Текст книги ""Фантастика 2026-1". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Мария Семенова

Спор разгорался. Голоса становились громче, интонации – резче. Я стоял в стороне, слушая их. В словах каждого была своя правда, своя боль, своя надежда. Куба была расколота, разделена между теми, кто верил в революцию, и теми, кто боялся ее, теми, кто цеплялся за прошлое, и теми, кто мечтал о будущем. Я понимал, что эта дискуссия не приведет ни к чему. Каждый останется при своем мнении. И только время покажет, кто прав.

Мне не было дела до Фиделя, до Батисты, до американцев. Каждый день я думал о своей собственной цели.

* * *

Весь день вроде как заходил дождь – плотные тучи висели над землей, казалось, вот-вот, и хлынет ливень, но незаметно все рассосалось, и к вечеру небо прояснилось. И даже приемник шипел и трещал намного меньше.

Ведущий, чей голос звучал возбуждённо, почти истерично, начал передавать новости. Похоже, редакционная политика у них поменялась. Или это другая станция? Потому что теперь с Батистой борются не бандиты, а повстанцы. Сначала рассказали о Че Геваре – его отряды, как сообщалось, двигались на Гавану с запада, занимая ключевые позиции. Захват Санта-Клары – это была серьёзная заявка на победу. Теперь она в руках революционеров. Как это изменит расклад? Вряд ли Батиста сможет удерживать столицу, если ключевые оборонительные пункты переходят к повстанцам.

Затем последовали новости о Камило Сьенфуэгосе, чьи силы направлялись к Колумбии – главной военной базе страны. Ещё один удар, прямой и болезненный, в самое сердце обороны диктатора. Постепенно, из обрывков фраз и нарастающего шума в эфире, вырисовывалась картина стремительного коллапса. И если Че брал столицу провинции, а Камило – казармы, то Фидель, как донесли через несколько минут, уже захватывал Сантьяго-де-Куба, выступая перед ликующими толпами. Это был конец. Правительство, которое теряет контроль над крупнейшими городами и ключевыми военными объектами, теряет и легитимность. Народная поддержка – вот что было самым мощным оружием в этой войне. А народ, судя по новостям, уже перестал бояться и открыто праздновал победу.

– Батиста точно все, – тихо произнёс Барба Роха, словно подтверждая мои собственные мысли. Спокойно сказал, без эмоций. Он просто знал.

Я лишь кивнул. Слова были излишни. План Фиделя – организовать восстание в столице – казался теперь избыточным. Зачем, если режим и так рушится? Но это было бы слишком просто. Всегда есть детали, которые ускользают от общего взгляда.

И тут радиоведущий перешел к главному: Эрнесто Че Гевара, с небольшим отрядом повстанцев, смог захватить бронепоезд, полный вооружения и солдат. Они просто сдались! Какая красивая вишенка на торте…

– Восстания не понадобится, – подтвердил мои мысли Барба Роха, выключая радио. В комнате повисла тишина, нарушаемая только звуками улицы. – Город сам падёт. Теперь нам надо действовать. Быстро. Но сначала сходим на разведку.

Мы вышли из дома. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-красные тона. Где-то рядом, через пару домов, какая-то женщина начала свой почти ежевечерний концерт. Обычно она пела «Guantanamero» и еще пару песен. Голос у нее был красивый и глубокий, с хрипотцой, что придавало любой вещи в ее исполнении потаенную страсть. Вот и сейчас, пока мы шли по улице, она начала петь глупую, скорее всего, свадебную песенку о том, как танцевать бамбу. Что это за танец, я не знал, но подумал, что если песню услышат русские, то подумают, что она – о рыбе. Иначе как они будут воспринимать слова «эй, вставай»? Только как «а я – рыба». Мне вдруг стало смешно, и я еле сдержался, чтобы не захохотать вслух.

