Текст книги ""Фантастика 2026-1". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Мария Семенова

Соавторы: Анна Гурова,Алексей Вязовский,Станислав Кемпф,Михаил Злобин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 199 (всего у книги 356 страниц)

Эпилог

Внизу, под горой, плескалось море – бирюзовое, пряно-соленое, отливающее утренней небесной голубизной на мелководье и изумрудом в глубине. На берегу, в садах цветущих роз и кипарисов, за белеными глухими стенами, прятался от палящего солнца хазарский торговый город Таматарха. Тот самый, который новогородцы считали стоящим на краю света и называли Тьмутараканью.

Закончилось время полуденного зноя, тени удлинились, мир начал пробуждаться от дремы. Вышел, потягиваясь, на широкую крышу под виноградным навесом достославный купец Кофа. Сорвал кислую виноградину, сморщился, выплюнул. Велел слуге принести настоящего сладкого винограда без косточек, тающего во рту. Уселся под навесом в удобное кресло и откинулся на спинку, наслаждаясь тенью и ветерком.

– Я передумал, принеси охлажденного вина. И мой свиток!

– Калам и чернила тоже? – предупредительно спросил слуга.

Кофа кивнул.

Деятельный Кофа не мог просто так отдыхать после опасного, полного лишений путешествия в северные страны. Набираясь сил перед новым долгим странствием, он в часы досуга писал книгу.

Он развернул свиток и с удовольствием погрузился в чтение, мыслями переносясь в события прошлых лет…

«Хождение купца Кофы из Таматархи по великой реке Итиль за полуночным солнцем, за небесным огнем», – гласил заголовок.

«…После тех великих и страшных событий на Соляных островах наступили разброд и безвластие. Шад Арнгрим погиб, а с ним, как мы поняли, и жена его Славейн. Тел так и не нашли, но люди видели, как оба вошли в колдовской туман на вершине горы и более не вышли оттуда…

Поведаю вам еще об иных странностях за пределами всякого вероятия, и каждый разумный человек пусть сам думает, что принимать на веру, а что нет.

Итак, правая рука шада Арнгрима, грозный воин Бранд, без следа пропал в море, и вовсе не ярость приливной волны явилась причиной тому. Некоторые позже клялись, будто видели его добровольный уход в подводное царство. Другие якобы заметили, как Бранд превратился в огромного волка. Я же сам наблюдал плавник большой косатки на месте, где скрылась в воде голова бесстрашного воина. К сему добавлю: не менее таинственно пропал и могучий Даг, начальник над звероловами.

Тем не менее очень скоро поистине удивительные судьбы всех этих людей остались лишь пищей для досужих пересудов возле огня. Рыбакам и торговцам нужно было жить и налаживать свою жизнь, а для этого необходима крепкая власть. После битв, разорений и бурь ждали прихода собирателя и защитника, и по воле Небес нам был явлен именно такой вождь.

С трудом нахожу слова, чтобы описать мою гордость, когда единственным, кто сумел твердой рукой привести Соляные острова к порядку и справедливому устроению, оказался тархан Нежата, храбрый сын Нового города, предводитель ушкуйников и мой добрый друг – да будет записано его имя в свитке жизни у Бога!

Славный тархан не знал покоя и сна, отстраивая разнесенную гавань и утверждая закон. Когда тамошний народ начал умолять его стать их князем и защитником, он лишь устало вздохнул: «Куда ж я от вас денусь?!»

Также заслуживает памяти примечательная судьба его гусляра, слепого юноши, из милости подобранного тарханом на улице Нового города. Этот юноша, поначалу даже не знавший, с какого конца взяться за гусли, на удивление быстро достиг в игре величайшего мастерства. Песни его прогоняли тьму и вселяли силы в сердца воинов. Поговаривали даже, что именно его игра помогла справиться со страшным каменным небом… Доподлинно скажу лишь одно: юноша после той песни прозрел, новогородцы закричали: «Велько!» – а тархан Нежата тут же признал его своим братом, пропавшим годы назад. Бывают же чудеса на свете, и как не восславить Всевышнего, дающего нам их увидеть!

