Текст книги ""Фантастика 2026-1". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Мария Семенова

Глава 18

Я успел подумать, что это – не самый плохой вариант. Сейчас переночуем где-нибудь, и с утра отправимся назад, в Гавану. Ничего, что руки отваливаются и спина колом, потерплю немного.

– Дай-ка монтировку, – сказал Педро.

С названиями инструментов у меня не очень. Редко с этим сталкиваюсь. Услышав слова «палянка», я представил что угодно, только не железяку для взлома. В итоге революционер достал ее сам, пошел к задней двери, и, как заправский взломщик, вскрыл замок.

– Загоняй грузовик. Здесь и остановимся.

Ну, моё дело маленькое. Пусть Педро переживает по поводу полиции. Нарушение, по большому счету, не очень серьезное. Вломились в пустое кафе, из которого даже воровать ничего. Даст пару песо на лапу, вот и все разборки.

Мы вошли внутрь. Тут царило запустение. Пыль, еще пыль, два стола и стул – шаром покати. И еще старый диван, по жесткости ничем не отличающийся от пола. Для развлечения – рекламные плакаты на стенах.

– Здесь мы и заляжем на дно, – сказал Педро. – Никто нас здесь искать не будет. Окна занавешены, не заметят снаружи. Выходить будем по ночам. Рано или поздно связник объявится. Я ему оставлю сигнал в условленном месте.

– Подожди, Педро, – прервал его я. – Думаю, каждый из нас сейчас должен знать, как с нами свяжется нужный человек. Сам понимаешь, случиться может что угодно.

– Что же, ты прав, – немного подумав, кивнул революционер. – Он спросит, не видели ли мы чёрную корову со сломанным левым рогом. Ответ – тут черные только кошки.

Да уж, не самый запутанный пароль, слишком отдает дешевым романчиком. Но какая разница? Очень надеюсь, что мне не придется вступать в беседу о живности. Пусть все останутся живыми и на месте.

Педро вернулся минут через пять, и потом мы втроем долго корячились, вытаскивая из кузова Батисту и перенося бюст в кафе. В конце концов на мешках, которыми была укутана голова Фульхенсио, можно спать.

* * *

За продуктами отправили Мигеля, и он принес лепешки, овечий сыр и немного ветчины. Мы жили внутри кофейни, как в бункере. Первый день мы просто отсыпались, так измотала нас дорога. Солнце пробивалось сквозь плотно закрытые жалюзи лишь тонкими полосками света, создавая в помещении полумрак. Вечером поели, и вышли на улицу. В переулке, казалось, никто не живет – весь городской шум проходил мимо, из окрестностей доносились только кошачий няв и побрехивание кабыздоха вдали. Я размялся, попрыгал немного, и снова пошел спать. Утром всё пошло по накатанной, разве что Педро с Мигелем сели играть в конкиан. Карты были такими старыми и засаленными, что из них в случае голодовки наверняка можно было пару раз приготовить похлебку.

Я читал книгу с неизвестным названием – обложка и первые пятьдесят страниц отсутствовали. В ней были рассказы про какого-то Исидро Пароди, который сидел в тюрьме за убийство и раскрывал оттуда преступления на воле. Чтение шло тяжко – слишком уж вычурно автор составлял фразы. Но это было лучше, чем резаться в конкиан. К тому же я плохо знал эту игру, и против натуральных профессионалов, которыми были мои попутчики, садиться не имело смысла.

* * *

Вечером Педро решил, что его очередь выйти в люди. Он кивнул нам, взял корзинку, которую хозяева забыли в кафе из-за ее ничтожной ценности, и закрыл за собой дверь. Мы даже закрывать не стали, так и остались на своих местах – Мигель в привычной полудреме, я пытался разобраться в детективной истории, пользуясь последними лучами дневного света.

Но не прошло и пяти минут, как дверь хлопнула и в кафе очень быстро вошел Педро. С пустой корзинкой, кстати.

– Нас вычислили? – вскочил на ноги Мигель.

– Нет! – быстро ответил Педро, едва закрыв за собой дверь. – Тут рядом собираются йоруба!

Я нахмурился.

– Йоруба? Кто это такие?

