Текст книги ""Фантастика 2026-1". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Мария Семенова

Соавторы: Анна Гурова,Алексей Вязовский,Станислав Кемпф,Михаил Злобин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 189 (всего у книги 356 страниц)

Глава 20
Стать камнем

По деревням на закатном берегу моря Нево пролетел слух: вернулся великий лопарский ведун, что жил на Коневице!

Словене и карелы, обитатели побережья, радовались, как будто поздней осенью вдруг настала солнечная весна. Снова рядом с ними тот, кто никогда не отказывал людям в помощи! Тот, кто мог прогнать любого вредоносного духа, снять самую черную порчу… Только вот рыбак, который отвез знаменитого лопаря на Коневицу, покачивал головой и говорил, что чародей был на удивление неразговорчив и мрачен. Видно, не очень-то задалась у него жизнь в далеких краях…

– Ничего, зато теперь больше никуда от нас не уйдет! – довольно рассуждали между собой местные. – Вот только лед встанет – и мы к нему…

Пока и в самом деле лучше было лишний раз не соваться на Коневицу. Несмотря даже на то, что островок хорошо просматривался с матерого берега. Предзимье – худшее время на море Нево, которое и так не отличалось спокойным нравом. Так что жители ждали, когда наконец придут настоящие морозы, свирепое Нево заснет под крепким льдом, и можно будет беспрепятственно нести к Доброму Помощнику на порог все свои беды.

А вот Безымянный нойда безо всякой радости ждал этой поры. Впервые в жизни он настолько не хотел никого видеть. Помощь страдающим много лет составляла смысл его жизни, но теперь он желал одного – чтобы его оставили в покое.

Близилась зима. Мелькали короткие, темные, пасмурные дни – самые мрачные в жизни Безымянного. Он жил в одиночестве, неспешно делал новый бубен, с горечью вспоминая, как радовался обретению сувели. Ловил рыбу, подумывал о том, что надо бы уже разобрать летнюю вежу и поставить зимнюю… Нойда чувствовал, что в его жизни остается все меньше и меньше смысла.

Он пустил по ветру все, что только можно. Добрые боги дали ему возможность искупить страшные ошибки прошлого, с рук на руки передали великую душу – а он упустил ее. Не уберег… Знал ли об этом Каврай, Отец шаманов? Несомненно знал, поэтому и не приходил к нойде, сколько тот ни камлал, призывая его.

Нойда вполне понимал гнев Каврая. Он сам себе был противен.

Облетели последние листья, пронеслись и закончились последние осенние бури. Выпал легкий снег, растаял, снова выпал – и наконец остался лежать до весны…

Когда нойда не помогал редким смельчакам, прорывавшимся морем на Коневицу, или не занимался нехитрым хозяйством, он сидел в своей веже и смотрел в огонь. И осенняя непроглядная темнота понемногу обступала его, наваливалась на плечи, сочилась мертвенными каплями в душу…

«Зачем все? Никому я не нужен. Родни не осталось… И даже Лишний ушел…»

Он стал так холоден и неприветлив с людьми, что ручеек просящих совсем иссяк, сведясь к совсем уж отчаянным случаям, ради которых стоило звать на помощь угрюмого лопаря.

Нойда перестал вести долгие беседы с Вархо. А когда тот, обеспокоившись, принялся подкусывать товарища с удвоенной силой, саами попросту унес колотушку на другую сторону острова, откуда надоедливый равк не мог его достать.

«Как же хорошо, что я не поддался мимолетному порыву и не взял с собой ту словенскую ведьму, Дарьяну. Только ее тут не хватало!»

С каждым днем делалось холоднее, но Безымянный все неохотнее растапливал свой очаг. Живому, горячему огню не было места в его темноте.

И вот однажды ветреным холодным вечером нойда отложил почти готовый бубен. Он вдруг понял, что не хочет его доделывать, пробуждать к жизни, населять духами… Бубен ему стал больше не нужен.

Саами встал. Вышел из вежи, окинул взглядом серые скалы, покрытые мхом, тонкие сосны, гнувшиеся на ветру. Пространство было наполнено шумом: глухим грохотом прибоя, зловещим свистом ветра-полуночника…

Нойда прикрыл глаза. Ему хотелось только тишины, одиночества, неподвижности.