На другой день нас посетила птицедева из тех, что в землях словен зовутся крылатыми марами. К моему немалому изумлению, они с молодым гусляром встретились как старые знакомые, и даже более того. Когда я весной отбывал с попутным кораблем в Новогородские земли, эти двое были по-прежнему неразлучны. Хотя по мне, так она скорее страшна, чем прекрасна. Не хотел бы я угодить такой деве в когти!

А теперь самое-то главное. Купцу подобает скромность, но я клялся перед Всевышним писать только правду, и вот она: ни один хазарский купец не забирался так далеко в полночные земли, как я. Меня влекли на север вести о том, что в Змеевом море появились единороги, у нордлингов зовомые нарвалами. Как известно, рог этого редкостного зверя лечит от множества болезней, спасает от ядов, помогает увидеть злые помыслы и многое другое. Одним словом, тот же чудодейственный сафар, но только созданный самим морем и помещенный на морду живого существа.

Так вот, нарвалов мы, увы нам, не добыли. После исчезновения шада Арнгрима нарвалы из Змеева моря совершенно пропали, да и вообще чудес там стало против прежнего куда меньше. Зато я обнаружил новый товар, способный обогатить сметливого и удачливого купца. Гуляя по торгу на Большом Соляном острове и вдыхая аромат местной квашеной рыбы, я увидел бочки предивного топленого жира. Он горит ярким огнем без чада и запаха; с его помощью можно усмирить волны, он годится для обработки кожи и смазывания осей колесниц. Туземцы его еще и едят, но они едят вообще все, что не успевает от них уплыть… Добывается сей жир из китового и тюленьего сала, а зовется ворванью… Не сафар, конечно, но полезнейшее и ценное вещество, а главное, его там много! В общем, хождение мое принесло выгоду…»

Солнце падало за море, теплые сумерки быстро сгущались. Кофа поднял уставшие глаза от рукописи и задумался, а не вымарать ли из свитка кусок про дивную ворвань… Годится ли столь щедро открывать торговые тайны?

– А вы попробуйте, пройдите-ка моим путем! – решил он наконец.

Лихо, будто новогородский ушкуйник, тряхнул головой, устремляя взгляд в море.

Лица вдруг коснулось холодное дуновение, летевшее будто прямо со звезд. Купец закрыл глаза и улыбнулся, подставляя ветру лицо.

Словарик

Аклут – в мифологии северных народов сверхъестественная косатка, которая может принимать вид гигантского волка и охотиться на суше

Акка – почтительное обращение к пожилой женщине

Алаунские горы – современная Валдайская возвышенность

Альдейга – древний город и крепость Ладога на Ладожском озере

Арбуй – мерянский жрец

Бьярмия (Бьярма) – известная в скандинавских сагах полумифическая страна на севере Европы. Ее соотносят с территорией современной Архангельской области

Вагуда – (арх.) музыкальный инструмент

Вежа – конусообразное жилище северных народов, крытое березовой корой, землей и мхом

Велес (Лесной Батюшка, Хозяин Зверей, в темных обличьях – Хозяин Зимы и Ящер) – один из двух верховных богов у славян. Покровитель зверей, бог поэзии и колдовства.

Венья (вене) – финно-угорское название народа словен

Вересковая Спина (лингбак) – морское чудовище из исландских саг, рыба-остров.

Винья – одно из архаичных названий Северной Двины

Висшор (Вишера) – река в Новгородской области

Войпель (Ночное Ухо, Северный Ветер, Морозный старец и тд) – один из главных богов коми, владыка леса

Волозь-Шкай (Огненный Змей) – один из верховных богов у мерян, аналогичный славянскому Велесу

Волха (Ильха, Ратха) – существовавшие у разных народов названия реки Волги

Всеотец, Громовержец и Небесный Воин – соответственно, скандинавские боги Один, Тор и Тюр.

