Текст книги ""Фантастика 2024-144" Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Зайцев

Соавторы: Анастасия Анфимова,Дмитрий Султанов,Александр Алефиренко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 299 (всего у книги 345 страниц)

Вероятно, Аттика рассказала ему, что Ника ушла с посланцем Вилита, вот претор и шерстит людей, так или иначе связанных с младшим сыном императора.

А может, всё ещё проще, и в заведении Птания кто-то стучит на хозяина в местные правоохранительные органы? Те получили сигнал о появлении незнакомца и устроили шмон в борделе? Вдруг Камий не просто так орал про "всё известно"?

Размышления прервал шорох приближавшихся шагов, и девушка подхватила выпавший на пол нож.

Послышался тихий, натужный скрежет. Часть стены сдвинулась, впуская в тайник свежий воздух и слепящий дневной свет.

Знакомый, полный усталости голос удержал её руку от удара.

– Хвала богам, они ушли, госпожа.

Пока глаза беглой преступницы привыкали к свету, отпущенник с кряхтением поднял опрокинутую лавку, и тяжело плюхнувшись на неё, пробормотал:

– Опять убытки!

– Неужели эти наглецы взяли ещё что-то, кроме вина? – совершенно искренне возмутилась Ника, с жалостью и сочувствием глядя на его покрытое синяками лицо. – Мне так жаль, господин Птаний, что вам пришлось из-за меня пострадать…

– Это пустяки, – с напускной небрежностью отмахнулся владелец заведения. – Надену маску диносида, и устроим праздник в честь Диноса. Побитые чашки на кухне тоже мелочи. Но они сломали нос Циссу и выбили зуб Плотису. Теперь только один Пелкс знает, когда я смогу вывести их к гостям?

– Больше никого не били? – осторожно поинтересовалась девушка.

– Жаку губы разбили, – стал перечислять отпущенник. – Остальные, хвала богам, целы. Синяки и шишки не в счёт.

Внезапно он пристально глянул на гостью.

– Хотите сказать, что претор пришёл не просто так?

– А разве вы думаете по-другому, господин Птаний? – горько усмехнулась беглая преступница. – И скажите пожалуйста, во время прошлого обыска Камий и стражники вели себя так же отвратительно?

– Вежливости от этих неотёсанных скотов не дождёшься, – задумчиво покачал головой собеседник. – Но тогда они никого по-настоящему не били. Так, была пара зуботычин. А Камий вообще только кричал и даже не ударил меня ни разу.

– Возможно, сегодня он хотел вас напугать? – предположила Ника.

– И не только меня, – нахмурился хозяин публичного дома. – Жаку сказал, что стражник, который чуть не повыбивал ему зубы, всё допытывался, нет ли в доме чужих?

– А больше об этом никого не спрашивали? – насторожилась девушка.

– Не знаю, – пожал плечами мужчина. – Я ещё толком ни с кем не разговаривал. Убедился, что эти разбойники ушли, и поспешил к вам. Боялся, как бы вы не задохнулись. Я знаю, что в тайнике очень жарко и душно.

– Значит, вы не уверены в том, что им никто ничего не сказал? – забеспокоилась гостья. – Нвалий меня каждый день видит, и с Филением мы недавно так неудачно столкнулись.

– Я всё выясню, госпожа, – жёстко проговорил хозяин публичного дома, и глаза его подёрнулись пугающим ледком, срывая с отпущенника маску манерного вертопраха и обнажая истинную натуру беспощадного хищника.

– Надеюсь, господин Птаний, – не отводя взгляда, кивнула беглая преступница. – И ещё я попросила бы вас приказать, как открывается тайник, а то сегодня всё произошло так быстро, что я ничего не запомнила.

– Зачем это вам? – досадливо поморщился собеседник.

– Вдруг стражники заявятся, когда вас дома не будет? – криво усмехнулась Ника. – И как мне спрятаться?

– Открыть вы его, пожалуй, сможете, – недовольно проворчал владелец заведения. – А вот самостоятельно закрыться вряд ли, госпожа.

– Я попробую, – скромно потупила глазки та.

– Хорошо, госпожа, – с явной неохотой согласился собеседник. – Но попозже.

