Текст книги ""Фантастика 2026-1". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Мария Семенова

Соавторы: Анна Гурова,Алексей Вязовский,Станислав Кемпф,Михаил Злобин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 216 (всего у книги 356 страниц)

Для разнообразия на этот раз нашей целью оказался обычный жилой дом. Три этажа, высокие потолки, фасад явно красили в этом году. Сразу видно, не нищета тут проживает. Барба Роха заглушил двигатель, но из машины выходить не спешил.

– Может, ты посчитаешь это ненужным повторением, но напоминаю: об этом деле никому. На службе, в том числе. Этого нет и никогда не было. Если даже спросят, чем занимаешься… Хотя кто у нас спросить может? Ладно, ты понял?

Я только кивнул молча. Если начальник начинает изрекать прописные истины, то либо он в тебе не уверен, либо в себе. Самое лучшее в таких случаях – дождаться окончания процедуры и жить дальше. Так что я только покивал в ответ.

А дом хороший, даже по меркам богатого Марьянао: консьерж внизу, ковер на лестнице, дубовые двери, по две на площадку. Поднялись на второй этаж, и Пиньейро нажал кнопку звонка. «Профессор Эмилио Гольядес», прочитал я на латунной табличке.

Открывший, конечно, мог быть кем угодно, в том числе и профессором. Высокий, лет пятидесяти, сутулый, рыжие волосы с проседью, залысина до самой макушки. Гладко выбрит, очки в черепаховой оправе. Одет в чесучовый костюм, галстук придерживает булавка с могендовидом. Впрочем, крючковатый нос и пухлые губы даже без этого точно указывали на то, что мужик этот – чистокровный еврей.

– Сеньор Лосада? – без тени эмоций спросил он. – Мы вроде не договаривались о встрече.

– Думаю, вам интересно будет и без предварительного согласования, – ответил Барба Роха. – Мы зайдем?

Глава 4

Профессор Эмилио Гольядес, если верить написанному на табличке, держал дверь открытой, словно приглашая войти, но взгляд его оставался отстранённым, почти холодным. В вопросе к Пиньейро прозвучала нотка раздражения – незваные гости явно нарушили привычный распорядок. Мне даже показалось, что он собирался захлопнуть дверь прямо перед нашим носом.

– Мы зайдем? – повторил Барба Роха, и на этот раз в его голосе прозвучало нечто, заставившее хозяина квартиры, пусть и неохотно, отступить вглубь прихожей.

Я следом за Пиньейро прошел мимо профессора, мгновенно преодолев завесу запаха сладковатого табака и какого-то дорогого одеколона. За порогом царила прохлада, приятная после уличного зноя, и лёгкий, чуть затхлый запах. Примерно половину прихожей занимали книжные полки до самого потолка. Даже захоти я поинтересоваться, что написано на корешках, то не смог бы – прошли мимо них мы слишком быстро.

Профессор, не говоря ни слова, кивком указал на открытую дверь справа, и мы проследовали в кабинет.

Окна здесь были зашторены, чтобы солнце не било прямо в комнату и в ней царил уютный полумрак. Книжные шкафы выстроились вдоль всех стен, высокие, тёмные, с поблёскивающими в тусклом свете стёклами. Их полки ломились от книг, многие из которых выглядели довольно древними. Пахло старой бумагой, тем же табаком, и поверх всего витал запах коньяка.

Посреди комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, добрую половину которого занимала стопка бумаг, потеснившая письменный прибор из бронзы, изображавший двух борющихся львов. А посередине, рядом с рюмкой, из которой исходил запах коньяка, лежал бювар из синей кожи с вытисненным на нем гербом Израиля – семисвечником с двумя оливковыми ветвями по бокам.

Этот герб, словно маяк, высветил мою догадку. Пиньейро же что-то говорил о «личной заинтересованности». И тут ещё этот специфический нос у хозяина. Всё сходилось.

– Сеньор профессор, – начал я, чувствуя себя немного неуклюже, ведь только что Пиньейро намекал на конспирацию, а я уже раскрываю свои карты, – вы работаете в посольстве Израиля?

Хозяин квартиры, который всё это время стоял у двери, не входя глубоко в комнату, лишь слегка приподнял бровь.