Вяйнемёйнен – могущественный старец и чародей, главный герой эпоса «Калевала»

Галич Мерьский – древний город Галич, встречается в летописях с 12 века. Входил в состав Владимирского княжества

Гардарики, Страна городов – древнескандинавское название Руси. Отсюда ее жители – гардцы

Гейда – шаманка у саамов

Гибель Богов – Рагнарек, в скандинавской мифологии великая битва богов и чудовищ, в которой погибнет весь мир

Гусиная дорога – Млечный путь

Даритель Душ, Отец Душ – эпитет Радиэна, одного из главных богов у саамов

Драуг – в скандинавской мифологии – восставший мертвец, обладающий магической силой

Древо Душ – мистическое мировое дерево в шаманизме, на котором созревают нерожденные души, прежде чем воплотиться на земле

Дышащее, или Полуночное море – Северный Ледовитый океан. Дышащим его называли из-за больших приливов и отливов

Едун – (арх.) темный колдун

Заветерь – бухта

Земля Летучих камней – Кольский полуостров

Змеево море – Белое море. Скандинавы называли его Гандвик – Залив чудовищ.

Изоряне – ижора, древний малочисленный народ, проживавший на территории Ленинградской области

Ильмере – озеро Ильмень. Кстати, всякое большое озеро в древней Руси звалось морем.

Йоль – праздник середины зимы у германцев и скандинавов, приуроченный к зимнему солнцестоянию. Длится двенадцать дней.

Йомсвикинги (йомсы) – вольное братство викингов с базой в городе Йомсборг, реально существовавшее в раннем средневековье. Йомсвикинги имели репутацию морских разбойников, также их использовали как наемников.

Йормунганд (Ёрмунганд) – исполинский морской змей из скандинавской мифологии. Он опоясывает всю землю, вцепившись зубами в собственный хвост

Йотун – в скандинавской мифологии великан, обитатель Йотунхейма

Каврай (Отец Колдовства, Отец Шаманов, Отец Чар) – бог колдовства и покровитель шаманов у саамов

Каньги – карельская кожаная обувь

Карьяла – финно-угорское название народа карелов

Керёжа – саамские санки без полозьев в форме лодки. В этой книге слово означает именно лодку

Кереметь – священная роща

Коневица (Хево-саари) – остров Коневец в Ладожском озере

Кугыжа – старейшина (из марийского языка)

Лоухи – старуха-чародейка, правительница мифической страны Похъёлы, героиня эпоса «Калевала»

Лым – лесной зимний дух, снеговой.

Медвежий Угор – по преданию, название Медвежий Угол носило место, на котором позднее появился город Ярославль. В книге оно является крупнейшим святилищем Велеса, каким, по многим данным, и в самом деле было.

Меря, меряне – ныне ассимилированный финно-угорский народ, проживавший на северо-западе Руси.

Миклагард – «великий город», – так скандинавы называли Константинополь, столицу Византии

Морской Смрад (хафгуфа) – морское чудовище из скандинавских саг. Описывалось по-разному, в том числе как гигантский морской вепрь.

Морской ярл – знатный человек в древней Скандинавии, имеющий корабль и хирд, но, в отличие от настоящего ярла, не владеющий землей.

Моховая Матушка – под этим именем в книге выведена саамская богиня Маддер-Акка

Науз – (арх.) артефакт, магический предмет

Небесный град – в скандинавской мифологии Асгард, обиталище асов (богов)

Нево – старинное название Ладожского озера

Неименуемый – хазарин Кофа подразумевает бога Яхве. Что не мешает ему верить в дэвов.

Ненасыть (арх). – хищник, живоглот

Неро – на озере Неро и ныне находится город Ростов Великий. В дохристианские времена эти земли были населены мерянами

Ноатун (Корабельный Двор) – подводный дворец морского бога Ньорда

Новый город, новогородцы, Новогородская земля – изначально именно так назывался Новгород Великий, один из самых древних и важных славянских городов на Северо-Западе Руси.

Нойда – «добрый помощник», шаман у саамов

Нордлинги – «северяне», одно из названий древних скандинавов

Ньорд – у скандинавов бог, происходящий из ванов, владыка моря, ветра и плодородия.

Ньярга – саамское название мыса Норд-Кап, самой северной точки Европы

Оадзь – лягушка-вампир, героиня саамских сказок

Оржавень – мертвое болото с ржавыми пятнами от железной руды на поверхности

Перун (Громовик, Молниерукий, Золотые Рога) – верховный бог у славян, бог грозы, покровитель воинов

Печоры – еще одно название чуди белоглазой, или сихиртя – полумифического малого народа, обитавшего в холмах

Полуночник, зорянка – различные виды морского ветра у поморов

Первородный Змей (Предвечный Змей, Великий Змей) – хтоническое божество, мировой змей – повелитель моря и отец хаоса.