– Разумеется, господин Птаний, – покладисто согласилась девушка. – Как только у вас появится время.

Войдя вслед за ним в спальню, она обнаружила там полный разгром.

Столик, лежанка, табуретки опрокинуты. Рядом с валявшейся на полу подушкой поблёскивали осколки разбитых флакончиков с благовониями, от которых остро пахло розами, лавандой и оливковым маслом.

Лишь кровать, очевидно, в силу своей монументальности несокрушимым утёсом возвышалась посреди этого бедлама. Хотя одеяло на ней тоже оказалось грубо скомкано.

Беглая преступница подумала, что им очень повезло, поскольку, если бы Камий обратил внимание на торчавший из-под покрывала край тюфячка, служившего ночным ложем Птания, то у претора вполне могли возникнуть весьма неприятные вопросы.

– Нвалия я попозже пришлю, – виноватым тоном проговорил хозяин публичного дома.

– Тогда принесите хотя бы какой-нибудь веник, – попросила гостья и в ответ на недоуменно вскинутые брови собеседника пояснила. – Как-то не очень хочется сидеть среди всего этого безобразия. А ваш раб может убраться и завтра утром.

– Хорошо, Орли, – с явным одобрением согласился отпущенник.

Закрыв за ним дверь, Ника расставила перевёрнутую мебель, собрала в ванной комнате черепки от разбитого кувшина, поправила постель.

Птаний долго не появлялся. До девушки доносились обрывки разговоров рабов, наводивших порядок во дворе, какие-то неясные крики и даже чей-то плачь.

Наконец услышав стук, она впустила в комнату хмурого владельца заведения.

Передавая ей веник, деревянный совок и корзину тот извинился:

– Простите, Орли, но обеда не будет. Я принёс сыр, вчерашние лепёшки и горшочек маслин.

– Я понимаю, насколько вы сейчас заняты, господин Птаний, – беглая преступница постаралась говорить как можно участливее. – Поэтому занимайтесь своими делами и не обращайте на меня внимания.

– Я рад, что вы меня понимаете, – благодарно улыбнулся погружённый в свои мысли мужчина.

– Может, стоит сообщить о случившемся его высочеству? – еле слышно прошептала Ника.

– Нет, нет! – встрепенувшись, решительно замотал головой собеседник. – Он приказал связаться с ним в самом крайнем случае. А у нас, хвала Богам, ничего страшного не произошло. Подумаешь, обыск!

Хозяин публичного дома презрительно фыркнул.

– Не первый раз на меня налетают эти шакалы и не последний.

– Ну, наверное, вам виднее, – не стала спорить девушка.

Несмотря на налёт правоохранителей, заведение Лава Птания Сара вечером вновь принимало гостей.

Радушный хозяин, встречая ценителей искусства, умных бесед и мужской любви в большой блестящей маске, изображавшей лицо какого-то преувеличенно весёлого толстяка с огромными хомячьими щеками и картофелеобразным носом, сообщал посетителям, что сегодня у них праздник, посвящённый богу вина Диносу.

Судя по довольным восклицаниям клиентов, эта затея пришлась им по вкусу, и, на первый взгляд, ночь в публичном доме прошла как обычно.

Хотя попаданка не сомневалась в том, что известие о сегодняшнем обыске уже облетело весь Радианий, а то и всю столицу. Но, возможно, подобного рода происшествия здесь не такая уж и большая редкость, чтобы обращать на него внимание?

Сам владелец заведения заявился в спальню перед рассветом, и не пытаясь будить и без того привычно проснувшуюся гостью, завалился спать, распространяя по всей комнате устойчивый запах перегара.

Последнее обстоятельство слегка насторожило беглую преступницу, поскольку раньше он никогда до такой степени не напивался.

Утром странности повторились. Приведя Нвалия, господин приказал ему делать уборку, а сам куда-то ушёл, оставив невольника наедине с притворявшейся спящей Никой.

Затаившись под одеялом, та чутко прислушивалась к происходящему в комнате. Но раб вёл себя как обычно, лишь время от времени бормоча себе под нос что-то неразборчивое, а закончив, громко объявил, тщательно проговаривая каждое слово:

– Господин Птаний велел вам закрыть дверь.