Мы шли в сторону Ведадо. По пути я видел много домов, где люди грузили пожитки в легковые автомобили. Женщины, дети, мужчины, их лица были бледными, испуганными. Они бросали торопливые взгляды на улицу, словно боялись опоздать на какой-то невидимый поезд. Мебель, картины, чемоданы – всё это наспех запихивалось в багажники и на крыши машин. Это было зрелище, которое я уже видел: бегство от надвигающейся угрозы, будь то война, революция или погром. И всегда первыми бегут те, у кого есть что терять, те, кто может позволить себе бежать.

– Уже бегут, – засмеялся Борода, кивнув в сторону одного из таких домов. – Как крысы с тонущего корабля.

В моей голове внезапно всплыла мысль о золотом запасе. Батиста, этот прожжённый диктатор, не мог просто так уйти, не прихватив с собой то, что, по его мнению, принадлежало ему. Он был из тех, кто привык к роскоши, кто не упустит возможности набить карманы в последний момент. Если этот крендель без зазрений совести объявил себя победителем в двух розыгрышах национальной лотереи, кто ему помешает повторить то, что мы видим, только в большем масштабе?

– А что если Батиста сбежит с золотым запасом центрального банка? – невольно вырвалось у меня.

Мануэль замедлил шаг, повернулся ко мне. Его глаза, обычно спокойные и проницательные, теперь смотрели на меня с нескрываемым интересом. Он оглядел меня с головы до ног, словно впервые видел.

– А ты очень умный парень, – произнёс он, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление, смешанное с одобрением. – Даже удивительно. Ты мыслишь как… как опытный игрок. Не ожидал от тебя такого. Но лучше помалкивай о таких вещах.

Я смутился. Никогда раньше мне не говорили таких слов.

Мы продолжили путь, и вскоре дошли до Ведадо. Богатый район, где дома были построены с размахом, окружены пышными садами и коваными оградами. Здесь «погрузочные работы» было ещё более оживлённым.

Наконец, мы оказались на улице, где стоял дом Сьюзен. Я узнал его сразу – светлый фасад, колонны, увитая зеленью ограда. Всё выглядело так же, как и тогда, когда я последний раз видел её. Вот отсюда, от калитки для прислуги, я убегал от погони. Но теперь здесь тоже царила суета. Слуги грузили мебель, картины, чемоданы в грузовик. А рядом, у входа, стоял огромный, блестящий «Кадиллак». В его багажник тоже запихивали чемоданы. Я невольно остановился, моё сердце забилось быстрее. Воспоминания о Сьюзен вернулись с новой силой. Я не видел её саму, но зато увидел сеньора Альбертона. Он стоял у машины, нервно теребил сигару, его лицо было бледным и напряжённым. Он командовал слугами, указывая, что куда грузить, и время от времени бросал нервные взгляды на улицу, словно ожидая появления какого-то врага.

Барба Роха, заметив моё лицо, которое, наверное, изменилось, повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло понимание.

– Твои знакомые? – спросил он, его голос был тихим, почти нежным.

Я вздрогнул. Мои мысли метались, пытаясь найти подходящий ответ.

– Нет, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, без всяких эмоций. – Первый раз вижу.

Я отвернулся, пытаясь скрыть своё лицо. Барба Роха посмотрел на меня ещё несколько секунд, затем кивнул, словно принял мой ответ. Он не стал задавать лишних вопросов.

* * *

Собственно, разведкой нашу прогулку можно было назвать с большой натяжкою Прошлись по улицам – и все. Разве что ходили мы большей частью по Старой Гаване, в районе Плаза-де-Армас, где в основном осматривали всякие подворотни.

На следующий день Барба Роха умотал куда-то с утра, велев нам сидеть дома и не высовываться. Вернулся, и сразу скомандовал выезд. Даже есть не стал. Мы погрузились в джип и поехали в Старую Гавану, а потом остановились неподалеку от пересечения Кайе Куба и Кайе Обиспо. Я понял, что здание с колоннами, мимо которого мы только что промчались – тот самый Центральный Банк, поминаемый совсем недавно.

Впрочем, нам досталось место поскромнее, а именно один из темных дворов. Стоило нам приехать и остановиться, как Яго вытащил из-под сиденья винтовку и подал мне.

– Осторожно, заряжено, – предупредил он.