Похъёла – туманная северная страна, обиталище злых существ и духов, из эпоса «Калевала».

Равк – у саамов вампир-чародей, перерожденный темный колдун

Ран (Госпожа Бури, Разрушительница, Мать Волн и т. д.) – у скандинавов богиня моря, насылающая бурю. Изображается с сетью, которой ловит души утопленников. Погибшие в море воины после смерти идут к ней в гребцы.

Саами-Ма – родина саамов

Сайво – дух-помощник у саамского шамана

Саххко – саамская настольная игра

Сейд – у саамов – волшебный «летучий» камень, обиталище духа. Существует также понятие «сейд» как практика колдовства, близкая к шаманской.

Сихиртя – полулегендарное племя, отождествляемое с чудью белоглазой из северных легенд. Сихиртя жили в землянках, отличались малым ростом, очень светлыми глазами. Считались очень умелыми литейщиками и колдунами.

Скальд – певец, часто заклинатель, у скандинавов

Следь – призрак-двойник в облике человеческой тени. Является людям в миг серьезной опасности, как последнее предупреждение. Возможно, славянский аналог скандинавской фюльгьи.

Соляные острова, они же Солово-Кэлесь («Острова дедов») – Соловецкий архипелаг в Белом море

Сурт – в скандинавской мифологии огненный великан, владыка Муспелльхейма. Пророчество говорит, что его огненный меч срубит мировое древо Иггдрасиль, и весь мир погибнет в пламени.

Суряне – северный народ, вымышленные предки коми-зырян

Суходона – старинное название реки Сухоны на севере России

Таматарха (Таман-Тархан) – древний хазарский город на Таманском полуострове, известный в летописях как Тмутаракань

Тинг – древнескандинавское народное собрание, состоящее из свободных мужчин области или страны.

Трэль – раб у древних скандинавов

Укко Тапио – в финской и карельской мифологии бог леса

Финнмарк – скандинавское название северной части Норвегии

Фюльгья – скандинавской мифологии дух-хранитель, незримо сопровождающий человека на протяжении жизни и провожающий его душу на тот свет. В момент серьезной опасности фюльгья становится видимой

Хёвдинг – вождь в древней Скандинавии

Хельхейм – царство мертвых у скандинавов

Хирд – дружина у древних скандинавов

Хольмганг – суд поединком, божий суд у скандинавов.

Хольмгард – древнескандинавское название Новгорода

Чудь – а) обиходное общее название финно-угорских народов б) сказочное племя, ушедшее под землю или живущее под землей. Часто отождествляется с полулегендарным народом сихиртя

Шева – злой дух у финноугорских народов

Эгир – в скандинавской мифологии йотун – олицетворение щедрого моря

Юка – в нынешние времена эта река зовется Юг. Отсюда, например, Великий Устюг

Ябме-акка – богиня смерти у саамов

Алексей Вязовский, Сергей Линник
Кубинец

Глава 1

Когда нас выгнали из вагонов и построили рядом, то я сначала удивился: зачем столько охраны с собаками и винтовками? Какую опасность могут представлять старики, женщины и дети, шатающиеся от недоедания? Даже самый крепкий из нас сейчас вряд ли пробежит сотню метров, не упав.

Вдоль строя прошел молодой, чуть старше тридцати, эсэсовец с тремя кубиками гаптштурмфюрера в петлице. Совершенно равнодушно он осматривал нас, не останавливаясь. Только время от времени тыкал кончиком стека в кого-то в строю, и жертву тут же выволакивали и тащили в сторону. Один раз он только поморщился, когда за отобранным ребенком бросилась мать. Беднягу тут же сбили с ног, отходили сапогами.

– А я ведь знаю его, – прошептал мой сосед. – Это сын Карла Менгеле, Йозеф. Мы у них закупали сельхозоборудование в тридцать шестом. Он на врача учился.

– Ден мунд хальтен! – крикнул охранник.