Но девушка лишь раздражённо отмахнулась, плотнее закутываясь в одеяло.

– Ну я сказал, а вы уж как хотите, – недовольно буркнул Нвалий, выходя из спальни.

Выждав несколько секунд, беглая преступница соскочила с кровати, и в три прыжка оказавшись у двери, задвинула засов.

Появившись примерно через час, отпущенник, поставив поднос с завтраком, тут же удалился, сославшись на неотложные дела.

Когда её трапезу вновь прервал требовательный стук в ворота, она поперхнулась, пролив на пол разведённое вино.

К счастью, на сей раз в публичный дом никто не ломился. Отворив крошечное окошечко, привратник, глянув на гостей и обменявшись с ними парой слов, распахнул калитку, приглашая их войти во двор.

Первым там оказался коренастый пузатый негр в длинной, почти до пят зелёной рубахе с широкими рукавами и пёстро расшитой безрукавке. За стягивавшим обширное чрево матерчатым поясом торчал широкий кинжал в блестящих, отделанных серебром ножнах.

Следом вошли двое чернокожих гораздо более атлетического сложения, одетых победнее и сразу же производивших впечатление слуг.

– Господин приказал сразу проводить вас к нему, – гнусавя из-за разбитого носа, проговорил Жаку, кланяясь и делая приглашающий жест.

Обернувшись, толстяк что-то сказал своим спутникам на незнакомом языке и торжественно прошествовал к дому, сопровождаемый продолжавшим отбивать поклоны привратником.

Нике было весьма любопытно: о чём важный купец будет беседовать с Птанием? Но подумав, девушка решила не рисковать. Вдруг не только она, но и её кто-нибудь услышит?

Поэтому, разочарованно вздохнув, беглая преступница привычно укрылась в ванной комнате, оставив раздвинутой штору. Увы, но дверь в кабинет закрывалась плотно, а гость и хозяин беседовали, не повышая голоса, поэтому ей так и не удалось что-либо разобрать. Зато сразу ясно поняла, когда они закончили разговор и стали спускаться на первый этаж.

Не прошло и пяти минут, как Ника услышала донёсшийся со двора крик:

– Нет, нет, господин Птаний! Умоляю, оставьте меня у себя! Клянусь Карелгом, я вам ещё пригожусь!

Метнувшись к окну, она увидела, как привратник и смуглокожий мускулистый невольник выводят из дома отчаянно брыкавшегося и продолжавшего кричать Филения.

– Сжальтесь, пощадите, не продавайте меня, добрый господин Птаний!

– Забирайте его, господин Мерек! – повысив голос, отозвался хозяин публичного дома. – Он ваш!

Девушка услышала рваные, гортанные звуки чужого языка, после чего двое застывших в ожидании чернокожих громил бросились к не перестававшему вопить и вырываться Филению.

Один из них крепко зажал юноше рот широкой ладонью. Спелёнутый сильными руками, молодой невольник как-то сразу обмяк. Лишь мелко подрагивали точёные плечи, да покрасневшие глаза блестели от переполнявших их слёз.

Подойдя к своей покупке, толстяк ласково потрепал его по кудрявым волосам.

– Зачем плачешь? Тебе у нас хорошо будет. Здесь таких, как ты, много, а в моей земле – мало. Такого красавчика только богатый, важный человек купить сможет. Работать тяжело не заставит, любить будет, серебро и золото дарить. Ещё спасибо своим богам скажешь за то, что купец Мерек тебя отсюда увёз. Не надо плакать. Лицо опухнет. Как я тебя уважаемым людям предлагать буду?

По его знаку слуга убрал ладонь, Филений обречённо молчал, вздрагивая и кусая губы.

– Вот, хороший мальчик, – растянул в улыбке пухлую физиономию купец. – Ну, иди, иди.

Повинуясь команде, его люди мягко, но решительно вывели юношу за ворота.

– Был счастлив познакомиться с вами, господин Птаний, – склонил тяжёлую, украшенную аккуратной разноцветной чалмой, голову торговец. – Ваши рабы подобны цветам в небесных садах Кашуга. Надеюсь, мы и дальше будем вести совместные дела на пользу друг друга.