Педро опустился на стул, выдохнул.

– Это потомки негров, которых завезли из Африки. У них тут что-то вроде фестиваля. Танцуют, поют, совершают «кормление» священных камней. Это происходит три раза в год и длится три дня. Добрым католикам на их собрания ходить запрещено. Но нам… почему бы и нет?

Он замолчал, его взгляд блестел от предвкушения.

– Предлагаю пройтись, – заявил Педро. – Полиции там точно не будет. Развеемся! Там наверняка будут такие цыпочки…

– Не пойду, – буркнул Мигель. – Нечего мне там делать, – и он быстро перекрестился, а потом достал крестик из-под рубашки и поцеловал его.

– А ты, Луис? – Педро перевел взгляд на меня.

– Хорошо, – сказал я, вставая. – Пойдем, посмотрим на народный праздник.

Мы вышли из кофейни. Улицы Гисы уже погружались в сумерки, и лишь вдалеке горел одинокий фонарь. Идти пришлось недалеко. В таком населенном пункте всё рядом. Можно задуматься, прогуливаясь, и случайно пройти от одной окраины до другой.

Впереди шла компания негров. Человек шесть, наверное. Они о чем-то негромко переговаривались, пару раз засмеялись над какой-то шуткой.

– А ничего, что нас там никто не знает? – спросил я у Педро. – Бить не будут, что заявились на чужие танцы?

– Не переживай, никто нас не тронет. Если что, могут попросить уйти, но я такого не припомню.

Так что мы пошли за неграми, которые нас и привели на место. Оказалось, что праздник в разгаре. Огромная поляна, окруженная редкими кустами и старыми, пыльными пальмами, была заполнена людьми. Десятки, может быть, сотни кубинцев, смуглых, темных, почти черных, с редкими вкраплениями мулатов и белых, сливались в единую, пульсирующую массу. В воздухе витал густой, пряный запах дыма, пота, экзотических цветов и чего-то сладковато-приторного. Благовоние специфическое? Или курят что-то для настроения? Над толпой висели клубы пыли, поднятые танцующими ногами.

В центре поляны, освещенные факелами, горел довольно большой костер, отбрасывая на лица танцующих оранжевые блики. Вокруг него в широком кругу двигались люди. Их движения были резкими, ритмичными, почти судорожными. Барабаны, низкие и глухие, отбивали неистовый ритм, проникающий до самых костей. Тонкие, пронзительные голоса певцов, смешиваясь с женскими выкриками и ритмичными хлопками в ладоши, создавали какофонию звуков, от которой у меня почти сразу закружилась голова. Люди раскачивались из стороны в сторону, подпрыгивали, тряслись, их тела извивались в странном танце. Некоторые падали на землю, их тела бились в конвульсиях, а изо рта шла пена. Их быстро подхватывали и относили в сторону, где они продолжали трястись и стонать. Зрелище было одновременно завораживающим и пугающим.

Мы прошли по поляне справа налево, послушали музыку. Голова продолжала немного кружиться, будто я выпил большую порцию чего-то крепкого. И не поймешь, не то это от музыки, не то я надышался чем-то. Красивых «цыпочек», и правда, было немало. Все они были негритянками, совсем немного мулаток. И все как одна в очень легкой одежде.

Мое внимание привлекла полная, с массивными бедрами и грудью, женщина. Ее темная кожа блестела от пота. Прическа из туго заплетенных косичек, на шее и руках навешаны бусы и амулеты из ракушек, бус и костяных пластин. Глаза ее были полуприкрыты, а губы беззвучно шевелились, что-то бормоча. Она стояла чуть в стороне от основного круга танцующих, в компании с другими дамами, которые держали в руках большие глиняные сосуды. Точно, верховная шаманка. Или ведьма. Кто знает, как их тут называют? Эта сторона жизни прошла мимо меня.

Я обернулся к Педро. Но он уже общался с какой-то статной мулаткой. Меня, если честно, приключения с неизвестными дамочками интересуют мало. Кто знает, что можно получить от них в награду? И пусть лекарство уже есть – тот же пенициллин, судя по описаниям, может быстро оставить досадное недоразумение в прошлом, но где я его возьму в этом захолустье? А кондомы я с собой не брал – не думал, что в них может возникнуть нужда в этой поездке.