И все замолчали. Исчез даже тихий гул, который всегда бывает, когда вместе собирают много народу. И стояли мы долго, часа три, наверное. Ноги гудели от напряжения. Выдержали не все. Несколько человек грохнулись в обморок. Таких деловито оттаскивали в сторону одетые в гражданское заключенные. Наконец, охрана зашевелилась. Но надежда, что нас куда-то поведут, пропала, когда оказалось, что это новый отбор. Забрали мужчин покрепче и с десяток молодых женщин. Остальные продолжили свою вахту.

Как можно узнать время, когда часы давно отобрали даже у тех, у кого они были, а солнца не видно из-за низко висящих туч? Я пробовал считать, пытаясь отвлечься, но постоянно сбивался. Но в общей сложности часов пять, как мне показалось, без еды и питья. Хотя кормили нас последний раз два дня назад, счастливчикам досталось по паре гнилых картофелин и щепотка ячневой крупы.

– Ахтунг! – крикнул охранник. – Нах рехтс! Марш!

И мы развернулись направо, и пошли. Кто-то сзади упал, и эсэсовцы рассмеялись, глядя, как несчастный уворачивается от собаки, которую они сразу на него натравили. Всю дорогу преследовали его вопли.

Нас разделили на мужчин и женщин, а потом повели на карантин. Да хоть как назовите, лишь бы можно было сесть. Сразу выстроились две очереди: к бадье с водой и к параше. Удивительное дело: ничего не ели, а организм что-то выделяет. А потом нас даже покормили какой-то баландой, но и она показалась вполне сносной после дорожной голодовки. Привыкаю?

– Куда нас привезли? – спросил кто-то у заключенных, которые принесли нам еду. А потом, когда они ответили на немецком: – Габен зи унс гебрахт?

– Аушвиц цвай. Биркенау.

Где это хоть? В Германии? В Польше? Чехии? В вагоне было только вентиляционное окошко под потолком, где нас везли, никто не знал.

* * *

Утром нас снова построили и потащили на регистрацию. За время стояния на сортировке я понял главное: чем меньше спрашиваешь – тем дольше живёшь.

Мы шли по грязной гравийной дорожке между бараками. Серая, безмолвная масса. Казалось, уже и не люди.

Помещение было низкое, влажное, с лампой под потолком, светившей мутным, жёлтым светом. Воздух был тяжёлый – смесь пота, мокрой шерсти и чего-то похожего на гниющую бумагу. Вдоль стен – лавки. Людей загоняли внутрь партиями. В углу что-то записывал угрюмый мужчина в очках. Другой, коротко остриженный заключённый в полосатом, выбирал бумажки из стопки и зачитывал фамилии, чаще всего исковерканные до неузнаваемости.

– Шимон Григориу?

– Да, – ответил я. Хотя ни имя, ни фамилия не звучали так, как должно.

Меня подвели к следующему столу. Там сидел человек в халате – опять же заключённый. Он кивнул, и я сел.

– Линке ханд.

Я протянул левую руку.

– Шляух, – показал он на рукав, и я поднял его.

Он взял какую-то металлическую пластину, на которой были выставлены мелкие иглы в форме цифр. Пять вроде. Я не успел прочесть их – слишком быстро всё мелькнуло. Мгновением спустя он вдавил её мне в предплечье. Боль была сухой, обжигающей. На коже сразу выступила кровь. Он даже не дал мне охнуть, просто тут же вытер кожу тряпкой и втер в раны густую чёрную краску – чем-то похожую на печатную. Запах был резкий, знакомый – смесь спирта, железа и дешёвых чернил.

– Аллес, – сказал он. – Нехсте.

На этом «всё» я почувствовал, что всё действительно закончилось. Больше нет никакого Симона Григорьева, аптекаря из Одессы. Только этот номер, 83517, врезанный в кожу, как тавро. Он уже ныл – не от боли, а от того, как глубоко вошёл в меня.

Мы шли дальше. Где-то за стеной кто-то кричал. Стук, лай. Мне выдали рубаху, грубую, пахнущую плесенью, и штаны, которые пришлось подвязать верёвкой. Ботинок не было. Только деревянные колодки. На груди два треугольника – желтый, а поверх него черный, так что получался могендовид.

Я сел на нары в новом бараке. Рядом кто-то уже стонал во сне. Я смотрел на цифры на руке и думал, что это – билет. В один конец.