– Всё в руках бессмертных богов, господин Мерек, – с плохо скрываемой грустью проговорил владелец заведения, провожая гостя до ворот.

Развернувшись, отпущенник бросил быстрый взгляд на окна второго этажа.

"А он, кажется, по-настоящему переживает, – прячась за стеной, с удивлением подумала беглая преступница. – Видимо, привык к мальчишке. Но неужели это Филений настучал на нас претору? Как-то не верится. Из всех здешних проститутов он выглядел самым безобидным".

Не желая лишний раз бередить душу и без того издёрганному Птанию, Ника не стала приставать к нему с расспросами, когда он принёс обед.

Как правило, передав корзину с едой, хозяин публичного дома задавал пару ничего незначащих вопросов и уходил по своим делам. Но сегодня он лично выставил на столик блюда и кувшин с разведённым вином, после чего уселся на лежанку, с мягкой улыбкой наблюдая за спокойно жующей гостьей.

– Филений нарушил клятву и рассказал мальчикам, что видел вас в саду, – тихо и печально проговорил отпущенник. – Вряд ли, что он донёс на меня претору Камию, но я всё равно не могу позволить обманщику оставаться в моём доме.

– Его увезут на юг? – спросила девушка, наполняя бокал.

– Да, – вздохнул владелец заведения. – Мерек – банарец и через несколько дней отплывает к себе на родину. А в Радл он прибыл из Нидоса, где прожил почти два месяца, ожидая какие-то редкие товары из Келлуана.

– Он что-то слышал о госпоже Корнелле? – вскричала Ника, торопливо отставляя бокал с недопитым вином.

– Слышал, – с мягкой улыбкой подтвердил собеседник. – Как я и думал, эту женщину действительно хорошо знают в городе, а некоторые даже гордятся ей.

– Что рассказал вам господин Мерек? – спросила беглая преступница, невольно подаваясь вперёд и нервно вытирая губы.

– Госпожа Корнелла уже немолода, ей больше двадцати лет, – неторопливо начал излагать хозяин публичного дома. – Одни говорят – двадцать два, другие, что уже двадцать пять. Из богатой купеческой семьи. Отец Сакс Густобород – ольвиец, перебравшийся в Нидос задолго до рождения дочери. Мать из халибов. Есть такой варварский народ на самом берегу Океана Мрака. Ходят слухи, будто бы отец госпожи Корнеллы освободил её мать во время какого-то разбойничьего набега. Но, наверное, это всего лишь романтическая легенда из тех, которые простые люди любят сочинять об известных особах.

– Значит, госпожа Корнелла родилась уже в Нидосе? – даже не пытаясь скрыть своего разочарования, уточнила Ника.

– Да, – подтвердил отпущенник. – И, судя по всему, никогда его не покидала. По словам Мерека, она с раннего детства прославилась необычайной для своего пола тягой к всякого рода наукам.

– То есть, госпожа Корнелла давно занимается математикой? – полувопросительно, полуутвердительно заявила девушка, с очевидной ясностью понимая, что та, на кого она так рассчитывала, никак не может оказаться попаданкой…

Если только не имел место перенос сознания человека из мира Виктории Седовой в тело маленькой дочери нидосского купца?

Хотя последнее предположение вызывало у беглой преступницы некоторые сомнения. В противном случае, уже появились бы теорема Пифагора, расчёты площади треугольника и прочие математическое изыски.

– Судя по тому, что рассказал Мерек, так оно и есть, – важно кивнул собеседник и брезгливо скривился. – У этих варваров странные понятия о воспитании девушек. Вместо того, чтобы учить дочь быть добродетельной супругой, рачительной хозяйкой и строгой матерью, отец госпожи Корнеллы не только поощрял её занятия науками, но даже позволял переписываться с разными философами.

– Это так нецивилизованно, – с плохо скрытой иронией посетовала Ника. – Совсем не по-радлански.