«Вот бы жизнь шла вокруг своим чередом. Зимы сменялись веснами, а мне до того не было бы никакого дела…»

Обратно в вежу возвращаться не хотелось. Нойда пошел куда глаза глядят – прочь от уютной ложбины между скал, где спрятал от ветров свое хлипкое жилище. Когда он поднялся на вершину крутобокой, поросшей сосняком скалы, налетел ветер и пробрал до костей. Среди сосновых стволов мелькало серое, бушующее Нево в белых клочках пены.

Нойда двинулся дальше, в рощу на вершине скалы.

Там деревья росли гуще и ветер был потише. Нойда вскоре вышел на свою излюбленную полянку, где с незапамятных времен стояли хороводом серые камни древнего лабиринта. Нойда окинул равнодушным взглядом стоячие камни, и вдруг его глаза вспыхнули.

Он обратил внимание на то, чего раньше не замечал.

В круге сейдов было одно пустое место…

И Безымянный нойда наконец понял, чего он хочет на самом деле.

* * *

Весь север знал, что могущественные чародеи-лопари, устав от жизни либо по каким-то другим своим причинам, порой принимают облик камней. Да что там облик – в самом деле становятся камнями. Почитаемыми, священными живыми камнями…

Безымянного нойду захватила эта мысль. Ему вдруг показалось, что вся его трудная, неприкаянная жизнь вела его к такому решению. Да, пожалуй, это то будущее, которые не вызывает в нем желания утопиться в холодном Нево…

«Так я наконец перестану скитаться по свету и обрету покой, – размышлял саами. – Стать сейдом! Пожалуй, это единственный покой, какой мне доступен…»

Но как это сделать? Одного намерения будет достаточно или…

«Нужен заговор», – подумал нойда.

И мысли тут же сами потекли, складываясь в строки…

На следующий день спозаранку молодой шаман начал готовиться к своему новому, теперь уже окончательному превращению. Он припрятал недоделанный бубен от случайных глаз, чтобы когда-нибудь потом его нашел знающий, – нойда верил, что у священных предметов своя судьба. Подумав, решил ничего не говорить Вархо, чтобы не сбивать настрой пустыми препирательствами. Колотушка была спрятана надежно. Когда она сгниет, дух бывшего побратима освободится… Нойда быстро доел наготовленную с вечера пищу и отправился на гору.

В прежние времена он приходил сюда, собираясь отправить душу в долгий полет по мирам. Садился в середине лабиринта и оставался там по несколько дней, легко обходясь без сна и пищи.

Для начала он попробовал проделать то же самое.

Поднявшись на гору, он уселся на свободное место в каменной череде. Выпрямил спину, положил руки на колени, глубоко вздохнул, прощаясь с миром людей, и начал слагать священную руну – так здесь, в землях карелов, называли заговоры. Строки текли будто сами, нанизываясь как бусины. А нойда вкладывал в горестные слова все, что передумал и перестрадал за долгую мрачную осень…

 
– Островок на море Нево,
Среди волн, что бьются в берег,
Рассыпаясь белой пеной…
Стань, прошу, последним домом,
Стань навек моим приютом!
Сяду я, бродячий нойда,
Безымянный и бессчастный,
Сяду я на мертвый камень
И уже с него не встану…
 

Слова руны текли лесным ручейком. Были они вроде и правильными, но вот особой силы в них не ощущалось… Плох заговор, если каждое его слово не есть в то же время и действие, изменяющее что-то в мире!

«Видно, я все еще слишком держусь за людскую жизнь, – недовольно подумал нойда. – Нужно напомнить себе, что моя жизнь уже ничего не стоит… Пришло время сбросить ее, словно ветхую одежду!»

Перед мысленным взором, как назло, возник недоделанный бубен. Дивная сувель из священной рощи. Как мечтал нойда о том дне, когда «небесная лодка» запоет, призывая духов! А потом подхватит его и понесет по мирам…

Нойда нахмурился, напомнив себе, что это не первый его бубен и даже не второй. «И третий рано или поздно сгинул бы, как все на этом свете!»