Ладони у меня сразу вспотели. Похоже, сегодня мне не удастся поучаствовать с баллонным ключом в руке. Пиньейро включил рацию и постучал по тангенте.

– Всем внимание. Доклад каждые десять минут. Без команды ничего не делать! – тихо сказал он.

– Лопес на точке… Спокойно, – сразу последовал ответ.

– Васко. Первый закончили. Второй под погрузкой. Третий ждет.

Потянулась ожидание. Яго сразу засопел, даже похрапывать начал. Пиньейро молчал, только угукал после докладов. Прошел час, второй. Единственное изменение – сообщение об окончании погрузки, после которого Барба Роха сразу подобрался, а Сантьяго проснулся и сразу схватил лежащий рядом с ним автомат Томпсона.

– Внимание! – сказал Пиньейро. – Напоминаю, только по команде!

Через минуту рация ожила, и последовал новый доклад:

– Выехали из банка. Тяжелые, рессоры еле держат! Идут по маршруту, повернули к вам. Броневик и три грузовика.

– Давай! – крикнул Барба Роха. – Все вперед! Действуем по плану!

Взревел мотор, и джип рванул из двора на улицу, повернув направо так резко, что машина немного проехала на двух колесах. Метрах в тридцати от нас я увидел фары. Наверное, броневик. Яго вскинул автомат, щелкнул предохранителем, и выпустил длинную очередь. Стрельба раздалась и сзади колонны, причем гораздо интенсивнее.

– Чего встал⁈ – закричал Пиньейро. – Стреляй!

Я почему-то пару секунд возился с предохранителем, потом щелкнул затвором, поднял винтовку, прижал поплотнее к плечу, и выстрелил куда-то в сторону броневика. Сразу после этого у него погасла правая фара. Может, это я попал, не знаю. Но дверца броневика вдруг открылась, и оттуда высунулась рука с платком.

– Мы сдаемся! – закричал кто-то, сорвавшись на фальцет. – Не стреляйте!

– Всем выходить с поднятыми руками, оружие бросать перед собой! – крикнул в ответ Пиньейро. – Начали! Первый пошел!

* * *

Всего в броневичке сидело пятеро. Они высыпали как-то очень быстро, побросав перед собой портупеи – чтобы сомнений не было. Яго быстро отогнал их к стене и поставил на колени с руками, сомкнутыми на затылке.

Минуты не прошло, как еще шестерых пригнали со стороны хвоста колонны, их конвоировали решительные ребята в гражданском. О, знакомые лица! Педро! Давно не виделись! Помнится, он очень быстро исчез тогда, я как раз был занят в обосранном бараке, мы даже не попрощались. А спрашивать о таких вещах было не принято, наверное. По крайней мере, я так подумал.

Он подошел к Пиньейро, что-то коротко доложил, и только после этого вроде как заметил меня и коротко кивнул.

– Ну что, давайте посмотрим, ради чего мы тут устроили шумиху в центре города, – сказал Барба Роха. – Луис, прихвати монтировку.

Я пошел следом за всей компанией, и мы прошли мимо двух трупов, лежащих рядом у кабины первого грузовика. Не то чтобы дурно стало, но я отвернулся. Чужая смерть – всегда нехорошо. Исключения из правила есть, но это не тот случай. Пиньейро с Педро лихорадочно распутывали шнуры, держащие тент. Только откинули его, я, как самый молодой, залез первым в кузов. Мысль, что в темноте может скрываться неучтенная охрана, родилась слишком поздно, когда Яго уже подсвечивал фонариком ящик с какими-то буквами и цифрами на крышке. Доски поддались с хрустом. Внутри лежали бруски, обёрнутые в серую бумагу, на каждом штамп Banco Nacional, 400 oz. Я взял один двумя руками, но он оказался неожиданно тяжелым. Пальцы скользили по гладкому металлу. Сколько тут? Аптекарь я, или так, погулять вышел? Четыре сотни унций – это двенадцать кило с хвостиком. Сколько же здесь?

– Посмотрели? – спросил Пиньейро. – Хватит прохлаждаться. Пора отогнать это добро. Что с остальными?