Что же… Посмотрим на местную «ведьму». В ее руках был маленький белый петух, которого она прижимала к груди. Глаза у птицы были ошалевшие. Будто она понимала, что ее ждет.

Толстуха подняла петуха над головой, и его белый пух блеснул в свете факелов. Затем она резко опустила его, и острый нож, мелькнувший в ее руке, вспорол горло птице. Голова петуха отлетела в сторону, а струя горячей, пульсирующей крови хлынула на большой, темный камень, лежащий у ее ног. Раздался дружный вопль местных йоруба. Впрочем, танцевать они не перестали и кажется, даже ускорились.

Женщина наклонилась, ее низкий, гортанный голос затянул тяжелую, протяжную песню, а руки начали окроплять кровью черный камень, втирая ее в неровную поверхность. Запах крови, теплый и металлический, смешался с запахом дыма и пота. У меня по коже побежали мурашки, волосы на руках встали дыбом.

Я еще раз оглянулся. Рядом уже стоял Педро. Видать, мулатка его отшила.

– Что она делает? – спросил я, стараясь говорить спокойно.

– Это «мать» йоруба, – ответил Педро. – Жрица богини Ориши. Она местный оракул, палеро. Говорят, ей являются духи, и она может предсказывать будущее. Или узнать прошлое.

В этот момент мать-жрица резко выпрямилась. Ее глаза закатились, став белыми, а изо рта начала идти пена, стекая по подбородку. Ее тело затряслось в конвульсиях, руки вытянулись вперед, пальцы скрючились. Она начала крутиться на месте, как юла, а затем резко остановилась, указав пальцем прямо на меня. Я остолбенел. Ее голос, до этого низкий и гортанный, внезапно зазвучал громко, пронзительно, разрывая оглушительный гул барабанов.

– Слушайте! Слушайте голос Элеггуа, открывающий пути! Вот что было явлено мне в видении, – толстуха начала медленно подходить ко мне. – Я видела, как Луна стала красной, а море отступило на три шага от берега. Тот, кто придёт не своим телом, но своей болью, увидит дорогу, идущую в две стороны. В одном зеркале – брат, в другом – враг, и оба носят одно имя. Он пойдет туда, где прошлое ещё не решилось быть будущим. Если он протянет руку, то обожжётся пламенем; если отдёрнет – потеряет тень. Но выбор сделает не он, а тот, кто идёт за ним!

Она кричала, ее голос срывался на визг, а тело тряслось всё сильнее. Музыка смолкла, толстуха делала шаг за шагом, приближаясь ко мне, ее палец по-прежнему был направлен в мою сторону. Люди вокруг замерли. Десятки, сотни глаз уставились на меня, на их лицах читались испуг и благоговение. Они стояли молча, боясь пошевелиться, будто ожидая, что сейчас с неба снизойдет какой-то бог. Я тоже чувствовал себя пригвожденным к месту, не в силах отступить. Мои ноги казались чугунными, а легкие отказывались вдыхать воздух.

Жрица подошла вплотную, ее горячее, потное тело почти касалось меня. Ее пена изо рта летела на рубашку. Ее закатившиеся глаза смотрели прямо в мои. И это было страшно.

– Соверши задуманное и предначертанное! – взревела она в последний раз, ее голос был полон нечеловеческой силы.

И тут же рухнула на землю, как подкошенная. Тело ее обмякло, веки закрылись.

Я зачем-то бросился к ней, упал на колени рядом с обмякшим телом. Я нащупал пульс на шее. Бьется. Слабо, но ровно. Значит, не умерла. Скорее всего, у нее какой-то припадок, типа падучей. У таких деятелей часто случается. Главное, меня отпустило. Будто толстуха перестала держать ноги.

Кто-то оттащил меня в сторону, я встал, и вернулся к Педро.

– Зря я тебя сюда позвал, Луис, – прошептал он, его голос был едва слышен. – Надо было оставаться в кофейне. Пойдем скорее отсюда!

Он схватил меня за руку, и потащил за собой. И я не сопротивлялся. Праздник явно не задался.