– Чего ещё ждать от дикарей! – презрительно фыркнул хозяин публичного дома, видимо, приняв её слова за чистую монету, заметив однако. – Впрочем, это не помешало ей очень удачно выйти замуж за советника Корнелла, потомственного члена Совета Ста. Так нидосцы называют свой Сенат. Вот уж его я совсем не понимаю. Всё-таки жизнь вдали от родины портит даже радлан…

Неожиданно он осёкся, очевидно, вспомнив, с кем разговаривает, но гостья только поощрительно улыбнулась.

– Вы правы, господин Птаний. Хвала богам, я вовремя успела вернуться в Империю.

Ободрённый поддержкой собеседницы, владелец заведения продолжил:

– Мерек говорил, что супруг позволяет госпоже Корнелле не только заниматься науками, но даже преподавать в Школе школ.

– А он не рассказывал, что такое "Школа школ"? – встрепенулась девушка, отчаянно мечтая услышать хоть какой-нибудь намёк на присутствие в этом мире ещё одной попаданки.

– Её недавно открыл знаменитый лекарь Гернос Нидосский при покровительстве Совета Ста и наместника Келл-Номарха в Нидосе. Не жалея денег, туда приглашают самых знаменитых учёных со всего мира. Мерек уверял, что даже келлуанские маги готовы открыть часть своих тайн обучающимся там юношам и девушкам.

– Там учатся девушки? – в сильнейшем удивлении вскинула брови беглая преступница, и надежда на то, что в Нидосе всё же объявился кто-то из её, в самом широком смысле, земляков, вновь вспыхнула в сердце Ники.

– Если родители позволят и готовы за это платить, – криво усмехнулся рассказчик. – Только вот господин Мерек говорит, что таких пока не нашлось даже в таком развращённом месте, как Нидос.

– Понятно, – протянула слушательница, хотя слова собеседника так и не дали ответ на самый главный из интересовавших её вопросов. – Жаль, что я не могу там побывать и встретиться с этой замечательной женщиной.

– Увы, это так, – разведя руками, не стал разубеждать её владелец заведения. – Даже когда всё закончится, и правда восторжествует, у вас будет столько дел, что вряд ли в ближайшие годы вы сможете совершить столь дальнее путешествие.

– Вы правы, господин Птаний, – печально улыбнулась Ника. – Я на подобное и не рассчитываю.

– Но вы всегда можете написать госпоже Корнелле письмо, – неожиданно предложил собеседник, тут же предупредив. – Правда, я не могу обещать, что быстро найду человека, который бы взялся доставить ваше послание в Нидос. И не знаю, когда оно туда попадёт? В море и на суше путешественника подстерегают множество опасностей, и, возможно, госпожа Корнелла так и не получит ваше письмо…

– Я прекрасно знаю, что всё в руках богов! – отмахнулась девушка. – Но всё равно, спасибо за предложение. Вы чудесный человек, и, клянусь Анаид, я не забуду вашей доброты.

Не в силах перебороть охватившую её эйфорию, беглая преступница подскочила к дёрнувшемуся от неожиданности хозяину публичного дома для гомосексуалистов и чмокнула его в лоб, мельком подумав: "Жаль, что не всё можно написать".

Глава самая последняя
Там где кончается одно – всегда начинается другое

 
Как мячиком, судьба играет мной,
От радости к отчаянью кидая.
Позавчера я был у двери рая,
Вчера я встретил холод ледяной,
Сегодня вновь надежды луч сияет…
Что будет завтра – знает только бог.
И близок ли конец моих тревог
Иль снова перемена угрожает?
 

Лопе Де Вега

Учитель танцев

Прожив с матерью всю жизнь, Итур Септис Даум очень тяжело пережил её смерть. Сохраняя на людях приличествующее возрасту и положению скорбное спокойствие, оставаясь в одиночестве, он не сдерживал слёз, раздражённо размазывая их по обвислым, небритым щекам.

Однако, несмотря на искренние переживания и строгую приверженность древним традициям радлан, которая многим казалась показательно-наигранной, регистор Трениума не мог позволить себе безоглядно предаваться скорби все положенные девять дней.

После скандального разоблачения самозванки, выдававшей себя за его племянницу, Итур Септис Даум, как опытный политик, чётко осознавал, что в случае выдвижения своей кандидатуры на следующих выборах он обязательно проиграет.