– Второй вроде ничего, – ответил Педро, – а крайний совсем плох. Прострелили не только все колеса, но и радиатор.

– Перегружаем! Быстро!

Всего в налете участвовали, как оказалось, десять человек. Не очень много, если надо срочно переместить тяжелые ящики из одного кузова в другие. И даже помощь пленных, которые таскали груз быстрее нас, не слишком помогала.

Где-то раздались сирены, а за ними и стрельба. Не рядом, но довольно отчетливо.

– Заканчиваем! – крикнул Пиньейро. – Сколько там осталось?

– Четыре ящика и мешков с десяток, – ответил Яго из кузова.

– Хватай по мешку, и поехали!

– А с этими что делать? – спросил один из бойцов, ткнув стволом в сторону полицейских.

– Разогнать! – рявкнул Барба Роха.

Из толпы пленных вразнобой начали славить Иисуса и Богородицу.

– Яго, Луис, первая машина. Педро – вторая. Я впереди. Остальные – в кузовах спрячутся. Быстрее!

* * *

Мой дом встретил нас такой же тишиной. Мы выгружали ящики, ставили их вдоль стен. Сначала заполнили одну комнату, потом вторую. Пирамиды поднимались всё выше, пока не коснулись потолка. Деревянный пол стонал под тяжестью. Как бы не провалился… Кто-то открыл бутылку рома, сделал глоток, передал другому. Никто не говорил. Лишь тяжёлое дыхание, скрип досок, лязг металла.

Уже светало, когда мы закончили. Педро со своими ребятами сели в грузовики и погнали их куда-то в сторону Гаваны. Сквозь щели в ставнях пробивался серый свет. Лица были уставшие, руки в ссадинах. Борода сел на край ящика, вытер лоб, усмехнулся:

– Слышишь? – и кивнул в сторону юга.

Я прислушался. Сначала только ветер. Потом – отрывистые очереди, одиночные выстрелы. В небе поднялась осветительная ракета, ещё одна. Белые, потом красные искры. Борода поднялся, глаза сверкнули:

– Наш сигнал.

Он пошёл к двери, расправляя плечи. Я остался сидеть на ящике. Подо мной золота на миллионы песо! Я провёл рукой по шершавой доске, покачал головой. Новый год, которого я не ждал.

Борода махнул:

– Пора. Поехали встречать наших.

Пять человек во главе с Сантьяго остались охранять нашу добычу, мы погрузились обратно в джип. Выехали на шоссе Централь де Куба, остановились на ближайшем перекрестке. Утреннее солнце поднималось из-за домов, освещая дорогу. Навстречу нам двигалась колонна машин. Впереди – джип с красно-чёрным флагом, развевающимся на ветру.

На улицы начали выходить жители Гаваны. Многие с детьми, я увидел даже младенцев на руках. Толпа все росла и росла. Люди стояли на тротуарах, махали руками, кто-то бросал шляпу вверх, голоса сливались в общий гул. Какая-то женщина бросила в машину небольшую охапку наспех собранных цветов, они рассыпались в воздухе и осыпались по лобовому стеклу на капот.

Я смотрел из окна на их лица. Радость, надежда… А вот страха ни у кого нет.

Борода перегнулся через борт нашей машины, перекликнулся с одним из командиров на джипе. Тот ответил коротким жестом, показывая направление. Люди на улице все больше кричали, махали руками.

И тут солнце появилось из-за крыш – начинался новый день. Новый день для целой страны. Люди кричали, смеялись, плакали от радости. Я смотрел на них и не мог понять: это и мой день тоже? Или я всего лишь прохожий, случайно занесённый сюда бурей? Я только вздохнул и опустил взгляд. Новый день пришёл, но что он принесёт – я не знал.

Алексей Вязовский, Сергей Линник
Кубинец. Том II

Глава 1

День выдался омерзительным. В Гаване каждый день как лотерея: сегодня тихо, город дышит ленивой жарой, завтра – где-нибудь бахнет, и воздух начнет звенеть от напряжения. Но сегодня было не так. Сегодня было просто тошнотворно. Не об этом я думал, когда давал согласие Красной Бороде служить в DIER. Последнее расшифровывалось как Департамент разведки повстанческой армии.