Вещи, духи, люди…

 
– Жизнь прошла моя земная,
Пронеслась в одно мгновенье,
Промелькнула быстрой чайкой,
Пролетела стылым ветром,
Не успел и оглянуться…
Верно мне служил мой бубен,
Обращался то оленем,
То небесной легкой лодкой,
Не сберег я звонкий бубен,
Потерял бесстрашных сайво,
Ученик меня покинул…
Видно, кончилось служенье…
 

Но и попытка отрешиться от земных сокровищ не принесла никакого плода. Приоткрыв глаза, Безымянный нойда обнаружил, что все так же сидит на куче сухой хвои и с ним не произошло ровно никаких перемен.

– С чего я вообразил, что смогу стать сейдом? – пробормотал он в серое небо.

Сколько времени прошло? Полдня, несколько дней?

Какая разница?

Нойда крепко зажмурился и повел заговор дальше. Он твердо намеревался допеть его до конца.

 
– Здесь на камень я присяду,
Серым камнем сам оденусь,
Обоймет меня лишайник,
Мох закутает колени,
На плечо слетит мне чайка
С плачем тонким и протяжным…
 

Где-то в вышине, будто в ответ, раздался пронзительный чаячий крик. «Хороший знак!» – взбодрился нойда.

И вдруг ощутил неприятное шевеление в кишках. Нойда досадливо нахмурился. Видно, творожные калиты, оставленные ему в уплату за исцеление несколько дней назад, все-таки полежали лишнего… Однако в странствиях он едал и не такое, а потому, быстро расправившись с пирогами, сразу забыл о них.

А вот калиты о нем не забыли…

Нойда стиснул зубы.

– О Луот, только не сейчас!

Запретив себе чувствовать, он отрешился от тела, насколько мог, и вновь запел заговор, невольно ускоряя течение слов:

 
– Может, кто-нибудь припомнит:
«Где пропал помощник добрый?
Что-то долго не приходит!»
И отправится на остров
По зиме, путем ледовым,
В летний день, с попутным ветром, —
Не найдет он здесь жилища,
Ни шатра, ни прочной вежи.
Не горит огонь очажный… А-ах, тупой нож!
 

Калиты радостно встрепенулись в брюхе и устремились наружу. Нойда, оборвав заговор, вскочил и кинулся из круга сейдов в ближайшие кусты, скрежеща зубами от досады и на ходу развязывая порты…

До самого вечера нойда маялся животом. Ему было так худо, что не осталось сил даже оплакивать неудачу. Лишь на закате, когда стало чуть легче, вернулась способность думать и делать выводы.

Нойда со стыдом осознал, что его снова подвела самонадеянность. Видать, не просто так ядовитый Вархо упрекал побратима в зазнайстве, в привычке считать себя всемогущим! А ведь жизнь раз за разом тыкала его носом в промахи и неудачи…

«Видно, не судьба мне стать сейдом! Наверно, я страдал еще недостаточно…»

В кишках болезненно кольнуло, намекая: страдания легко могут вернуться, если всуе их поминать. Нойда с тяжелым вздохом вытянулся на ложе.

«Даже заговор доплести не дали…»

 
…Лишь суровый серый камень
Вечно смотрит в море Нево.
Запоет, засвищет ветер,
Шевельнет густые травы —
Это я вас окликаю,
Это я тяну к вам руки…
 

* * *

На следующий день, чистя рыбу, нойда не переставая раздумывал, что же вчера сделал не так, где ошибся и что можно предпринять, чтобы все-таки совершить задуманное.

Вдруг он хлопнул себя по лбу. Чешуя полетела во все стороны.

– Ну конечно! Надо спросить других сейдов!

Мысль была хороша, но вот воплотить ее сразу не удалось. Стоячие камни лабиринта с нойдой разговаривать отказались. Хотя он определенно знал, что они непростые. Но что тут сделаешь? Если сейд сам не хочет показываться, его никто не может заставить…

Нойда уж в который раз вспомнил Кумму. Великий сейд карельской земли, несомненно, рассказал бы много полезного. Но во-первых, Кумма не был перерожденным шаманом. Он родился камнем и лишь принимал человеческий облик.

«А ведь на Коневице есть свой сейд, – вспомнил вдруг нойда. – Вороний камень!»