– А почему вы решили, молодой человек, что я профессор? – поинтересовался он без тени удивления, словно привык к подобным вопросам.

– На табличке написано, – ответил я, кивнув в сторону входной двери.

Он слегка усмехнулся.

– Если на клетке со львом написано «Осел» – не верь глазам своим, – пробормотал он по-русски, и слова эти прозвучали совершенно неожиданно. И тут же перевёл: – Не стоит верить написанному.

Меня так и подмывало спросить, кто же он на самом деле – лев или осёл, но я вовремя сдержался. Ведь я не должен был понять его русскую цитату, выдать свои знания. И к тому же, не стоит раньше времени показывать, что я вообще что-то в русском понимаю. Тем более, с такой недавней встречей с «журналистами».

Хозяин комнаты, заметив, должно быть, мои метания, слегка склонил голову.

– Меня зовут Эфраим Герцог, – произнёс он, его голос стал чуть мягче. – И да, я служу в посольстве Израиля. Но не стоит придавать такое значение табличке. Иногда люди просто не хотят лишнего внимания.

Он посмотрел на Пиньейро, и в их взглядах промелькнуло какое-то, мне пока непонятное, соглашение. Барба Роха слегка кивнул.

– Сеньор Герцог, – начал Пиньейро предельно деловым тоном, – у Луиса есть план. Как я думаю, это может заинтересовать ваше государство. Очень сильно заинтересовать.

Герцог снова перевёл взгляд на меня. Мне стало несколько неуютно. Я почувствовал себя, будто студент на экзамене. Причем принимающий уверен, что отвечающий ни хрена не знает.

– Что же, слушаю вас, – чуть устало сказал он, и, пройдя мимо меня, уселся за стол.

Я сделал глубокий вдох и начал рассказывать. Уже привычную историю о нацистах, разве что выпустив кусок о плюшках для DIER – вряд ли иностранный дипломат сильно переживает о престиже нашей службы. Я старался быть убедительным, эмоциональным, но при этом чётким и лаконичным, следуя инструкциям Пиньейро. Я видел, как меняется выражение лица Герцога. Сначала – лёгкое равнодушие, затем – интерес, а потом – нечто похожее на глубокую задумчивость, граничащую с болью. Я говорил о Менгеле, Эйхмане, о всех тех, кто избежал Нюрнберга, а вместо этого наслаждается свободой, дыша одним воздухом с нами.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Герцог долго молчал, прикрыв глаза. Его волнение выдавали только пальцы, нервно перебирающие края кожаного бювара.

– А что, новичкам, говорят, везёт, – сказал он наконец тихо, почти шепотом. – Вдруг у вас получится.

Эти слова прозвучали настолько обыденно, почти безразлично, что меня охватило разочарование. Неужели это всё? Он что, не понимает всей важности? Пиньейро молчал, не вмешиваясь. Я не выдержал.

– Ну так какой ваш положительный ответ? – спросил я, пытаясь сдержать прозвучавшую в моём голосе нетерпеливость.

Герцог посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не безразличие, а скорее глубокую усталость.

– Я приглашу нашего специалиста, – ответил он. – Думаю, примерно через две недели вы сможете познакомиться. То, что вам надо – с личной заинтересованностью и знанием Аргентины.

Моё сердце пропустило удар. Значит, не зря. Надежда остается.

– А сейчас, – продолжил Герцог, его тон немного изменился, став более гостеприимным, – я приглашаю вас выпить чаю.

Мы прошли в столовую. Герцог поставил на плитку чайник, достал из шкафа чашки и блюдо с печеньем. В этой комнате с большими окнами, выходящими во внутренний дворик, обошлось без книжных шкафов. Зато на стенах красовалась парочка пейзажей, вероятно, из Земли Обетованной.

Мы сели за стол, и Герцог сам разлил чай. Горячий, ароматный, он согревал руки.

– Человеческая история идёт очень сложными и запутанными путями, – вдруг произнёс Герцог, прервав тишину, глядя куда-то вдаль. – И, создавая механизм тотального контроля, мы не можем знать, кто им воспользуется на следующем повороте. Есть вещи, которые нам не дано предугадать. Выдающийся немецкий химик еврейского происхождения Франц Гебер, когда он создавал печально знаменитый «Циклон Б», первоначально предназначенный для борьбы с грызунами, не мог знать, что вскоре нацисты используют это изобретение, чтобы убить миллионы евреев – включая родственников самого Гебера.