* * *

Поначалу я в своей голове успешно отставил в сторону сумасшедшую бабу, бьющуюся в падучей. Педро рассказал пару анекдотов, я вежливо посмеялся, да вроде и заглохло. Помнилось, но не так чтобы затмевало всё. Я даже начал размышлять о прочитанной сегодня книге, как так этого Исидоро засадили на двадцать один год за убийство, которого он не совершал.

Но потом, когда мы вернулись, и сели доедать остатки овечьего сыра с подсохшими лепешками, картина бьющейся в корчах толстухи снова встала перед глазами. Чёрная как смоль баба всё тыкала в меня чуть скрюченным пальцем, извозюканным в крови, и рассказывала про красную луну.

Педро с Мигелем продолжили бесконечное сражение в конкиан, я посидел рядом, чтобы пользоваться светом от той же свечи, да и лег спать.

Обычно я сны не запоминаю, и всегда считал это счастливым знаком. Но этой ночью сон длился и длился, никак не хотел кончаться.

Сначала всё выглядело спокойно. Мы с Софьей сидели в беседке, и она улыбалась своей волшебной улыбкой с ямочкой на правой щеке. На столе стояли фарфоровые чашки.

– Зачем? – удивился я.

– Сегодня праздник, – ответила она, и её голос звенел тонко, почти нереально. – Кто же в такой день из простых пьёт?

Я оглянулся, и понял, что сидим мы в моём гаванском доме, в той самой беседке. С дерева упал апельсин, покатился ко мне под ноги, ударился о ботинок – и в тот же миг стал красной луной. Огромной, зловещей, закрывающей половину неба. Я хотел показать Софье чудо, но напротив уже сидел Самуил Мойшевич. Улыбка его была гадкой, а палец, которым он погрозил, был испачкан кровью.

– Шо же вы, Сёма, целочку строите из себя? Вон, аптекаря кантаридином траванули, и не поморщились. И рука, как говорять, не дрогнула. Та шо там рука, сразу пошел на танцульки и девку в койку уложил. Даже спинжак не снял! А мне в такой пустячной просьбе и отказал. Нехорошо, Сёма! – и он вдруг начал доставать что-то из кармана. И видеть это мне не хотелось.

Я силился сказать, что всё сделано, договор исполнен, но слова застряли в горле, вместо Самуила Мойшевича сидела толстая негритянка, прихлебывая чай из моей чашки.

– Помни, Симон. Каждое слово – камень. Забыть можно и жизнь, и тень.

Наконец, я смог встать и убежать из беседки. Но ничего хорошего из этого не вышло. Я оказался в Аушвице, в газовой камере, только был одет в свой новый костюм и шляпу-федору. А вокруг стояли бесчисленные голые люди, и где-то били в барабаны, так что они начали подтанцовывать. Я пробивался сквозь эту кошмарную пляску, пока не вышел к Йосе. Он был таким же нескладным, как при жизни, и говорил тихо, почти жалобно:

– У меня совсем маленькая просьба. Ничтожная даже. Я, помнится, не дочитал молитву. Дошел до слов «Укшартам леот аль ядеха», а потом жизнь моя кончилась. Вы же грамотный человек, Симон, вам не трудно будет сходить в синагогу и произнести за меня остальные слова?

Слава богу, тут меня затормошили и я проснулся. Надо мной стоял Мигель.

– Ты чего, Луис? Кошмар приснился? Всё кончилось. Прочитай лучше «Патер ностер» или «Аве, Мария», и всё пройдет.

* * *

Так и проворочался я потом, не в силах уснуть. Слышал, как встал Мигель, чуть погодя – Педро. А я лежал, вспоминая сон. Да уж, давно так прошлое о себе не напоминало. Наконец, решил устроить подъём. Хватит валяться. Сходил, плеснул себе в лицо холодной водой, но легче не стало – будто вчера у меня была долгая пьянка. Занялся прыжками со скакалкой – нельзя запускать занятия, Сагарра меня специально предупредил. Если не буду в форме – отчислит из клуба. Хорошо бы еще с лапой позаниматься. Но где ее взять? Я с сомнением посмотрел на валик кресла в зале. Может поставить Мигеля подержать его пока бью? С ним у меня сложились самые дружеские отношения из всех.