С этим большим валуном, исконным хозяином Хево-саари, у нойды отношения как-то не складывались. Нойда был с ним безупречно почтителен, делился приношениями. Никогда не переманивал тех, кто шел с дарами поклониться каменному соседу. Был вежлив и с воронами, и со змеями, в которых воплощались сайво древнего сейда. Но Вороний камень, казалось, не обращал на пришлого шамана никакого внимания. Вел себя как обычная скала из дикого камня – то есть лежал и обрастал мхом.

Тем же вечером нойда спустился с горы и пошел на дальний конец острова. Там, в густом еловом лесу, в сырой низине прятался Вороний камень. Замшелый валун размером с избу, наполовину вросший в болотистую землю, плотно обступили старые ели с серыми стволами. Несмотря на царившие в ельнике сумерки, на боку валуна отчетливо виднелась вмятина в виде огромной когтистой лапы.

Нойда остановился на утоптанной полянке перед священным камнем и низко поклонился ему. Огляделся, положил на плоскую плиту для приношений сушеного леща и тихо попросил:

– Прошу тебя, как шаман шамана, укко-киви! Подскажи неумелому певцу, не умеющему толком держать колотушку… Как ты стал сейдом? Если ты был рожден человеком – почему решил навеки уйти в камень? Что побудило тебя? Как удалось?

Замшелый валун не отозвался. Знай себе дремал в ельнике, как, наверно, уже тысячи лет. Нойда вздохнул, разогнул спину и отправился восвояси.

А ночью ему приснился сон.

К его веже пришел старый карел с длинной белой бородой. По оберегам на его шее нойда понял: старик не чужд колдовству. Он пригласил гостя к очагу, разделить ужин.

Карел вежливо отказался:

– Не нужна мне больше пища, да и пламя огня уже не радует меня. Не сяду я возле очага, не отведаю рыбы и молока. Друзья мои лишь змеи да вороны. Люди порой несут мне дары, хотя, правду молвить, я их не заслужил…

– Поведай же мне о себе, укко-киви! – с волнением воскликнул нойда, поняв, кто перед ним.

– Много-много лет назад, во времена, которых теперешние племена не помнят, – начал белобородый ведун, – по берегам Нево жили только саами. Но пришли с юга мы, карелы, теснимые словенами, и сами оттеснили саамов с их исконных земель. Что ж, саами ушли – но, будучи искусными колдунами, наслали на нас в отместку страшного духа…

– Саами так не поступают! – резко отозвался нойда. – Не клевещи на мой народ!

– Не гневайся, юный нойда, – примиряюще сказал старик. – То было сотни лет назад. Те, кто ныне зовутся добрыми соседями, некогда были худшими врагами, а потом снова соседями, а потом опять врагами… Так в обычае у всех племен.

– Хорошо, – смирил гнев саами. – Прошу, рассказывай.

– Из лесу пришла маленькая девочка, – продолжал карел. – Она плакала, просилась в дом, умоляла о пище… Я должен был насторожиться. Мне следовало убить ее своими руками. Но она выглядела такой беззащитной, так просила помочь… Я пожалел ее…

Нойда невольно содрогнулся, вспомнив Смиеракатту.

– Я понимаю, укко, – глухим голосом проговорил он. – Продолжай.

– А что продолжать? У милого ребенка на животе оказался еще один рот. Зубастая пасть. Это был демон болезни! Вскоре все племя, один человек за другим, стало гибнуть от жестокой, неизлечимой хворобы. Я мог лишь смотреть, как умирают в муках сородичи. Себя сумел исцелить – но только себя…

Старик низко опустил голову.

– Прошли уже сотни лет, – тихо произнес он, – но меня доныне сжигают вина и стыд. Долгие годы я искал смерти, но потом боги подсказали мне иной путь…

– О, как верно ты поступил, – отозвался взволнованный саами. – Теперь я понял, что желание стать сейдом пришло ко мне не просто так. Ибо я тоже из-за своей глупости и гордыни загубил родное племя. Что еще остается нам – тем, кто не справился, кто подвел родичей и разочаровал богов? Только стать камнями…

– И вечно помогать людям, – добавил старый карел. – Когда я решил стать сейдом, то обратился к богам с просьбой позволить мне искупить вину. Сделать меня сейдом-целителем, чтобы я мог помочь всем, кто придет за помощью…

Нойда вспомнил свой заговор – и жгучее чувство стыда вновь охватило его. Там были и жалобы на судьбу, и прощание с миром людей, и плач об уходящей жизни…

Все, кроме действительно нужного!