Да уж, видать, для него этот вопрос совсем не праздный. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пожалуй, этот лощеный дядечка перенес трагедию побольше моей. Иногда жить гораздо труднее, чем умирать.

Мы допили чай в молчании.

Когда мы вышли на улицу, я даже не обратил внимания на волну духоты, сразу ударившую по нам. Похоже, дело переходит от слов к действию. Первая ступень пройдена.

– Ну что, Барба Роха? – спросил я, пытаясь скрыть своё волнение. – Что теперь?

Пиньейро, казалось, был в хорошем настроении. Он достал сигару, неторопливо раскурил её.

– Теперь, Луис, тебе надо продолжать работать, как и раньше, – произнёс он, выпуская клубы дыма. – Заниматься своей рутиной. Ничего не изменилось. А когда группа будет собрана, я вас со всеми познакомлю. Увидишься и со специалистом.

– А что, если Че бросит все дела? Он же аргентинец, – пошутил я, чувствуя прилив лёгкости. – Для нашей группы подошёл бы.

Пиньейро рассмеялся, впервые за сегодня я видел его таким непринуждённым.

– Предложу ему, Луис, – ответил он, покачивая головой. – Может, бросит все дела и отправится с тобой. А пока будем ждать.

* * *

На следующий день, когда я подходил к госпиталю Колумбии, то возле ворот увидел Сагарру. Он был не в своем привычном спортивном костюме, а в чистой, наглаженной гуаябере, что само по себе уже значило немало. По крайней мере, я его в такой одежде раньше не видел.

– Луис, ты заставляешь себя ждать– он начал говорить, когда между нами оставалось метров пять. – Я тут уже поговорил с твоим начальством. Ты же опять бросил тренировки, приходится бегать за тобой. Короче, Торрес заболел, ты у нас единственный в полусреднем остался. На сегодня у тебя выходной, поехали.

– Куда, тренер?

– Чемпионат Гаваны, куда же еще? Я тебе говорил?

– Говорили…

Мне стало стыдно. Я напрочь выбросил из головы соревнования. А ведь на каждой тренировке повторяли это раз по десять.

– Так вот, Луис. Специально для забывчивых. Я отправляю тебя на чемпионат Гаваны. В полусреднем весе. Ты сейчас весишь шестьдесят три килограмма, так что в самый раз.

– Чемпионат? – переспросил я, пытаясь свести мысли воедино. – Но…

– И не «но»! – перебил меня Сагарра. – Тебе повезло, Луис. В этом году заявилось очень мало бойцов в твоей категории. Повезет, даже до полуфинала пройдешь. Не пропадай ты неизвестно где, занимайся по-настоящему, можно было бы надеяться на победу. Но сейчас хотя бы покажи себя достойно. Это важно для клуба. И для тебя, между прочим, тоже.

– Но я без формы…

– Всё здесь, – тренер кивнул на сумку, стоящую у ограды. – Хватай, поехали. Или ты думаешь, что я твоё барахло вечно носить буду?

Несмотря на громкое название, ехать пришлось на окраину, а потом еще шагать от автобусной остановки почти километр.

Чемпионат проходил в большом спортивном зале, который, судя по запаху и атмосфере, повидал не одно поколение боксёров. Внутри было душно, несмотря на высокие потолки и множество открытых окон. Зато освещение электрическое, весьма пристойное. В центре зала располагались четыре ринга, вокруг которых уже собрались зрители. В основном спортсмены из клубов и родственники участников. Не очень и густо.

До моего первого боя, назначенного на полдень, оставалась куча времени. Мы с Сагаррой и другими боксёрами нашей секции направились в раздевалку. Она ничем не отличалась от нашего обычного спортзала – такая же обшарпанная, провонявшая потом и мастикой, с десятками покоцанных шкафчиков.

Я переоделся, немного размялся. Потом забинтовал руки. И только тогда меня накрыло. Сейчас я буду драться неизвестно с кем. В нашем спортзале я успел узнать почти всех. Там хоть понятно, чего ждать. А тут? Но, как шутили в моей молодости, если почки отказали, то боржом пить поздно. Я уже здесь, так что придется идти и принимать бой.