* * *

За ночь в бараке умерло трое. У десятка, если не больше, был жар. Короткий осмотр капо с помощником, и прозвучало слово, не требующее никакого перевода: «Тифус».

Барак заперли, и никто не озаботился ни водой, ни, тем более, едой. Впрочем, не прошло и часа, как нас выгнали на улицу – всех, кто мог держаться на ногах, и повели, как нам сказали, на дезинфекцию

Первое, что я почувствовал, когда нас загнали в дезблок, был запах. Легкий, приторный, немного похожий на горький миндаль, который мы использовали в микстурах от кашля, только более едкий. Он висел в холодном, влажном воздухе вперемешку с запахом пота и блевотины.

Я стоял среди десятков таких же, как я – голых, исхудавших, трясущихся от холода и страха. Поездка в битком набитой теплушке, колючая проволока и бараки Освенцима давно вытравили из нас остатки человеческого облика, оставив лишь животный ужас в глазах. Ужас, который усиливался с каждым часом, с каждым днем, проведенным в этом нижнем круге ада.

Раздался окрик на немецком: «Шнель, шнель» и нас погнали прямо по коридору. В душ, как говорили вначале. Но в это уже никто не верил. Ходили слухи, что люди уходили «мыться» и на «дезинфекцию» и не возвращались. Слишком настойчиво нас раздевали догола. Слишком громко кричали охранники, их голоса были натянуты нетерпением, словно они боялись упустить что-то важное. Мы знали. Каждое пересохшее горло, каждое бьющееся сердце знало.

Нас толкали вперед, плотной, отчаявшейся массой. Пол был холодный, грубый бетон, он обжигал ступни. Слышались приглушенные рыдания, всхлипы, тихие молитвы на русском, идише и польском. Это был хор смерти, звучавший на всех языках центральной Европы. Над ним возвышались лишь окрики надсмотрщиков и лай специально натренированных собак, чьи оскаленные морды казались воплощением чистого, незамутненного зла.

– Симон, ты в бога веришь? – ко мне, щурясь, повернулся Йося. Охранники концлагеря отняли у старого еврея очки, он практически ничего не видел.

– Раньше верил, а сейчас не знаю…

– Я не еврей, – пришлось сознаться мне. Народ вокруг начал оглядываться, последовал очередной окрик надсмотрщиков.

– Не может быть! – не поверил Йося. – Ты же из наших! Иначе тебя тут бы не было!

– Папа и мама были греки. Мы жили в Одессе, держали аптеку. Я ж не обрезан. Посмотри сам – ничего не тронуто. Настоящий грек.

Я повернулся к Йосе, развел руки, которыми закрывал пах.

– Скорее скажи это пану офицеру!

– Говорил. Не поверили.

Я и правда, был очень похож на евреев. Нос крючком, чернявый… Когда случилась облава, документов у меня при себе не оказалось, я попал в толпу аккерманских ашкенази. Так и отправился по этапу с желтой звездой на груди. Может, румыны и не были уверены до конца, но зачем напрягать мозги?

– У греков тоже есть имя Шимон? – спросил кто-то.

– Да.

Двери за нами тут же закрылись с оглушительным лязгом, отрезая последний проблеск дневного света. Внутри было чуть теплее, но воздух стал вязким, тяжелым от запаха страха, пота и снова чего-то едкого, металлического. Это было предбанник. На стенах висели таблички с надписями на немецком: «Zum Baden» (К купанию), «Seife und Handtuch bereithalten» (Приготовить мыло и полотенце). Издевательство. Гнусное, садистское издевательство.

– Ну вот и всё, одмучилысь, – сказал на суржике стоящий рядом со мной худой как щепка заключенный. – Вы, хлопци, новенькие?

– Да, недели нет, с карантина.

– Щитай, повезло. Нэ будэтэ як мы, смерти ждать. Такого насмотрелись, представить нэможлыво. У похоронний команди пры медицинськой части. Просты, Господи! – перекрестился он. – Диток та баб рижуть по жывому, воють днём и ноччю… А главный у ных, Менгеле, тварь… Беппе, хрен собачий. Боже, на смэрть йду як на праздник…

Он еще что-то бормотал, но нас разъединила толпа. Ад. Самый настоящий ад вокруг меня.

