Скотленд-Ярде.

Ныне же доктор находился в отпуске, и та необычайная щепетильность, с которой он подошел к своему утреннему марафету, позволяла предположить, что он гостил в Блэк-Дадли не только ради живительного воздуха Саффолка.

К своему собственному удивлению и недоумению, он влюбился.

Джордж вмиг распознал у себя симптомы любовной лихорадки и не думал тешиться самообманом, а со своей обычной тщательностью решил избавиться от тревожащих чувств с помощью одного из двух испытанных человечеством методов: разочарования в избраннице или женитьбы на ней. Вот почему, когда Уайетт Петри уговорил его выбраться на уик-энд в загородный дом своего дяди, Эббершоу выставил условие: Маргарет Олифант тоже будет там.

Неизвестно, как Уайетту удалось убедить ее, но она была здесь, в поместье.

Джордж Эббершоу вздохнул и позволил мыслям лениво течь в направлении хозяина вечеринки. Странный юноша был этот Уайетт – из Оксфорда выпархивало немало юных дарований, одержимых теми или иными идеями. Уайетт обладал хорошими манерами и слыл одним из лучших выпускников. Эббершоу питал к нему безмерную благодарность. Господи боже, какой притягательный профиль у этой особы, Маргарет, и при этом она не только красива, но и умна! Ах, если бы только!.. Он взял себя в руки и мысленно упрекнул себя.

Эту проблему следовало решать, как и любую другую, пристойно и надлежащим образом.

Он должен поговорить с Маргарет, узнать поближе, выяснить, что ей нравится, о чем она думает. Неожиданный звон обеденного гонга вырвал его из этих мечтаний, и он поспешил вниз по тюдоровской лестнице, взволнованный, как никогда прежде.

Каким бы мрачным и отталкивающим ни выглядел Блэк-Дадли снаружи, внутренние помещения его поражали в не меньшей степени. Здесь присутствовали те же признаки запустения, коснувшиеся парка, но и в стенах, обшитых темными панелями, и в почерневших рамах написанных маслом картин, и в дубовой мебели с искусной резьбой, которой не касался полироль, проступало былое величие, хоть и несколько запылившееся.

Особняк как будто ни разу не обновляли. В зале до сих пор горели свечи в железных канделябрах – их мягкий свет отбрасывал гигантские тени, похожие на призрачные руки, которые скребли по потолку с дубовыми балками.

Джордж принюхался, сбегая по лестнице. Казалось, воздух прилипал к языку и оставлял на нем вкус свечного жира.

– Сырость! – сказал себе доктор. – Эти старые особняки нуждаются в тщательном уходе… При их возведении еще ничего не смыслили в санитарии. Живописно здесь, но я рад, что все это не мое.

Однако столовая могла изменить его мнение. Вдоль одной из стен этой длинной комнаты с низким потолком располагался ряд витражей. В огромном открытом камине горела пара вязанок хвороста, а источниками света на обеденном столе, который тянулся вдоль всего плиточного пола, были восемь канделябров о семи свечах каждый. Всюду висели портреты, нелепым образом различающиеся по стилю, – художники разных периодов прилежно следовали моде, заданной их маститыми современниками, но каждое написанное лицо имело странное сходство с другим: одинаковые прямые носы, схожие ниточки губ и неизменно мятежный взгляд.

Когда Эббершоу появился в столовой, там уже восседала большая часть компании, и оживленная болтовня молодежи показалась ему чудно́й в этом громадном поместье-склепе с его затхлым воздухом и архаичной атмосферой.

Однако, уловив по другую сторону стола отблеск золотисто-медных волос, он мгновенно забыл о мрачной сырости, как и о любых других неприятных загадках особняка.

Мегги Олифант была одной из тех современных молодых особ, которым удавалось следовать моде, но при этом выделяться среди прочих. Она была высокой стройной девушкой с приятным белым лицом (скорее интересным, нежели прекрасным) и темно-карими глазами, которые из чуть миндалевидных превращались в лучистые щелочки всякий раз, стоило ей засмеяться. Гладкие волосы цвета меди были ее наибольшей гордостью; она носила строгое каре с прямой густой челкой.

Насквозь прозаический разум Джорджа Эббершоу едва не начинал слагать оды, когда он смотрел на Мегги Олифант. Для него она была воплощением изящества. Он обнаружил, что ему приготовлено место за столом рядом с ней, и мысленно возблагодарил Уайетта за прозорливость. Доктор взглянул на него через стол и подумал, какой же он славный юноша.

Огонек свечи на мгновение озарил умное задумчивое лицо Уайетта, и молодой ученый тотчас поразился сходству с портретами на стене. Тот же прямой нос, та же ниточка губ…

Уайетт Петри выглядел тем, кем и был, – ученым новой породы. В его манере одеваться была какая-то продуманная небрежность, каштановые волосы не лежали гладко, как у его гостей, но он был явно культурным, утонченным человеком: каждая тень на его лице, каждый шов и складка одежды тонко и неуловимо подтверждали это.

Эббершоу смотрел на него задумчиво и в некоторой степени ласково. Его восхищение Уайеттом было сродни признанию, какое первоклассный ученый может испытывать к столь же блистательному специалисту в другой научной области. От скуки он припомнил список достижений Уайетта: тот возглавлял крупную государственную школу, получал высшие баллы на факультете классических наук в Оксфорде, снискал некоторую славу как поэт и, что важнее всего, был просто хорошим человеком. Эббершоу знал, что Уайетт богат, но нужды у него были скромные, а тяга к благотворительности – огромная. Он был человеком с побуждениями, тем, кто воспринимал жизнь с ее страстями и удовольствиями весьма серьезно. И, насколько можно было судить, никогда не выказывал ни малейшего интереса к женщинам – ни в целом, ни по отдельности. Месяц назад эта особенность Уайетта вызывала у Эббершоу не меньше уважения, чем прочие его свойства. Теперь же, находясь бок о бок с Мегги, он вдруг усомнился, что в глубине души ему не жаль Уайетта.