– Особенно хорошо я отвожу моровые поветрия, – продолжал рассказывать старик. – Где ни начнись мор – ко мне бегут без промедления. Хвала богам, последние лет двести по берегам Нево не было ни одного сильного поветрия, и – да будет мне позволено похвалиться – я причиной тому…

– Благодарю, о укко! – пылко воскликнул саами. – Благословят тебя боги за слова мудрости!

– А что я такого сказал? – озадаченно спросил старый сейд.

– Ты дал мне ответ, которого я искал!

– Гм, я и не заметил. Ну, удачи тебе, будущий собрат…

* * *

Едва проснувшись, Безымянный нойда сразу начал слагать новый заговор. Не такой плаксивый, полный постыдной жалости к себе и скрытого ропота на судьбу, как первый, – а настоящий, мощный и крепкий!

Казалось, ему подсказывают и сосны, и скалы, и ветер, и воды моря Нево. Слова теснились в горле, подчас обгоняя мысли. Наконец нойде удалось обуздать рвущиеся с языка заклинания и сплести из них новую руну.

Он вновь поднялся на гору, вошел в круг камней. Сел на облюбованное место и запел:

 
Долго я ходил по свету,
Измерял земные тропы,
Нес в котомке звонкий бубен,
Славный дом для верных сайво.
Песни пел богам и людям,
Помогал по мере силы,
Видел беды и победы…
 

Почти сразу нойда ощутил, что его слышат. Ветер в соснах, пробирающий холодом дикий камень, на котором сидел саами, – у всех как будто открывались глаза. Внимательные, удивленные взгляды обращались к поющему. Сперва мир просто слушал, потом начал тихо подпевать. Море, сосны, небо, камни, чайки в вышине – все пело вместе с шаманом.

Нойда, воодушевленный, продолжил:

 
По нехоженым тропинкам,
Через бурные протоки
Шел я к югу, шел к закату,
По лесам да по болотам
На восток шагал упрямо.
Дождь мочил, мороз морозил,
Каньги все мои сносились,
Вот бы каньги мне из камня!
Ветки рвали мне одежду,
Вот бы мне кафтан из камня!
Ветры шапку истрепали —
Вот бы шапку мне из камня!
 

Сегодня все происходило совсем не так, как раньше, во времена его шаманских радений. Не душа вылетела из тела, как из пустой колоды, подхваченная ветром иных миров, – что-то понемногу происходило с самим его телом. Оно становилось все тяжелее…

Вдруг нойда понял, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. На миг его охватил животный страх – точно в детстве, когда упал в холодную морскую воду и намокшая одежда начала тянуть вниз… Однако Безымянный был не тем человеком, который позволил бы чувствам взять верх над его волей. Обнаружив страх, он назвал его по имени и легко изгнал. И дальше сидел уже совсем спокойный, строгий, бесстрастный.

 
– Встану в каменной одежде,
Обращу лицо на север:
Там за сопками, за лесом
Потерялся край родимый,
Берег Дышащего моря,
Край полуночного солнца,
Край полуденного мрака…
 

Вскоре после того, как нойда перестал дышать – каменеющее тело больше не было на это способно, – мир вокруг удивительным образом начал становиться выше, глубже, сложнее. У нойды не нашлось человеческих слов, чтобы описать то, что он видел, – поэтому он просто наблюдал.

«Великое бурление грозных сил вижу я на севере, – мыслил он, немигающим взором глядя вдаль. – Там происходит нечто между богами и людьми. Что это? Неужто поет само море?»

Шаманская птица, висящая на груди, тоже заметила происходящее и начала нагреваться.

В другой раз нойда не удержался бы и отправил душу в полет на север. Однако теперь он был занят более важным. Губы уже не шевелились. Это не мешало ему плести заговор все дальше… До тех пор, покуда и сами слова не потеряют значение…

Вдруг что-то коснулось его головы. Нечто серое, мелкое суетилось, мельтешило рядом. Нойда, для которого тонкий и телесный мир уже почти слились в единое целое, успел решить, что это чайка слетела на камень, которым он уже почти стал. А то и вьет гнездо у него на макушке!