Нас проталкивали дальше, в другую дверь. Внутри было темно. Слышался топот ног, возня, падение тел. Люди спотыкались, падали, их тут же поднимали ударами прикладов или сапог. Воздух внутри был спёртый, наполненный предсмертным ужасом. Это была она. Камера.

Мы оказались в плотной, неразделимой массе. Тела прижимались друг к другу, ища хоть каплю тепла или поддержки. Но была только общая обреченность. Сверху, в полумраке, я различил металлические насадки, похожие на душевые лейки. Десятки, может, сотни штук. Слишком много для обычного душа. Слишком много даже для лагерной бани.

Крики усилились. Кто-то молился в голос, кто-то матерился, кто-то просто выл, как раненый зверь. Мать прижимала к себе подростка, закрывая его тело своим. Старик с седой бородой раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то на иврите. Были слышны удары о стены, отчаянные попытки найти выход. Но выхода не было. Двери были толстые, металлические, запертые снаружи.

Я почувствовал, как Йося рядом со мной начал дрожать еще сильнее. Его плечо дергалось.

– Я не хочу… – его голос был едва слышен. – Я не хочу…

– Тихо, тихо, – прошептал я, хотя не знаю, зачем. Что могло успокоить его сейчас? Или меня?

Я закрыл глаза на секунду, пытаясь увидеть Софью. Ее лицо. Улыбку. Запах корицы из нашей кухни в пятницу вечером. Но образы ускользали, вытесняемые запахом миндаля и звуком криков.

Я был аптекарем. Я лечил. Я создавал жизнь или облегчал страдания. А теперь я стою здесь, в этой бетонной коробке, чтобы стать… ничем. Дымком из трубы крематория, о котором шептались те, кто прожил дольше.

Снаружи донеслись звуки – скрежет, потом щелчок. Тихий гул нарастал. Люди замерли, прислушиваясь. Тишина, полная ужаса, повисла в воздухе, прерываемая только редкими всхлипами.

Затем это началось.

Лейки сверху зашипели. Запах горького миндаля ударил с новой силой, резкий, проникающий, обжигающий ноздри и легкие. Он был почти осязаем.

Йося вдруг поднял голову и, закрыв глаза, начал громко, почти крикнув:

– Шма, Исраэль, Адонай Элогейну, Адонай Эхад…

Кто-то подхватил молитву, еще один, и среди гула толпы раздался нестройный хор:

– Барух шем квод мальхуто леолам ваэд…

Крики возобновились, теперь это были крики абсолютного, неописуемого ужаса. Люди задыхались, падали, пытались забраться друг на друга, ища воздух, которого больше не было. Мать прижимала ребенка, пытаясь закрыть его собой от невидимого убийцы. Но газ проникал везде.

Я почувствовал жжение в горле, потом в легких. Голова закружилась. Колени подогнулись. Тела вокруг падали, давя меня. Но я стоял. Уперся ногами в бетон. Последние остатки сознания цеплялись за реальность.

В этом аду и унижении, я поднял голову к темным лейкам, откуда струилась смерть. Я не молился о спасении. Не просил прощения за грехи. В моей душе не осталось места для смирения. Была только боль и ярость. За все, что отняли. За все, что разрушили. Йося уже хрипел возле моих ног. Он не дочитал «Шма Исраэль» – его жизнь кончилась раньше.

Сквозь жжение в груди, сквозь мучительную нехватку воздуха, я обратился к Тому, кто, казалось, покинул нас давным-давно. Мой голос был хриплым шепотом, едва слышным в реве умирающих, но он был пронизан всей болью, всей ненавистью, всей потерянной любовью моей жизни.

«Боже! Дай мне… дай мне отомстить. За детей. За всех нас. За Йосю. За того безымянного похоронщика. Дай мне убить этих зверей…»

Голова мотнулась, я чувствовал, как теряю сознание. Последним, что я ощутил, был холодный бетон под ногами и запах горького миндаля, наполняющий легкие. А потом… тьма.