Для того, чтобы своевольные радлане отдали свои голоса за того, кто сделался посмешищем в их глазах, нужны просто огромные деньги, которых у нынешнего регистора Трениума нет, и взять их ему негде. Ни один богатей не согласится вложить средства в избирательную кампанию настолько "не проходного" кандидата.

После долгих и мучительных раздумий он решил, что самое умное для него в данной ситуации – на какое-то время уйти из политики. Надо дать согражданам возможность забыть о досадном недоразумении с поддельной племянницей.

По мнению Итура Септиса Даума, пребывая в должности регистора, он сделал для жителей Трениума достаточно для того, чтобы всерьёз рассчитывать вскорости вновь вернуть себе утраченное общественное положение. Необходимо только дождаться момента, когда история с самозванкой потускнеет в памяти людей, а его преемник наделает кучу неизбежных для новичка ошибок.

Вот только для успешного возвращения в политику нужны ещё и деньги, над сохранением и приумножением которых регистору Трениума в последние дни приходилось трудиться особенно активно.

Кроме поместья и лавок, что содержали его отпущенники, немалый доход Итуру Септису Дауму приносили средства, в своё время вложенные им в солидные торговые дома.

Только тогда он был перспективным политиком из уважаемой семьи, которого везде встречали с распростёртыми объятиями.

Теперь, когда ситуация настолько изменилась, он решил на всякий случай изъять часть средств из оборота. И тут выяснилось, что купцы, оказывается, чрезвычайно занятые люди, у которых совершенно нет времени на разговоры даже с пока ещё действующим регистором Трениума.

Пришлось настаивать, ругаться и даже угрожать судом. Это помогло. Но глава торгового дома, очевидно, желая хоть чем-то насолить пожелавшему выйти из дела компаньону, назначил ему встречу на шестой день после смерти Торины Септисы Ульды, заявляя, что должен немедленно отправиться в Ираклон.

С трудом проглотив обиду, Итур Септис Даум был вынужден согласиться.

Не желая привлекать к себе внимания, он оделся попроще, отказался от паланкина, и приказав привратнику убедиться в том, что на улице никого нет, тайком, словно вор, выскользнул из дома, торопясь на Орлиную дорогу, где его должны поджидать трое коскидов.

Проводив мужа, Пласда Септиса Денса аккуратно вытерла платочком повлажневшие уголки глаз, в очередной раз мысленно проклиная мерзкую самозванку, чьё внезапное появление принесло их семье столько бед.

Если бы не эта гадкая девчонка, коварной змеёй заползшая под их кров, её супруг по-прежнему пользовался бы уважением горожан, а она сама так же гордо ходила бы по улицам, не опасаясь злых и глупых насмешек. Их дом, как встарь, навещали бы гости, рассказывая потом своим знакомым о богатстве и щедрости регистора Трениума.

А сейчас от них все буквально шарахаются. Зять даже на похороны Торины Септисы Ульды не пришёл, и Анна Олия, старательно отводя в сторону заплаканные глаза, лепетала брату что-то невразумительное о внезапной болезни мужа.

При этих воспоминаниях женщиной вновь овладело острое чувство стыда и ненависти. Но она же предчувствовала! Она-то точно знала, что с этой девицей что-то не так!

Пласда Септиса Денса уже неоднократно мысленно ставила себе в заслугу то, что сразу же насторожилась, едва муж рассказал о внезапно объявившейся племяннице. Уж очень та история походила на глупую детскую сказку.

Однако поддержка влиятельного сенатора Касса Юлиса Митрора и перспектива породниться с одним из богатейших людей столицы в какой-то степени примирила супругу регистора Трениума с появлением в их доме непонятной девицы.

А когда выяснилось, что им даже не придётся тратиться на приданое, женщина в душе уже была готова признать её роднёй, тем более, что та вела себя вежливо, не давая сколько-нибудь серьёзных поводов для недовольства.

Задумавшись, Пласда Септиса Денса запнулась за ступеньку лестницы, поднимавшейся к занавесу, отделявшему парадную часть дома от семейной, и едва не упала, вовремя подхваченная под локоть заботливой Ушухой.