Педро нарочито бодро схватил корзинку, буркнув, что вчера так и не купил еды, вышел на улицу. Вот странное дело – от нас требует осторожности, в сортир лишний раз не дает выйти, а сам гуляет по улицам средь бела дня. Я еще стоял над умывальником, когда дверь заскрипела. Опять наш начальник придумал отговорку и вернулся?

Что это Мигель застыл на месте и пялится в дверь? Тоже повернул голову и увидел чужака. Типичный барбудо: высокий, бородатый, в рубашке хаки. Уверен, что если его раздеть, то правое плечо всё в синяках от приклада.

– Ола, амигос. Это ваш грузовик во дворе? – спросил он, настороженно осматривая внутренности кафе.

Я кивнул, чувствуя, как по спине потекла капля пота.

– Черную корову со сломанным левым рогом не видели? – добавил он.

Я замялся и пробормотал:

– Здесь только овцы…

– Не овцы! Кошки! – выкрикнул Мигель так резко, что я вздрогнул.

Глава 19

Связного звали Сантьяго. Для своих – просто Яго. Когда Педро вернулся, на этот раз для разнообразия с продуктами, пришелец уже рассказывал, как в прошлом году водил за нос целую роту военных, которые устроили облаву. Помню, нигде столько не врут, как во время войны, после охоты или рыбалки и до выборов. А по мне так пусть рассказывает самые неправдоподобные байки, лишь бы вся эта опупея закончилась, и мы отправились назад.

Педро с Яго когда здоровался, кивнул вроде как знакомому. Милостиво оставив нам с Мигелем возможность заниматься гостеприимством, они вышли на улицу и, встав у грузовичка, начали о чем-то шушукаться. Вернулись они нескоро, наверное, дела революции торопливости не терпят. Мы решили их не дожидаться, и справедливо поделились кесадильями и хлебом с ветчиной. Сухомятка, кстати, начала надоедать. Хотелось чего-нибудь горячего и основательного, чтобы в конце трапезы лениво отодвинуть тарелку и, вытерев пот со лба, нехотя объявить, что объелся.

Наконец и Педро привел Яго. Они сели за стол, и закусили, чем бог послал. И только после этого начальник вздохнул и сказал:

– Такое дело, товарищи. В Гавану мы сейчас вернуться не сможем.

Мигель флегматично продолжил ковыряться в зубах зубочисткой, только что отщепленной от стола. И только я решил спросить:

– Почему?

– Дорога перекрыта войсками, – объяснил Яго. – Никого не пропускают на север.

– И сколько это продлится?

– Никто не знает.

– Останемся здесь? – продолжил я выдавать очевидные вопросы.

– Опасно. Хоть полиции в Гисе полторы калеки, но мало ли что может случиться. Лучше вам переждать опасные времена у нас в лагере, – сказал Яго и вдруг замолчал. Словно проверял, как мы отреагируем.

В комнате стало тихо, только за стеной вдруг решил объявить о себе в неурочное время петух, громко прокричав свой боевой клич.

* * *

Быстро начались сборы. Тут бы вроде и собираться нечего – имущества у нас никакого, сел в машину, да поехал. Как бы не так. У нас был довольно громоздкий сейф, самая большая свинья-копилка на Кубе. И мы начали корячиться, вытаскивая гипсового Батисту в кузов. На этот раз в четыре пары рук, что, к сожалению, скорости не прибавило. К тому же в самом начале ящик упал на ногу Мигелю и отбил большой палец на правой ступне. Вроде и ерунда, если не надо участвовать в соревнованиях по бегу, но болит.

Когда диктатора окончательно спеленали в мешковину и привязали к бортам, Яго объявил:

– Первый пункт – Манзанильо. Там переночуем. А дальше… – он усмехнулся и махнул рукой. – Потом узнаете.

Очень разумно. Даже если кого-нибудь схватят, всё что узнают власти – мы отправляемся куда-то в горы. Плохо, что если проводник нас внезапно покинет, то никто из нас точно так же не узнает о маршруте. Секретность, она такая.

Громадным плюсом было моё изгнание из кабины в кузов. Я стал пассажиром! Сантьяго заявил, что поведет сам. Другой бы спорил. Я – не буду.