Только это оказалась не чайка. Крохотная серая птичка заходилась истошным писком, кидалась чуть ли не в глаза. В конце концов нойда рассердился. Он перестал петь, и недоплетенные чары тотчас развеялись. Каменная тяжесть покинула тело. Нойда поднял руку, поймал пичужку – и с удивлением понял, что это чей-то сайво.

– Кто ты? – хмурясь, проговорил он, рассматривая духа. – Зачем мешаешь мне? Кто тебя послал?

В его ладони трепыхался сайво-оляпка, малый дух-защитник. Совсем слабенький, но до чего же настырный! И правильно: у такого сайво всего-то дел – поднять тревогу, если ребенок попал в беду.

Подобного сайво он мог бы призвать сам, будь у него дети.

Раздражение отступило. Нойда с улыбкой рассматривал крылатого невеличку. Откуда-то чуть заметно пахнуло теплом очага, и сердце дрогнуло. Запахи отчей вежи, материнской стряпни – тени из детства…

– Заблудился, малыш? Или… тебя кто-то за подмогой послал?

И, едва задав вопрос, понял, что так оно и есть, – маленький сайво просил его помощи.

Глава 21
Заклятие моря

В землях словен и карелов еще облетали последние листья, а за Змеевым морем, в суровой Похъеле уже давно настала зима. О прошедшем лете не осталось и памяти. Короткие сумрачные дни терялись в свисте и вое снежных бурь. Хорошо в такое время сидеть в крепкой и теплой зимней веже, с любимой семьей, у жаркого очага!

А вот для Кайи настало время остаться одной. В стороне от стойбища Куммы, среди камней, на берегу заметенного снегом озера, ей поставили отдельную вежу. Окурили от злых духов можжевеловым дымом да жженой оленьей шерстью так, что не продохнуть. А затем все родичи ушли, стараясь даже не оглядываться.

И обычные-то роды – страшное, великое дело! Всякое рождение или смерть настежь открывают пути в иные миры, и нижние, и верхние. Мало ли что оттуда полезет вместе с новой душой! Дикие сайво сторожат, жадно вдыхая запах падающей на землю крови. Предки вьются над кровлей, охраняя потомков.

А роженица сама становится дверью между мирами. Поэтому ей подобает приводить ребенка в мир в одиночестве, под защитой лишь предков и духов рода.

Впрочем, Кайю совсем уж одну не оставили. Ютси-Лебедушка то и дело заглядывала в вежу, хотя сородичи Куммы и косились с неодобрением, как женщина взволнованно снует между стойбищем и берегом озера. Жена Куммы не обращала на недовольных внимания. Все же первые роды. И Кайя – не саами, а крошка-сихиртя… Да и отец ребенка – не обычный человек, а крылатый тун!

Яннэ, глава рода Кивутар, тоже явилась на роды. Прилетела глубокой ночью, вскоре после того, как у Кайи начались схватки. И как только узнала? Не иначе, почуяла. В вежу заходить не стала, но устроилась на высоком камне, вцепившись в верхушку когтями. Нахохлилась, распушила черные перья, укрылась ими с ног до головы, как плащом, и так застыла. Уже и ночь миновала, и полдень, и день клонился к закату – а Яннэ все сидела, не шевелясь.

Кумма весь день сидел в своей веже, куда уходил отдыхать от семейства и предаваться раздумьям. По его безмятежному виду никто бы не догадался, в каком напряжении пребывает древний сейд. Его томили предчувствия; он был готов вмешаться, если понадобится.

Ночь прошла спокойно. Кайя даже не пискнула, претерпевая глухую боль схваток, и под утро с усмешкой сказала Ютси, что думала – роды куда тяжелее.

К полудню она так уже не считала. Схватки становились все чаще, и каждая была как волна жгучей боли, что накатывала из самого чрева, срывая стоны с губ. Кайя стискивала зубы и до крови вонзала ногти в ладони, чтобы не кричать. Когда явится на свет сын Анки, он должен увидеть свою мать сильной! И все же с каждой новой раздирающей тело волной, от которой темнело в глазах, ей думалось: «Скорее бы! Скорее бы!»

После полудня Ютси надолго задержалась в родильной веже, а затем выскочила оттуда как ошпаренная и побежала к Кумме. Он и сам уже спешил навстречу, чуя недоброе.

– Как накликал, – проворчал он, лишь увидев бледное лицо жены. – Ну что там?