Выпрямившись, погружённая в свои мысли, хозяйка дома досадливо отмахнулась от невольницы, с досадой вспомнив, что неожиданное предложение принца Вилита и разговоры о предстоящем браке племянницы с сыном императора воспринимались тогда, как не бывало щедрый подарок небожителей.

Супруге регистора Трениума уже грезилась придворная должность мужа, блестящие карьеры сыновей и жених из богатой и знатной семьи для дочери.

Насколько радужными казались надежды, настолько же болезненным стало их крушение.

Ну кто мог подумать, что эта подлая меретта присвоит имя никогда не существовавшей внучки всеми уважаемого сенатора Госпула Юлиса Лура, павшего жертвой клеветы?

Всякий раз вспоминая тот шок, что она пережила при известии о бесчестном поступке Ники, госпожа Пласда Септиса Дентса с трудом сдерживала злые, горькие слёзы обиды и разочарования.

Теперь, если супруг действительно хочет, чтобы люди как можно скорее забыли о досадном происшествии с самозванкой, их семье, вероятно, придётся на какое-то время покинуть Радл, перебравшись в загородное имение.

Однако, если по прошествии нескольких лет мужу не удастся вновь выиграть выборы, они так и застрянут в поместье на всю жизнь, оставшись мелкими, ничего незначащими землевладельцами.

Но это ещё полбеды. Гораздо хуже то, что Гэае уже не придётся рассчитывать на счастливый брак, ибо ни одна уважаемая семья не захочет принять дочь такого неудачника.

"Хвала богам, что Анк не видит этого позора, – внезапно подумала женщина, машинально направляясь к стоявшей в тени скамейке. – Хотя сейчас в Либрии столько радлан, что он скоро узнает о роковой ошибке своего отца. Бедный мальчик! Как же он расстроится, когда ему передадут те дикие слухи, что гуляют сейчас по столице. А что скажут приятели? Они же изведут Анка своими насмешками. Дети бывают так жестоки".

Замерев у поддерживающей крышу колонны и глядя невидящими глазами в украшенную росписями стену, супруга регистора Трениума с предельной ясностью поняла, что просто обязана сообщить сыну об обрушившихся на их семью несчастьях.

Пусть мальчик устроит по бабушке поминальную трапезу, принесёт богам искупительные жертвы и будет готов услышать от окружающих самые немыслимые высказывания о своём отце.

"Кто предупреждён – тот не безоружен", – кстати вспомнила Пласда Септиса Денса старинную радланскую поговорку.

Решено! Она сейчас же напишет сыну письмо, а когда муж вернётся, уговорит его послать кого-нибудь из коскидов в порт. Возможно, кто-то из мореходов согласится захватить послание для Анка Септиса? Если же таковых не окажется, она приложит все усилия, чтобы убедить супруга отправить в Либрию доверенного человека.

И тут женщина подумала, что, кажется, их сыну пришло время вернуться. Они уже не могут себе позволить тратить такие большие деньги на его обучение.

– Трита, принеси чернила и папирус! – приказала хозяйка дома одной из сопровождавших её невольниц.

– Слушаюсь, госпожа, – поклонившись, та поспешила на деловую половину дома, где на рабочем столе главы семейства красовалась серебряная чернильница, а в стаканчике торчали очищенные гусиные перья.

– Ушуха! – продолжила отдавать распоряжения Пласда Септиса Денса. – Отодвиньте столик от кустов. Там сегодня столько ос и пчёл, что совершенно невозможно сосредоточиться.

Привлечённая громким голосом матери, из своей комнаты вышла заплаканная Гэая.

– Отец ушёл? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Да, дочка, – мать подошла к девочке, и обняв, прижала её к своей груди.

– Но, как же бабушка? – губы Гэаи задрожали. Казалось, она вот-вот разрыдается или забьётся в истерике.

– Она очень любила нас всех, поэтому обязательно поймёт, что её сын, твой отец, просто не мог не пойти на одну очень важную встречу, – ласково гладя её по волосам, успокаивающе проговорила женщина. – А мы с тобой скоро обязательно сходим на могилу к бабушке, принесём жертвы богам и попросим у неё прощения.