В четвертьфинале мне достался крепкий негр. Он выглядел массивнее меня, с рельефной, тугой мускулатурой, которая внешне выгодно отличала его от моей худощавой комплекции. Он с пренебрежением посмотрел на меня, когда судья объявлял наши имена. Явно уже чувствовал себя победителем.

Судья дал отмашку, и пошел отсчет времени первого раунда. Негр сразу начал куражиться. Он картинно опускал руки, раскачивался, улыбался публике, словно я был для него лишь лёгкой разминкой. Он ждал, что я кинусь в бой, но я помнил заветы Сагарры, который постоянно повторял: терпение – ключ к победе. И я пережидал его небрежные джебы, которые демонстрировали, что в любой момент бой можно закончить, а сейчас просто показывают небольшое шоу.

Ждать пришлось недолго. В очередной раз он опустил руки и презрительно усмехнулся. Вот только расслабился он сильно, начал в этот момент высматривать кого-то в зале. Короче, почти полностью раскрылся. Такое упускать нельзя. Мои ноги, словно пружины, вытолкнули меня вперёд. Быстрая серия из трёх ударов – левый джеб в голову, затем правый кросс в корпус, и снова левый хук, на этот раз в челюсть. Все произошло так быстро, что противник не успел даже понять, что случилось. Его глаза закатились, ноги заплелись, и он рухнул на канвас, тяжело ударившись головой. Нокаут.

Толпа взорвалась криками. Судья начал отсчёт, но противник так и не поднялся. Я стоял посреди ринга, тяжело дыша, чувствуя лёгкое разочарование. Всё закончилось слишком быстро.

Сагарра, который ждал в моем углу, кивнул, но его лицо не выражало особой радости.

– Боя не было, Луис, – сказал он, когда я подошёл к нему. – Он сам себя победил. К полуфиналу соберись. Там будет сложнее.

Попробуй поспорить. Я выиграл, но не доказал ничего.

* * *

В полуфинале моим противником оказался рослый, худощавый креол, которому повезло с жеребьевкой, и стадию четвертьфинала он просто пропустил. Парень в качестве козыря использовал невероятно длинные руки. С первых же секунд поединка он стал держать меня на дистанции, постоянно перемещаясь, нанося лёгкие, но быстрые удары и тут же отступая. Он двигался как танцор, избегая любого сближения. Я пробовал сократить дистанцию, но его джебы, словно электрические разряды, тут же останавливали меня.

Судья, недовольный такой пассивностью, сделал ему замечание, но креол лишь пожал плечами и продолжил свои «танцы». Я чувствовал нарастающее раздражение. Как пробить эту защиту? Как подобраться к нему?

Сагарра, стоявший в углу, выкрикивал мне советы, но ничего не получалось. Каждый раз, когда я пытался приблизиться, его кулаки, словно поршни, выбрасывались вперёд, нанося неприятные удары.

Первый раунд закончился, я тяжело дышал, чувствуя, как силы медленно уходят. Второй оказался не лучше. Мой противник продолжал кружить вокруг меня, словно коршун, выжидающий момент. Я чувствовал себя загнанным зверем, неспособным достать своего врага.

И только в конце третьего раунда, когда я уже почти отчаялся, мне удалось поймать его на ошибке. Он слишком сильно вытянулся после одного из ударов, и я, воспользовавшись этим мгновением, резко рванулся вперёд, уходя от его джеба. Мой левый хук, отработанный на тренировках, с глухим стуком вошёл ему в печень.

Креол охнул. Он замешкался, на его лице промелькнула гримаса боли. Этот шанс упускать нельзя. Я тут же бросился в затяжную атаку, обрушивая на него град ударов. Правый, левый, ещё раз правый – по корпусу, по голове. Он пытался сопротивляться, но боль в печени, должно быть, подкосила его. Покачнувшись, он опустился на одно колено. Нокдаун.

Толпа заревела. Судья начал отсчёт. Креол попытался встать, но его ноги подкосились. Он не смог подняться.

Теперь это была настоящая победа, никто слова не скажет.