Наш отъезд ознаменовался появлением новой глубокой царапины на крыле. Но кто я такой, чтобы спорить с опытными водителями? Я, кстати, заехал в дворик без повреждений, хоть и с четвертого раза.

Чем хорошо в кузове – отличный обзор. Я по дороге сюда почти и не видел ничего – смотрел на дорогу. А тут – сидишь, ветер приятно обдувает лицо, обозреваешь окрестности. Пыль, правда, на зубах скрипит, но это дело такое.

Ехать недалеко – за неполных два часа управились, и я наблюдал такие же мелкие домики окраины, как и везде. Никакого асфальта, обычная грунтовка. И то, что мы приехали именно в Манзанильо, а не проезжаем очередную деревушку, подтверждалось тем, что конца этим домам видно не было – они тянулись вдаль сколько хватало взгляда. Надеюсь, там, где мы остановимся, есть возможность помыться.

После хибар и мазанок пошли дома посолиднее. Наверняка их строили лет сто назад, солидные идальго обустраивались здесь, как они думали, на века. Но жизнь оказалась чуть суровее, и сейчас стены порядком облупились, кирпич покрошился, фундаменты сели, пустив трещины. Жить можно, но уже не господам – те переехали куда получше, где свиньи и гуси не ходят по улице как у себя во дворе, а торговля идет в приличных лавках, а не с куска мешковины, брошенной прямо на землю.

И вдруг взгляд за что-то зацепился. Я поначалу не понял, и повернул голову, чтобы еще раз глянуть. Благое дело, быстро по этим улицам не поездишь. На пригорке стоял дом, беленый извёсткой, как и почти всё. Вот только над дверью была табличка с крючковатыми буквами иврита, а рядом для уверенности неизвестный маляр кривовато нарисовал менору, а рядом с ней – могендовид. Кусок моего сна встал перед глазами. Молящий об одолжении Йося.

* * *

Во двор нашего временного пристанища заезжать не стали – маловато места, да и улочка узковата, даже для «фордика». Приткнули к забору и слезли на землю. Домик ничем не отличался от остальных – три окна на улицу, во дворе манговое дерево и сарайчик с курами. Хозяйка, пожилая сеньора в цветастом платье, кивнув нам, посовещалась с Яго и бодро двинулась куда-то. Надеюсь, за едой.

Спросил для порядка разрешения и умылся в бочке с водой, а потом и сполоснул пропотевшую и пыльную рубашку в ведре. По такой жаре ее и сушить не надо, отжал, надел, и через полчаса сухая и почти не мятая одежда на тебе.

Хозяйка покормила нас на славу: в жертву была принесена курица, убитая, скорее всего, за излишнюю болтливость. Покойную она добавила в здоровенный казан с ароз конгри, что немного не по рецепту, но протестовать никто не стал. Мясо она порубила на мелкие кусочки, так что жевать почти не приходилось. Получилось очень сытно и вкусно. После нескольких дней на лепешках с овечьим сыром и мелкими добавками ветчины – так и вовсе праздник.

– Схожу, пройдусь, – сказал я Сантьяго. – Замучился сидеть на месте. Прогуляюсь и вернусь, далеко уходить не буду.

Проводник, почесал бороду, пыхнул самокруткой, и вяло махнул рукой, мол, давай, не мешай послеобеденному отдыху. О конспирации с прочей секретностью и не думал, наверное.

До синагоги идти километра полтора. Двадцать минут неспешным прогулочным шагом. А куда мне спешить? До утра я совершенно свободен. Может, и дольше.

Дом собраний был открыт. Дверь нараспашку, за ней старенькая москитная сетка, заштопанная в нескольких местах. Возле двери, чтобы уж точно не ошибся никто, висела табличка «Sociedad Hebrea».

Я на секунду замешкался – как-то кипу я взять не догадался. Но потом решил, что грех небольшой, если голову я прикрою панамой. Так что отодвинул сетку и шагнул внутрь.

– Ола, – поприветствовал меня бородатый сефард лет пятидесяти с грустными глазами. – Чем могу помочь?

– Ола. Вы же раввин?

– Да. Раввин Марио Коэн.