Заметив вернувшуюся с письменными принадлежностями рабыню, хозяйка дома легонько отстранила дочь, преувеличенно строго сведя брови к переносице.

– Ты уже выучила тот отрывок из "Песен о Дерианской войне", что наставник велел тебе ещё до смерти бабушки?

– Всё ещё нет, – виновато потупилась Гэая. – Мне её так жалко, что я не могу думать ни о чём другом.

Она прерывисто вздохнула, и покрасневшие глаза вновь заблестели от переполнявших их слёз.

– Это нехорошо, – уже всерьёз посуровела мать. – Ты обязана усердно заниматься, чтобы не опозорить нас перед будущим мужем и его родственниками. Твоя бабушка всегда хотела, чтобы её любимая внучка выросла красивой, умной и образованной девушкой. Если хочешь почтить её память – тебе надо слушаться родителей и хорошо учиться. Ты поняла?

– Да, мама, – кивнула дочь, вытирая заплаканное лицо скомканным, успевшим изрядно промокнуть, платочком.

– Тогда возьми свиток и приходи учить сюда, пока ещё не слишком жарко, – улыбаясь, предложила родительница. – А я пока напишу письмо твоему брату.

– Анку? – встрепенулась девочка.

– Ему, – подтвердила Пласда Септиса Денса. – Он должен знать, что бабушка покинула нас навсегда.

– Напиши, что я очень скучаю по нему, – попросила Гэая. – Пусть поскорее возвращается из своей Либрии.

– Хорошо, – охотно согласилась хозяйка дома, напомнив, – ну, беги за свитком.

Проводив дочь, мать уселась за стол. Привычно выведя первую строчку с приветствиями, она невольно задумалась, гадая, о чём же скачала сообщить Анку? О принёсшей столько бед самозванке, которую им коварно подсунул сенатор Касс Юлис Митрор или о смерти бабушки?

Как и положено добродетельной радланке, супруга регистора Трениума почитала мать своего мужа, и смерть свекрови не оставила её равнодушной. Однако именно позорное разоблачение обманщицы, выдававшей себя за их родственницу, стало тем несчастьем, что коренным образом изменило жизнь их семьи, вызвав, в том числе, и преждевременную смерть всё ещё крепкой и энергичной Торины Септисы Ульды.

"Да чтоб тебя скорее на кол посадили, меретта подлая! – мысленно выругалась женщина, вспомнив свою лжеплемянницу. – Сколько горя мы из-за тебя вынесли и сколько ещё предстоит".

В это время занавес, прикрывавший проход на парадную половину дома заколыхался, и во второй внутренний дворик нерешительно ступил явно чем-то очень сильно смущённый привратник.

– Чего тебе, Янкорь? – мельком глянув на него, раздражённо спросила хозяйка.

– Там человек пришёл, госпожа, – замялся невольник, переступая с ноги на ногу. – Говорит, что очень хочет видеть нашего господина.

– Ты сказал, что мы никого не принимаем? – не отрывая взгляда от разложенного на столе листа папируса, где по-прежнему красовалась одна единственная строчка, спросила супруга регистора Трениума.

– Да, госпожа, – нервно сглотнув, подтвердил здоровяк. – Только тот господин велел передать, что прибыл в Радл с Западного побережья из Канакерна.

– Ну и что? – дёрнула плечами собеседница, раздражённая тупостью, как ей раньше казалось, довольно сообразительного раба, но вдруг запнулась, тревожно переспросив. – Как ты сказал?

– Из Канакерна, госпожа, – с готовностью подтвердил невольник. – Вот уж я и пришёл вам доложить.

"Неужели из того самого Канакерна?" – в смятении женщина не заметила, что так и застыла с зажатым на весу пером, чей очиненный кончик уже окрасила густая чернильная капля.

Она твёрдо знала, что муж никогда не имел никаких дел с людьми из того города, и визит незнакомца её неприятно озадачил.

Кто это может быть, и что ему надо? Неужели его приход как-то связан с самозванкой? Что, если после письма из Сената, консулы Канакерна отправили в Радл какого-нибудь своего претора? Только зачем?