* * *

Финал. Я чувствовал себя абсолютно вымотанным. Отдых после полуфинала – всего час. Почти ничего. Так, полежать на лавке, попытаться прийти в себя. Каждый мускул ныл, лёгкие горели, а в голове будто стучал тяжёлый молот. Сагарра делал мне массаж и пытался настроить на бой.

– Держись до последнего, Луис, – хрипло вещал он. – Ты зашел так далеко, что сдаваться нельзя. Ты же знаешь, я закончил карьеру из-за астмы?

Я кивнул. Это знали все. Если бы не болезнь, тренер мог бы стать чемпионом мира. Равных ему не было.

– Так вот, однажды на ринге, в разгар боя, у меня начался приступ. Дышать нечем. Я думал, что умру прямо там, на глазах у всех. Но я всё равно победил. Ты слышишь? Ты сможешь. Твой соперник точно так же устал, ему тоже хочется домой. Так что не подведи.

Народу к финалу собралось побольше. Толпа теперь гудела без устали, но я не обращал на них внимания. Драться мне пришлось с мулатом, крепким, жилистым парнем с хитрыми глазами. Как сказал тренер, он тоже выглядел уставшим. Но только прозвучал гонг, у него будто мотор включился.

Мы дрались в ближнем бою, обмениваясь короткими, резкими ударами. Удары сыпались на меня, словно град, по корпусу, по рукам, по голове. В одной из атак, я почувствовал резкую боль над правой бровью. Горячая струйка потекла по виску. Рассечение.

Сагарра тут же подскочил, замазал рану вазелином. Я пытался сосредоточиться, но какое там – слова тренера долетали как сквозь вату.

– Продолжай бой, Луис! – рявкнул он. – Не отступай! Он скоро сдохнет! Держись!

Я кивнул, стиснув зубы, и снова бросился в бой. Боль была терпимой, но кровь, стекавшая по лицу, мешала. Я старался не обращать на это внимания, сосредоточившись на противнике. Сил у му лат а хватало, лупил он тяжёло, но и пропускал много. И дыхалка тоже начала кончаться не только у меня.

К концу третьего раунда я добрался абсолютно истощённым. Мои руки едва поднимались, ноги дрожали, и я чувствовал, что вот-вот рухну. В какой-то момент, после очередной серии ударов, я просто повис на противнике, не в силах оторваться. Мы стояли в клинче, обнявшись, и никак не могли отдышаться. Судья кричал на нас секунд пять, пока мы расцепились. Наверное, мулат и вправду сдох после того, как я немного повисел на его плечах – до конца раунда он уже мог только слабо обороняться. Останься у меня побольше сил, провел бы атаку, но смог только дважды ударить.

Наконец, прозвучал финальный гонг. Мы разошлись по углам, ожидая вердикта. Я едва стоял на ногах, всё плыло перед глазами. Моя бровь болела, а в ушах звенел шум толпы.

Судьи начали что-то обсуждать у стола. Главный взял карточки, посмотрел на нас, потом снова сверился с секретарём. Толпа гудела, я едва держался на ногах.

Мне казалось, что это длится целую вечность. Наверное, всё уже решено. Скорее всего, выиграл Иглесиас.

Главный судья поднялся, подошёл к центру ринга. Мы стояли рядом, оба – измотанные, обессиленные, покрытые потом и кровью.

Он поднял мою руку.

Я выиграл.

Всё вокруг померкло. Я едва слышал рёв толпы, даже не слышал, что говорил Сагарра, который бросился ко мне, обнимая. Я чувствовал лишь оглушительную усталость, боль в теле и странное, нереальное чувство победы. Моей первой настоящей победы. Даже не заметил, как тренер снял с меня перчатки.

Глава 5

Домой я поехал на такси. Может чемпион Гаваны шикануть хоть раз? Это вам не первенство какого-нибудь Баямо, где даже не все весовые категории выставить смогут. А тут – больше миллиона жителей. Хотя кого я обманываю? Замучился просто как собака, в автобусе точно уснул бы. Таксист покосился на мое лицо, и на всякий случай запросил деньги вперед. Я показал ему пятерку, но отдавать сразу не стал. Но водитель поверил и повез домой.

Дом встретил меня тишиной и запахом чего-то вкусного из кухни. Люсия, наверное, приготовила ужин. Я осторожно открыл дверь, стараясь не скрипнуть петлями, но она всё равно меня услышала.