После бегства Батисты, после того, как старый режим рассыпался в прах, новое, коалиционное правительство лихорадочно формировало свои структуры. BRACO, одиозная спецслужба диктатора, была ликвидирована, её бывшие сотрудники либо бежали, либо были арестованы, либо, как шептались в кулуарах, «исчезли». На смену им пришли новые люди, новые ведомства, новые названия. DIER, под руководством Красной Бороды, был одним из них. Его задача была понятна – «защита завоеваний революции». На деле это означало сбор информации, проверку лояльности, поиск агентов Батисты, коих осталось во всех ведомствах масса, – словом, всё то, что всегда сопровождает период становления новой власти.

Разговор с Бородой был очень простым.

– Луис! – сказал Мануэль, вызвав меня курьером в здание генерального штаба DIER. – Людей катастрофически не хватает, а ты себя хорошо зарекомендовал, плюс за тебя поручился Педро. Наши цели и задачи разделяешь. Беру тебя работать в департамент. Мне срочно нужен адъютант. Видишь, какой завал?

Борода кивнул на огромную стопку документов, что скопилась на столе. Собеседования не получилось – раздался телефонный звонок, Мануэль начал орать в трубку, что DIER не отвечает за саботаж на верфях. Если рабочие не вышли на смену, то он ничем помочь не может. Пока не может – департамент только формируется.

Я взял со стола несколько попавшихся документов, пошел работать. В обед мне выдали удостоверение, пистолет, заставили принять присягу новому правительству. А что делать? Аптека была закрыта, Люсия куда-то запропала, я еле сводил концы с концами. Зарабатывать где-то на жизнь надо было.

Мои служебные обязанности были далеки от героических приключений. Я сидел в маленькой, душной комнатке, сортировал первичные документы, набивал на пишущей машинке одним пальцем служебки для Красной Бороды, выполняя, по сути, секретарские функции. Ни в каких специальных операциях я не участвовал, чему был безмерно рад. Мой опыт с банком, с последующей поездкой в Гису оставил не самые приятные воспоминания. Я устал от постоянного напряжения, от необходимости притворяться, от риска быть пойманным или убитым. Мне хотелось стабильности, тишины, возможности спокойно заняться своим делом. Найти их. Тех, кто отнял у меня всё.

А еще меня просто изматывала дорога на службу. Тридцать километров в одну сторону! Больше часа от моего дома. Надо было умудриться не опоздать на омнибус, который раз в час, а то и реже, ехал до Центрального парка. Оттуда пересесть на городской автобус, который ехал до Марьянао, а потом пешкодралом до военного госпиталя Колумбия, в котором располагалась штаб-квартира DIER. А вечером – то же самое в обратном порядке. Хорошо ещё, что автобусы шли через новый тоннель под бухтой: без него дорога растянулась бы ещё сильнее.

* * *

Сегодня был особенно противный день. Пришлось обрабатывать пачку анонимок с доносами. Вроде не этим занимается Пиньейро. Может, их нам даже ошибочно принесли. Десятки грязных листочков, исписанных кривым почерком, полных обвинений, клеветы, мелких обид. Соседи писали друг на друга, коллеги – на коллег, бывшие друзья – на друзей. Все грехи, реальные и вымышленные, всплывали на поверхность. Пришлось регистрировать. Каждый донос, каждую фамилию, каждое обвинение. Я видел в этих бумагах отражение самого низменного, что есть в человеке – зависти, страха, желания возвыситься за счёт другого. Это было отвратительно. И всё это нужно было систематизировать, проверять, обрабатывать. От одной мысли о предстоящей работе меня мутило.

Я досидел до конца рабочего дня, чувствуя себя опустошённым. Голова гудела от потока чужой грязи, глаза болели от мелкого почерка. Мне срочно нужен был отвлечься, забыться. И я решил по дороге домой зайти в бар. В Марьянао, богатом районе, этого добра было навалом. Ближайший назывался «Эль Флоридита». Не очень большой – шесть столиков, но самое то, чтобы отвлечься от всего.