– Дитя не идет! Уже все готово, и вдруг схватки прекратились…

В ранних сумерках они оба влезли в пропитанную можжевеловым духом вежу. Кайя в изнеможении лежала на шкурах и часто дышала. Несмотря на то что внутри было прохладно, ее лицо намокло от пота. Волосы всклокочены, глаза закатились…

Ютси схватила ковш с отваром чаги и принялась брызгать на роженицу.

– Не смей засыпать! Не время отдыхать, время трудиться! – карелка подхватила Кайю под мышки, приподняла на ложе. – Тужься, выталкивай дитя, оно уже при дверях!

Кайя даже не слышала. Закрыв глаза, она обмякла на руках родственницы.

– Беда, муж! – чуть не плача, воскликнула Ютси. – Похоже, злые духи добрались до нашей малютки-чайки!

– Так и есть, – раздался позади них резкий голос Яннэ. – Я чую могущественные злые чары!

Кумма прислушался к чему-то, слышному лишь ему, и на него сразу стало страшно смотреть.

– Кто-то сильный колдует против роженицы!

Старый сейд, словно камень, застыл в душном сумраке, где слышалось лишь быстрое дыхание Кайи.

– Кто-то поет погребальную песнь, заручившись всей силой моря, – глухим голосом произнес он. – Змеево море схватило и не выпускает нерожденную душу сына твоего Анки…

Яннэ зашелестела крыльями, пятясь из тесной вежи.

– Полечу в Ледяную Нору, к матери Лоухи!

– Яннэ, она здесь не поможет…

Однако глава рода Кивутар, не дослушав, выбралась из вежи, взвилась в небо и, как выпущенная стрела, исчезла среди низких туч.

– Тунья зря потеряет время, – мрачно проговорил Кумма, глядя на беспамятную правнучку. – Лоухи, Хозяйка Похъелы – великая чародейка, почти богиня, хоть и рождена среди смертных. Но она не сумеет помочь. Море не подвластно ей. Поэтому и проиграла тогда старику Вяйнемейнену: он игрой на кантеле взывал к морским богам…

Кумма смотрел на Кайю с болью в сердце.

– Ну почему судьба вечно требует того, чем не обладаешь?.. Нужен повелитель духов, способный не дрогнуть перед могущественным заклинанием смерти! Я живу тысячу лет, я умею многое, но я не шаман…

Над головой Кайи что-то зарябило. Клочок серого пуха вспорхнул над роженицей, возникнув словно из пустоты, чтобы тотчас рвануться к дымовому отверстию вежи и унестись неведомо куда с порывами ветра.

Кумма проводил крохотного летуна удивленным взглядом – и тут же забыл о нем…

* * *

Нойда, следуя за огненной птицей, летел среди бушующих туч.

Давно у него не было столь опасных полетов в мире незримого! Само небо словно взбесилось, то ли не желая его пропускать, то ли просто взбаламученное чем-то неведомым и страшным, что творили боги и люди. Лишь огненная птица, летящая впереди, не давала нойде потеряться в этой надмирной пурге. Порывы бури швыряли ее в разные стороны, то и дело скрывая в пеленах снега; изредка нойда терял ее из вида, и всякий раз сердце его замирало. Но крылатый проводник снова вспыхивал огненным клубком среди туч и упорно летел все вперед и вперед.

Серый птенец сидел у нойды за пазухой. Саами кожей ощущал его отчаяние и нетерпение.

«Что за беда такая приключилась с ребенком, что понадобилось звать Безымянного? – гадал нойда. – И почему его сайво помчался именно ко мне?»

Где он летел – неизвестно, но вот буря начала понемногу затихать. В разрывах облаков внизу показались горы, занесенные снегом. Огненная птица прянула вниз, к одной из скал, и исчезла в щели, рассекавшей склон. Нойда немедля влетел внутрь горы вслед за проводником.

Он мгновенно ослеп – сперва от навалившийся тьмы, а затем от острой вспышки. Сияние птицы исчезло так внезапно, словно она разбилась о скалу. Примерно так же ощущал себя и нойда.

Он понял, что его полет закончен, и встал на ноги. Вокруг сверкала синеватым льдом пещера. А напротив нойды прямо из стены пристально глядела женщина. Она казалась одновременно вырезанной изо льда – и живой.