– Луис! Ты пришёл! – её голос был полон радости. Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидев моё лицо, она ахнула.

– Что случилось? Тебя избили?

– Можно сказать и так. Пришлось подраться немного. Я, Люсия, выиграл чемпионат Гаваны.

Тут я улыбнулся, насколько мог, и вытащил из кармана медаль. Да, латунь на скромной ленточке, но мне досталась непросто.

Глаза Люсии расширились от удивления.

– Чемпион Гаваны? – она подбежала ко мне, обняла, осторожно, чтобы не задеть рану. – Как же я горжусь тобой! Но почему ты не сказал? Я бы поехала поддержать тебя!

– Если честно, я забыл совсем. Тренер приехал за мной на службу.

– Давай приложим лед, и я обработаю рану, чтобы не воспалилась. А потом покормлю.

Мы сидели на кухне, пока она мазала моё рассечение, а потом я рассказал ей всё о чемпионате. О крепком негре, о худощавом креоле, о финальном бое, о словах Сагарры. Она слушала внимательно, изредка задавая вопросы, будто пыталась представить себя в том спортзале.

Когда я закончил, она крепко взяла меня за руку.

– Наверное, хорошо, что я не попала туда. Я бы такое не пережила. Луис, ты можешь добиться всего, чего захочешь. Я же знаю.

* * *

На следующее утро, когда я появился в штаб-квартире DIER, первый, на кого я наткнулся, был, разумеется, Пиньейро. Он что-то обсуждал с парнем из архива прямо у входа. Но стоило начальнику департамента операций увидеть такого красавца, он оставил все дела. Конечно, такие украшения за день не сбросишь: глаз под рассечением заплыл, левое ухо распухло, на правой скуле начал расцветать синяк. Я попытался притвориться невидимкой и пройти мимо, но какое там.

– Луис, – сказал Пиньейро с легкой улыбкой. – Давай-ка за мной, дружище.

Я последовал за ним в его кабинет, пустой, как обычно – ни одной бумаги, ни пылинки, будто здесь работают призраки. Он указал на стул напротив себя, и сам сел, откинувшись на спинку.

– Ну что ж, – начал Барба Роха, с интересом разглядывая моё лицо, – амиго Сагарра не врал. Было у меня, знаешь, слабое подозрение, что еще одним аптекарем в Гаване станет меньше, – улыбнулся он, – но это не тот случай. Такое можно получить только на боксёрском поединке.

Подначки насчет Альвареса стали в нашем общении такими привычными, что я на них даже не реагировал. Достал из кармана медаль и положил ее на стол перед Пиньейро. Не рассчитал усилие, и она тихо звякнула о дерево.

– Да-да, еще вчера сообщили. Мои поздравления, чемпион Гаваны.

Мне бы пошире улыбнуться, но сильно мешали разбитые губы.

– Спасибо, сеньор, – ответил я. – Было… непросто.

– В этом я не сомневаюсь, – он усмехнулся. – А теперь к делу. У меня хорошие новости. Наша группа почти собрана. Сейчас познакомлю тебя с основными участниками. Жду через пять минут в джипе.

Наконец-то. Казалось, предыдущие месяцы были только подготовкой к этому дню. Что-то сдвинулось с места. Я забежал в свой кабинетик, бросил сумку, пригладил пятерней волосы и помчался к машине.

* * *

Мы остановились у невзрачного здания на одной из боковых улиц Старой Гаваны. Оно ничем не выделялось среди соседних, таких же потрепанных временем, с поблёкшей штукатуркой и выцветшими от солнца балконами. Никаких вывесок и других опознавательных знаков. Идеальное место для тайной встречи.

Пиньейро, не говоря ни слова, повёл меня на второй этаж. Одна из дверей осталась приоткрытой, и изнутри доносились приглушённые голоса. Он толкнул её, и мы вошли.

В комнате, несмотря на её скромные размеры, собралось пять человек. Они сидели вокруг большого стола, заваленного картами, документами и пепельницами, из которых курились окурки. Воздух был тяжёлым, прокуренным. Я огляделся, пытаясь рассмотреть каждого. Трое сидели ко мне спиной и даже головы не повернули, когда мы вошли. А вот напротив двери я увидел двоих. Один из них, высокий, седовласый мужчина с резкими чертами лица, поднял на нас глаза.