На улице было еще светло, но солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные оранжево-розовые тона. Воздух, после душного кабинета, казался относительно прохладным, пах морем и еще чем-то неуловимым.

«Эль Флоридита» встретил меня шумом и гомоном. Двери были распахнуты настежь, и изнутри на улицу выплескивались звуки сальсы, звон бокалов, громкий смех. Внутри, несмотря на ранний вечер, было уже многолюдно. Бармен, ловко жонглируя шейкерами, смешивал коктейли, его руки мелькали в отсвете неоновых вывесок. Столики были забиты, люди стояли плотными группами, оживленно переговариваясь. Свободные места были только за длинной барной стойкой, тянувшейся вдоль одной из стен.

Я протиснулся сквозь толпу, стараясь не задевать никого локтями. Наконец, добрался до стойки, нашёл небольшое свободное пространство. Огляделся. И тут мой взгляд упал на конец стойки. Там, чуть в стороне от основного шума, сидел бородатый мужчина. Он был одет в простую, с коротким рукавом, рубашку цвета хаки, такую же, какие носили многие местные, но на нём она сидела с какой-то особой, непринуждённой элегантностью. Его борода, коротко стриженная, была серебристой, как и волосы. Лицо, покрытое морщинами, носило следы долгого пребывания на солнце.

Но что привлекло моё внимание, так это его занятие. Перед ним стояла старая, но явно ухоженная портативная печатная машинка «Роял», у нас на службе точно такие стоят. И он печатал. Быстро, ритмично, его пальцы порхали над клавишами, словно ласточки над водой. И самое удивительное: он не смотрел на бумагу. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх голов толпы, словно он видел нечто, недоступное другим. Он печатал вслепую, с такой уверенностью, будто слова сами выходили из-под его пальцев. Это было завораживающее зрелище.

Любопытство взяло верх над усталостью. Я подошёл ближе, устроился на свободном стуле рядом с ним. Бармен, поймав мой взгляд, вопросительно кивнул.

– Дайкири, – сказал я.

Бармен ловко смешал коктейль, поставил передо мной бокал. Я сделал глоток. Прохладный, освежающий, с лёгкой кислинкой. Именно то, что мне было нужно. Я снова посмотрел на мужчину. Он продолжал печатать, его взгляд всё так же был устремлён вдаль.

– Вы писатель, сеньор? – не удержался я, нарушив тишину между нами.

Мужчина медленно повернул голову. Его глаза, голубые и проницательные, остановились на мне. В них читалось одновременно и лёгкое удивление, и привычное равнодушие человека, которого часто отвлекают от дела.

– Можно и так сказать, – ответил он, его голос был низким, чуть хрипловатым, с лёгким акцентом. – А вы, молодой человек?

– Я Луис. Служу в DIER.

Вообще, нам запретили раскрывать, где мы работаем и обязали носить штатские костюмы, но сейчас меня почему-то прорвало.

– DIER, значит, – усмехнулся он. – Тайная полиция с новым названием. Ну и как там у вас? Новая метла по-новому метёт? Меня зовут Эрнест.

Я замер. В голове что-то щёлкнуло. Борода. Акцент. «Эль Флоридита». Дайкири. Имя. Он не очень-то похож на портрет с обложки журнала «Богемия», в котором я прочитал «Старик и море», но что-то общее есть, конечно.

– Вы… Эрнест Хемингуэй? – мой голос дрогнул.

Он улыбнулся, его глаза чуть прищурились.

– Допустим. Надеюсь, вы просто так ко мне подсели. Я своих взглядов на происходящее не скрываю и молчать не планирую!

Ни про какие взгляды Хемингуэя я слыхом не слыхивал, поэтому промолчал, потягивая коктейль. О чем бы нейтральном спросить? Да вот же! Слепой метод печати. То, что мне сейчас нужно больше всего.

Разговор завязался сам собой – спросить про печать было отличным ходом. Мы поговорили про десятипальцевый метод, потом про местные коктейли. Все было легко благодаря тому, что Эрнест под вечер уже поднабрался рома, был расположен поболтать о том о сем.