– Как чувствуешь себя, Безымянный? – насмешливо спросила она. – Не расшиб голову о камень? Сдается мне, огненная птица не слишком-то тебя слушается, хе-хе… Похоже, этого лося ты пока не объездил… Ну, подойди-ка поближе…

– Кто зовет меня? – щурясь, спросил нойда.

Перед глазами у него все плавало после бешеной гонки в облаках.

– Люди зовут меня Хозяйкой Похъелы.

– Сама Лоухи?! – от удивления нойда мгновенно пришел в себя. – Мать-прародительница, живая богиня племени тунов? Самая могучая чародейка Севера? Вот уж не думал…

– …что нам с тобой суждено встретиться?

– Нет, что ты в самом деле существуешь…

Ледяное подземелье наполнилось смехом. Впрочем, он быстро оборвался.

Нойда протянул перед собой ладонь и раскрыл ее, выпуская оляпку.

– Неужели это ты прислала ко мне этого кроху?

– Нет, не я. Меня призвала на помощь моя внучка Яннэ, мать рода Кивутар. Но у нас с этим маленьким сайво к тебе, похоже, одна просьба…

– Вот уж поистине удивительно, – пробормотал нойда. – Малыш-сайво и великая Хозяйка Похъелы хотят попросить меня… О чем же?

– Нужно провести в этот мир душу моего праправнука. Помочь ему родиться.

Безымянный нойда молча смотрел на богиню, ожидая продолжения.

– Наглая смерть забрала моего любимого правнука. Его вдове пришло время рожать. Но враги, погубившие моего Анку, продолжают вредить, мешая рождению его сына…

– Каким образом?

– Кто-то заставил море петь погребальную песнь. Кто-то властный… или, по крайней мере, тот, кого оно слышит. У меня нет власти над морем. Для тунов оно царство смерти. Черная прорубь Хорна ждет нас всех…

– Так, – произнес нойда. – И ты полагаешь, что я смогу…

– Я полагаю, ты уже убивал морских богов. Заставь чародея замолчать, убеди море отпустить душу нерожденного, проводи ее к матери! Иначе оба погибнут, либо дитя родится без души и в его облике придет подменыш…

Нойда склонил голову, размышляя:

– Как думаешь, кто ворожит против нерожденной души?

– У рода Ловьятар много врагов! Начиная от мерзких Этэлетар, заканчивая морскими духами, для которых туны – любимое лакомство…

– Добро, – кивнул нойда. – Это поистине необычная задача. Но я возьмусь за нее, Хозяйка Севера. Я уважаю тунов и никогда не откажусь помочь им.

Ледяная женщина шевельнула рукой, протягивая саами длинное черное перо.

– На, возьми. Это перо моего погибшего внука, отца ребенка… Оно послужит для поиска. И вот что еще тебе следует знать: вдова не тунья, она человеческая женщина.

Нойда удивленно покачал головой. Несколько мгновений он размышлял, а потом спросил:

– Какое любимое кушанье роженицы?

– Вот уж не ведаю…

Серое облачко – сайво-хранитель Оляпка – снова затрепетало подле нойды.

В холоде пещеры вдруг пахнуло теплом – и знакомым запахом ухи на молоке…

Нойда усмехнулся:

– Вот как? Стало быть, вдова твоего правнука – саами… Ну тогда я тем более должен вам помочь.

* * *

…Нойда открыл глаза. Он снова был на Коневице, на любимом месте в кругу сейдов. С виду здесь ничего не изменилось, только стемнело. Да с неба, порхая, падал редкий снег.

Саами встал – легко, словно и не просидел полдня на холодном ветру неподвижно. Сперва он направился в заветерь к своей веже. Там он надолго не задержался – взял кое-какие припасы, котелок и пошел дальше. Путь его лежал на дальний, низинный, поросший лесом конец острова, где обитал Вороний камень. Замшелый сейд, присыпанный снегом, казался уснувшим до самой весны. Словно и не являлся нойде во сне с рвущими душу рассказами…

Перед ним на плоском камне нойда отыскал подношения. Судя по тому, что их почти занесло снегом, они стояли уже несколько дней. Была среди них и крынка с молоком.

«Дни холодные, может, и не скисло», – подумал нойда, забирая крынку и подмерзший лунообразный карельский пирог.