И в этот момент мой взгляд упал на человека, сидящего прямо напротив него. Моё сердце замерло, а затем начало бешено колотиться в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Я его вспомнил. Иренео Фунес. Тот самый контрразведчик, который допрашивал меня в лагере повстанцев и хотел пристрелить на всякий случай. Тогда его лицо казалось воплощением безжалостности. Сейчас он выглядел чуть уставшим, вроде как с легкого похмелья после бессонной ночи. Наша встреча тоже оказалась для него сюрпризом, взгляд буквально секунду перемещался то на меня, то на Пиньейро.

Я сжал кулаки, пытаясь сдержать подступающий гнев. Как он здесь оказался? Почему Барба Роха допустил это? Человек, который был моим тюремщиком, теперь должен стать моим союзником? Такое просто немыслимо.

Пиньейро, не замечая моего внутреннего смятения, спокойно подошёл к столу.

– Сеньоры, – начал он, – мой адъютант, Луис. А это наша команда.

Он представил каждого по очереди. Радист, два силовика, специалист по слежке – тот самый седой, которого я первым увидел. Я кивал, пытаясь выдавить из себя вежливую улыбку, но мои глаза постоянно возвращались к Фунесу. Наконец, очередь дошла до него.

– А это, как ты уже знаешь, – Пиньейро сделал небольшую паузу, – Иренео Фунес.

Аргентинец, чуть кивнув, посмотрел мне прямо в глаза.

– Привет, Луис. Рад видеть тебя… – он явно хотел добавить слово «живым», но остановился. Я не отвёл взгляда, чувствуя, как между нами пролегла невидимая стена обиды и недоверия.

– Я понимаю твоё удивление, Луис, – Пиньейро, видимо, всё же заметил напряжение. – Но Иренео – ценный кадр. Он аргентинец, у него на родине обширные связи. Он хорошо знает местные реалии, может навести мосты. Без него будет намного сложнее. А ещё, он один из немногих, кто не боится поехать в Аргентину, рискуя своей жизнью.

Объяснение звучало логично. Слишком рационально. Аргентинец. Связи. Без Фунеса операция, вероятно, действительно будет сложнее. Но одно дело – логика, другое – инстинктивное отторжение. Моя память слишком чётко хранила воспоминания о том, как Фунес хотел меня потопить на допросе.

В течение следующих нескольких часов мы обсуждали детали операции. Я старался вникнуть в суть дела, но моё внимание постоянно отвлекалось на Фунеса. Он говорил мало, но каждое его слово было по делу – чётким и выверенным. Он действительно знал Аргентину, как свои пять пальцев. По крайней мере, когда он говорил о местных реалиях, все соглашались. Мы распланировали почти все. Работу по линии МИДа, передовую группу, что выезжает в Буэнос-Айрес, бюджет операции…

Когда встреча закончилась, я подошёл к Пиньейро. Он собирал бумаги со стола с сосредоточенным лицом.

– Амиго Пиньейро, – начал я, стараясь говорить как можно спокойнее, но чувствуя, что внутри всё кипит. – Я не могу работать с Фунесом.

Пиньейро поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения.

– Что значит, не можешь? – спросил он без тени эмоций.

– Терпеть его не могу, – сказал я прямо. – Он допрашивал меня в лагере повстанцев, я практически попрощался с жизнью. Я не смогу ему доверять. А без доверия какая может быть совместная работа?

Пиньейро кивнул.

– Я понимаю твои чувства, Луис. Но у нас тут не дружеская вечеринка. Это операция, от которой зависит очень многое. Иренео – профессионал. Он нужен нам.

– Но можно же его заменить? – я не сдавался. – Найти другого аргентинца со связями. Разве это невозможно?

Пиньейро вздохнул.

– Возможно всё, Луис. Мы оба знаем, кто он. Но сейчас не время разборок. Фунес нужен – и точка. Ты сам рвал рубашку на груди и доказывал, что надо всё делать быстрее. Или ты забыл?

– Понимаю, сеньор, – вздохнул я.