Постепенно разговор стал интереснее, глубже. Мы говорили о Кубе, о политике, о людях, о борьбе. Он спрашивал меня о моих впечатлениях, новой власти, о Фиделе, настроениях в городе. Я, стараясь быть максимально откровенным, но при этом осторожным, делился своими наблюдениями. Рассказывал о несправедливости, о надеждах и разочарованиях. Хемингуэй слушал внимательно, иногда кивая, иногда задавая наводящие вопросы. Его взгляд был цепким, проникающим, словно сканировавшим меня, пытаясь выудить из моих слов что-то большее, чем просто информацию. Как будто он уже писал о тебе.

Алкоголь, принятый на голодный желудок, быстро начал действовать. Я почувствовал лёгкое головокружение, мысли стали путаться, но при этом приобрели какую-то острую ясность. Мой внутренний Симон Григорьев, затаившийся где-то глубоко, начал просыпаться, подталкивая меня к давно мучившему вопросу.

– Сеньор Хемингуэй, – начал я, чувствуя, как слова сами вырываются наружу, – я совсем недавно прочитал ваш рассказ «Убийцы».

Он кивнул, и его взгляд стал задумчивым.

– Старый рассказ.

– Да. И меня очень затронула его главная тема. Месть. Что вы думаете о ней? О её природе?

Я смотрел на него, ожидая ответа. Этот вопрос, мучивший меня так долго, теперь стоял ребром. Моя клятва, данная в газовой камере, висела надо мной как дамоклов меч. Я искал оправдания, объяснения, возможно, даже отпущения грехов. Я хотел понять, прав ли, желая отомстить. И как далеко могу зайти.

Хемингуэй отложил стакан, повернулся ко мне, облокотившись на стойку. Его взгляд был серьёзным, но не осуждающим. Он сделал паузу, словно собирая мысли, а затем начал говорить. Его голос был неторопливым, каждое слово казалось весомым, отточенным, как камень, обточенный морскими волнами.

– Месть, Луис, – начал он, – это как жажда. Она может быть сильной, всепоглощающей. Ты чувствуешь, что не можешь жить без того, чтобы её не утолить. Она жжёт внутри, не даёт покоя, отравляет каждую мысль. И когда ты наконец-то добираешься до источника, когда ты пьёшь она даёт лишь кратковременное облегчение. А затем наступает ещё большая пустота. И ещё большая жажда. Пьешь и не напиваешься. Понимаешь?

Он взял свой дайкири, сделал небольшой глоток. Я внимательно слушал, впитывая каждое слово. Он говорил не как проповедник, а как человек, видевший многое, испытавший многое.

– В «Убийцах», – продолжил Хемингуэй, – Ник Адамс пытается предупредить Оле Андерсона, что за ним пришли, что его убьют. Но Андерсон ничего не делает. Он просто лежит в постели, ждёт. Он знает, что его убьют, и он принимает это. Почему? Потому что иногда человек просто устаёт от борьбы. Устаёт от страха. Устаёт от мысли, что он должен что-то делать. И тогда он просто сдаётся. Месть требует сил. Она требует постоянного напряжения, постоянной готовности. А когда ты постоянно готов, напряжён, то перестаёшь жить. Становишься рабом своей жажды.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается. Он будто про меня говорил. Раб своей жажды.

– Но если ничего не делать, – сказал я, – если просто лежать и ждать разве это не трусость? Разве это не означает, что зло победит?

Хемингуэй покачал головой.

– Не всегда, Луис. Не всегда. Иногда бездействие – это не трусость, а мудрость. Или усталость. Или просто понимание того, что есть вещи, с которыми ты не можешь справиться. Что есть силы, которые тебя превосходят. И тогда остаётся только принять свою судьбу. И уйти достойно. Или нет. Некоторые пытаются бороться, даже когда знают, что обречены. Но это уже другая история.

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на сочувствие.