* * *

Сначала был запах. Резкий, сладковатый, странно приторный, почти обволакивающий. Как будто миндаль, но не настоящий – какой-то фармацевтический, неживой, едкий, тревожный. Я не знал, где нахожусь, кто я, и почему лежу. Где-то над ухом, сквозь плотную ватную пелену, прорывались голоса – быстрые, незнакомые, переливчатые, как птицы, говорящие между собой на языке, для меня незнакомому. Один голос глухой, мужской, раздражённый. Другой – звонкий, женский, будто сквозь медную трубу. Я не понимал ни слова.

Кто-то ударил меня ногой в бок. Не сильно, но достаточно, чтобы воздух вырвался из лёгких. Я дернулся. Боль была настоящей. Значит, я жив. И тошнота… Казалось, еще секунда – и меня вывернет наизнанку. Не хватало воздуха, кружилась голова, сердце колотилось как у воробья

Я открыл глаза.

Резкий солнечный свет ударил в зрачки, и на мгновение я ослеп. Мир дрожал, угол обзора качался. Воздух был плотный, тёплый, пах химией и потом. Кто-то схватил меня под руку, грубо рванул вверх. Я вскрикнул и попытался встать, но ноги подкосились. Меня потащило вбок, и я, спасаясь от падения, вцепился в деревянный край… прилавка. Прилавка⁇

Передо мной стояли двое. Мужчина – массивный, с широкой грудью, в рубашке, которая едва держалась на пуговицах. Эспаньолка, усы, лоб в каплях пота. Кожа цвета оливкового масла, латинос. На его мясистом лице была гримаса раздражения, руки резко жестикулировали. Он что-то быстро и зло говорил, кивая в мою сторону. Девушка рядом – мулатка, высокая, яркая, с туго собранными черными волосами, в стареньком ситцевом платье, которое ей явно было маловато в груди. Она говорила громче, но не грубо, а скорее возбуждённо, с живостью в голосе. Их разговор перекрывался хлопком двери где-то позади и звуком колокольчика.

Я не мог стоять. Ноги дрожали, словно я прошёл сотни километров без отдыха. Я осел на пол, стараясь не удариться, и огляделся. Просторное помещение, деревянные полки вдоль стен, заставленные банками, бутылками, коробками с латинскими надписями. Аптека. Я был в аптеке. Какая ирония…

За витриной – слепящий свет. Солнце било под углом, оставляя на полу прямоугольные отсветы. Тени бутылок на стекле дрожали. Где-то щёлкнуло – возможно, часы. Женщина отвернулась, пошла к задней двери. Мужчина подошёл ближе и вдруг – совершенно неожиданно – схватил меня за ухо. Крупными пальцами, точно щипцами.

Я заорал.

Он потянул – не вверх, не в сторону, а вперёд, как будто я был телёнок на верёвке. Я попытался упереться ногами, но они будто не мои, подгибались. Я пошёл за ним, пригибаясь, чертыхаясь, чуть не спотыкаясь. Он тащил, не оборачиваясь, что-то бормоча на своём языке – звучало это как проклятие или ругань. И очень походило на испанский. Все эти эступидо, идиото и прочие карамбы…

Мы спустились по крутой деревянной лестнице, миновали дверь в подвале. Стало прохладно и сразу очень резко запахло: хлор, уксус, скипидар, мышьяк – запахи, которые я знал, хотя сам не знал, откуда. Помещение было просторным, с каменными стенами и земляным полом. Там стояли огромные стеклянные бутыли, ряды коробок, пакеты с сухими травами. Где-то в углу мерцал свет – лампа на гвозде, слабая, с желтоватым пламенем.

Бородач поставил передо мной ведро с водой, сунул в руки швабру и тряпку. Что-то буркнул, ткнул пальцем в пол. Я не понял слов, но суть была ясна.

Он ушёл, дверь с лязгом захлопнулась.

Я остался один. Ноги подгибались, тело дрожало, как после высокой температуры. Я снова сел на пол, обняв колени. Голова кружилась. Сердце стучало медленно, но глухо. Я посмотрел на руки.

Маленькие. Узкие ладони, тонкие пальцы. На костяшках – свежие ссадины. Ногти обкусаны до мяса. Я медленно провёл рукой по голени – босая нога, синяки и ссадины. Полоски загара. Я перевёл взгляд на другую. Та же картина. Потом – на руки, на предплечья. Всё не моё. Я это знал с пугающей уверенностью.