– Хорошо, – сказал Пиньейро, – я поговорю с ним. Но учти, Луис, никаких личных счётов. Вы оба – солдаты революции. И вы должны работать вместе.

Я кивнул, понимая, что это всё, чего я могу добиться. Пиньейро тут же вышел из комнаты, и я остался один, переваривая услышанное. Моя личная неприязнь, моё прошлое с Фунесом, оказались лишь досадной помехой в глазах Пиньейро. Он был прав. Надо это пережить.

* * *

На следующий день, во время обеденного перерыва, Пиньейро вызвал Фунеса к себе в кабинет. Я, сидя в своём закутке, отчётливо слышал их приглушённые голоса, хотя и не мог разобрать слов. Затем Пиньейро открыл дверь и позвал меня.

– Зайди, Луис, – сказал он официальным тоном.

Я вошёл в кабинет. Фунес стоял у окна, пытался сделать вид, что равнодушно смотрит на госпитальный двор. Но спина напряжена, этого он спрятать не смог. Пиньейро сидел за столом, скрестив руки на груди.

– Я уже объяснил Иренео, – начал Пиньейро, глядя на меня, – что не потерплю никаких личных конфликтов в своей команде. Это не детский сад, сеньоры. Мы работаем над делом, которое важнее любых дрязг. Плевать, что произошло в прошлом. Сейчас вы в одной лодке. И никаких «я не могу». Это понятно?

Мы оба кивнули.

– Вот и отлично, – Пиньейро перевёл взгляд на Фунеса. – Иренео, уладь этот вопрос.

Фунес повернулся ко мне. Лицо вроде и бесстрастное, но в глазах читалось лёгкое раздражение.

– Луис, – начал он чуть напряжённым голосом. – Я понимаю, что в лагере сложилось не очень хорошо. Но тогда я занимался своей работой. Агенты Батисты каждый день появлялись. Считал, что ты один из них. Ничего личного. Надеюсь, ты это понимаешь, и мы сработаемся.

Я смотрел на него. Его слова звучали как часть обязательной программы. Я не чувствовал в них искренности. Но Пиньейро сидел напротив, его взгляд был прикован к нам.

– Понимаю, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально. – Оставим это в прошлом.

Фунес слегка кивнул.

– Хорошо. Тогда будем считать, что инцидент исчерпан. Надеюсь, это не повлияет на нашу совместную работу.

– Конечно нет, – солгал я.

Мы пожали друг другу руки. Формально, будто скрепляя не примирение, а сделку.

Пиньейро удовлетворённо кивнул, и только тогда я понял – он добился своего.

Но я не собирался мириться.

Контрразведчик. Какое к нему доверие? Он может стать помехой, а то и угрозой для нашей миссии. Но сейчас я не могу ничего изменить. Мне придётся работать с ним, пока я не найду способ от него избавиться.

* * *

Вечером я собрался домой. Спрятал бумаги в шкаф, проверил, заперто ли окно, и вышел в коридор. Только щёлкнул язычок замка, как я услышал голос Пиньейро.

– Далеко собрался?

– Так домой пора, – оглянулся я.

– Зайди ко мне.

Ох, не к добру это. Как бы Барба Роха не припахал меня на что-нибудь неплановое. Других версий у меня в голове не возникло.

– Луис, – сказал начальник, протягивая мне небольшую книжку, – вот, ознакомься. Это азбука Морзе.

Я взял брошюру, удивлённо подняв брови.

– Азбука Морзе? Зачем?

– Каждый член команды должен уметь заменить другого, – спокойно ответил Пиньейро. – Радист заболеет, или, не дай бог, убьют его – кто останется на связи? Ты должен уметь передавать и принимать сообщения. Это обязательное требование. Выучишь до завтра, утром найдешь Франсиско, радиста, он на втором этаже будет. Позанимаешься с ним.

Я кивнул. Логично. В теории. Я открыл книжку. Точки и тире. Длинные и короткие сигналы. Всё выглядело простым на бумаге. Ладно, выучу, вроде ничего сложного.

Утром я нашел Франциско – тихого молчаливого парня, похожего на студента. Мы с ним при знакомстве едва парой слов обменялись.

– Привет! Вот выучил азбуку, – показал я ему брошюрку. – Можешь проверить.