– Месть никогда не приносит удовлетворения, Луис. Она лишь создаёт новые циклы насилия, новые страдания. Ты убиваешь одного человека, и его братья приходят за тобой. Ты убиваешь их братьев, и их сыновья приходят за тобой. Это бесконечная цепь, из которой очень трудно вырваться. Единственный способ порвать её – это перестать сражаться. Перестать мстить. Но это, Луис, самое сложное. Отказаться от неё это требует гораздо большей силы, чем сама месть. Нужно умереть и родиться заново.

Я сделал ещё один глоток дайкири. Похоже надо что-то заказать поесть. Иначе развезет.

Писатель снова посмотрел на меня, его взгляд был глубоким и проницательным.

– Ты интересный парень, Луис. Я это вижу. Что-то такое у тебя в глазах… Ты можешь выбрать свой путь. Но выбирай его мудро. Потому что твой выбор повлияет не только на тебя. Но и на тех, кто рядом. И на тех, кто придёт после.

Я сидел молча, переваривая его слова. В голове звенело.

Хемингуэй поднялся со стула, двигаясь чуть резковато, будто стараясь не ошибиться. Наверняка он выпил порядком сегодня. А пока разговаривал, не очень и заметно было.

– Мне пора, Луис. Было приятно поговорить.

– И мне, сеньор Хемингуэй. Спасибо.

Он кивнул, затем протянул мне руку. Я пожал её. Его ладонь была крепкой, мозолистой, как у человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду.

– Удачи тебе, Луис. И помни: иногда самое сложное – это не бороться. А остановиться. Эй, Пабло, спрячь мою пишущую машинку! – крикнул он бармену. – Я пришлю за ней кого-нибудь.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу, растворяясь в шумной толпе «Эль Флоридиты».

Я сидел ещё некоторое время, допивая свой дайкири. Слова Хемингуэя эхом отдавались в моей голове, смешиваясь с музыкой, с шумом бара, с запахом рома и сигар.

* * *

Домой я поехал на такси. Гулять так гулять. Дороже, конечно, чем на автобусе, зато быстрее и без пересадок. И на ноги никто не наступает. Может, попросить Пиньейро выделить мне служебный автомобиль? А что, я не последний человек, адъютант главного инспектора Департамента операций. На «Кадиллак» не претендую, согласен даже на «Форд». Я улыбнулся. Такое в голову только спьяну прийти может.

К счастью, таксист попался молчаливый. За всю дорогу он произнес всего пару-тройку слов, да и то, обращался не ко мне, а к народу Кубы через опущенное стекло. Мне после встречи с писателем разговаривать ни с кем не хотелось. Я всё сидел на заднем сиденье, и вспоминал его слова о прекращении борьбы. Цель есть, и пока она не достигнута, останавливаться нельзя. Зачем я тогда здесь? Если расслаблюсь, хватит одного воспоминания – посиневшие тела на полу газовой камеры – и станет ясно: ничего не закончилось. Где-то те, кто был виновен, смеются. Ходят в кино по воскресеньям. Пьют пиво в тех же забегаловках. Пусть они сгниют в лесочке, пожираемые муравьями и мухами. Тогда, может быть, мне действительно будет позволено остановиться.

Из дум меня вырвал голос водителя:

– Заснул, что ли? Вот твой дом, с зеленым забором. Этот?

– Да, извините, – пробормотал я, протягивая ему деньги.

– Ну спокойной ночи тогда, – буркнул таксист, и, едва я хлопнул дверцей, поддал газу.

Я подошел к калитке, открыл ее, и шагнул во дворик. Надо будет подправить забор, а то после «золотого нашествия» кое-что тут на соплях держится. А ну, сколько народу туда-назад шастало, носили ящики. Кстати, полы выдержали нагрузку. Хотя отмывать пришлось долго…

Сунул ключ в замочную скважину – и застыл. Ключ не поворачивался. Я же утром закрыл на четыре оборота, помню точно. Обокрали? Сердце слегка ёкнуло. Что думать, сейчас посмотрю. Тихо открыл дверь и вошел. Нашарил на подоконнике спички, поставил поближе свечу, и открыл коробок.

– Долго же тебя ждать приходится, Луис, – вдруг услышал я из спальни.