Его взгляд медленно перешел от племянника к дяде, полковнику Гордону Кумбу – хозяину поместья. Тот сидел во главе стола, и Эббершоу с любопытством посматривал на этого престарелого ветерана, который так упивался обществом молодежи, что раз шесть за год уговаривал племянника пригласить в мрачный старый дом целую ватагу юных приятелей.

Этот несуразный человечек сидел в кресле с высокой спинкой скрючившись, будто его позвоночник был недостаточно силен и не мог поддерживать тело в вертикальном положении. Желтые волосы выцвели почти добела и торчали живой изгородью над узким лбом. Но, безусловно, больше всего в его внешности поражала пластина телесного цвета, которую приладили умелые врачи, чтобы скрыть обезображенное в боях лицо, – в противном случае оно выглядело бы кошмарно, так кошмарно, что и подумать нельзя. Со своего места – а это примерно в четырнадцати футах от полковника – Эббершоу едва мог различить эту пластину, вот насколько искусно та была подогнана. Она представляла собой полумаску и почти полностью закрывала верхнюю правую часть лица. Серо-зеленые глаза полковника проницательно и с интересом всматривались сквозь нее в беседовавшую за столом молодежь.

Джордж поспешно отвел взгляд. На мгновение любопытство возобладало над деликатностью, так что волна смущения охватила его при мысли, что маленькие серо-зеленые глаза остановились на нем и заметили, как он уставился в тарелку.

Доктор повернул к Мегги свое круглое лицо херувима, которое вопреки его воле окрасилось слабым румянцем, и тут же пришел в легкое замешательство, заметив, как она смотрит на него: с намеком на улыбку и странным блеском умных темно-карих глаз. У него мелькнуло неприятное чувство, что она потешается над ним.

Эббершоу посмотрел на Мегги с подозрением, но та уже спрятала улыбку, а когда заговорила, в ее тоне не было ни насмешки, ни надменности.

– Какой чудесный дом! – сказала она.

Он кивнул:

– Замечательный. Очень старый, надо заметить. Но здесь весьма одиноко, – добавил он, невольно явив свою практичность. – И это, пожалуй, удручает больше всего… Я рад, что не владею этим домом.

Девушка тихо рассмеялась:

– Вы не романтик.

Эббершоу посмотрел на нее, покраснел, закашлялся и решил сменить тему.

– Не представляю, – сказал он, пользуясь шумом всеобщей болтовни, – кто все эти люди. Я знаком только с Уайеттом и юным Майклом Прендерби. А кто все остальные? Я прибыл слишком поздно, меня не представили.

– Я и сама мало кого здесь знаю, – пробормотала Мегги, качая головой. – Рядом с Уайеттом сидит Энн Эджвер. Весьма хорошенькая, согласитесь? Известная в сценических кругах особа; вы наверняка слышали о ней.

Эббершоу взглянул через стол – там сидела эффектная молодая женщина с зачесанными набок кудрями, одетая в псевдовикторианское платье. Она увлеченно разговаривала с молодым человеком подле нее, некоторые их слова долетали до доктора. Он снова отвернулся и с веселой небрежностью произнес:

– Не особо хорошенькая, на мой вкус. А он кто?

– Тот черноволосый юноша, что беседует с ней? Это Мартин. Не знаю фамилии, мне представили его лишь по имени. Думаю, он здесь случайный гость. – Она умолкла и оглядела стол. – Так, Майкла вы знаете. Та застенчивая пухленькая девушка рядом с ним – Жанна, его невеста; возможно, вы уже встречались.

– Нет, – покачал головой Джордж, – но я бы не прочь с ней познакомиться. Майкл кажется мне весьма интересным. – Он взглянул на светловолосого юношу с острыми чертами лица. – Знаете, он лишь недавно получил степень доктора медицины, но непременно далеко пойдет. Славный малый. А кто же тот молодой человек, по виду боксер, слева от девушки?

Мегги осуждающе покачала золотисто-медной головой, проследив за его взглядом, направленным на юного верзилу.

– Вам не стоит так о нем говорить, – прошептала она. – Он гвоздь нашей сегодняшней вечеринки. Крис Кеннеди из Кембриджа, состоит в их самой титулованной команде по регби.

– Правда? – произнес Эббершоу с растущим уважением. – Привлекательный мужчина.

Мегги пристально взглянула на него, и вновь на ее губах заиграла улыбка, а в глазах появился живой блеск. Несмотря на склонность доктора Эббершоу к психологии, теоретизированию и серьезности по отношению к себе, почти все в его голове она нашла бы объяснимым и понятным. Но, несмотря на это, ее взгляд был восторженным, а в улыбке сквозила нежность.

– А вон там, – сказала она вдруг, вновь проследив за его взглядом и отвечая на невысказанную мысль, – совершеннейший чудак.

– В самом деле? – повернулся к ней Джордж.

Ей хватило вежливости показаться смущенной.

– Его зовут Альберт Кэмпион. Он прибыл сюда на машине Энн Эджвер и первое, что сделал, когда его мне представили, – это показал фокус с пенни, – ах, он совершенно безобиден, просто глупышка.