Ого, одна из самых «козырных» фамилий. Кстати, значит именно «священник». Не то что Хайт какой-нибудь. Или Шустер. Портной с сапожником.

– Видите ли, у меня просьба… Немного необычная.

– Слушаю, – кивнул раввин. Никаких эмоций, стоит и слушает, будто нееврейские пацаны тут каждый день ходят со странными разговорами.

– У меня был знакомый. Еврей. Ашкеназ, – зачем-то уточнил я, и раввин кивнул, принимая эту информацию. – Его звали Иосиф. Хозе. И он умер.

– Очень печально, – вставил еврей и замолчал, понуждая меня заканчивать свой рассказ.

– Он приснился мне недавно и во сне сказал следующее: «Перед смертью я начал читать „Шма, Исраэль“ и не произнес молитву до конца. Остановился на словах „Укшартам леот аль ядеха“, когда смерть забрала меня». Извините, если я неправильно произнес, не знаю иврит.

– Вот прямо произнес эти слова? – удивленно спросил раввин.

– Да, надеюсь я правильно их запомнил.

– Очень правильно, молодой человек! Извините, я не спросил ваше имя.

– Луис, сеньор Коэн. Так меня зовут. Так вот, во сне мой товарищ Иосиф попросил при случае пойти в синагогу и дочитать «Шма, Исраэль» за него до конца. Вот я и зашел к вам. Посоветоваться, как правильно исполнить волю умершего.

– Прошу вас пройти со мной, – очень серьезно сказал раввин.

Сомневаться священник не стал. Если он и подумал, что это какой-то розыгрыш, то виду не подал. Поначалу у него в глазах мелькнула растерянность, но всего лишь на мгновение.

Мы зашли в какую-то небольшую комнату, и Коэн пригласил меня присесть. А сам достал толстую книгу на иврите, полистал ее, нашел нужное место, и сказал:

– Я буду читать молитву с самого начала. Это принято. Когда дойду до тех слов, вы будете повторять за мной. Сможете?

– Только не очень быстро, я ведь язык не знаю.

– Хорошо, Луис. Начнем.

Читал он красиво, с выражением. Не бубнил, не завывал, и не тряс головой. Чуть запрокинув голову, прикрыв глаза, он будто забыл обо всём. Впрочем, когда он остановился, я понял, что теперь наступила моя очередь. Повторять незнакомые слова было не очень удобно, временами я запинался и ошибался, и тогда раввин терпеливо повторял.

Молитва оказалась неожиданно длинной, а Йося умер почти в самом начале, так что к концу у меня немного закружилась голова от обилия непонятных слов.

– Спасибо, Луис, что выполнили просьбу своего товарища, сказал Коэн, закрывая книгу. – Вы говорите, он был ашкеназ? Если хотите, я прочитаю «Эль Мале Рахамим». Это поминальная молитва. Так мы почтим его память.

Я кивнул. Эта молитва короткая, слышал ее. От меня не убудет. Надеюсь, что Йосе стало легче на том свете.

* * *

На следующий день мы выехали из Манзанильо. Долго тряслись по совсем ужасным дорогам, которые скорее были направлениями. Вечер встретили в маленькой деревушке, в доме на окраине. Там жила пышнотелая сеньора Розалия. Первым делом она сообщила, что ее сын ушел с Эль Команданте в горы еще в прошлом году. И дальше не теряла возможности говорить как на политинформации. Зато кормила нас так, словно мы всю жизнь голодали, а теперь ее задача – вернуть нам божеский вид. Каждый раз, когда я пытался отказаться от очередной порции фасоли или свинины, Розалия с сияющим лицом, на котором блестели от пота капельки, а вокруг рта чернели усики, приговаривала: «Ешь, мой дорогой, ешь! Тебе нужны силы! Наши парни должны быть сильными, чтобы сражаться за Кубу!»

Яго, сидя за столом, с довольным видом кивал, подхватывая её слова: «Вот так, сеньора! Вы – истинная патриотка!» и прочее в этом духе. Я же, честно говоря, устал от этой бесконечной революционной риторики, но ничего не поделаешь. Зато кормят, и этот факт покрывает всё остальное. Пусть мелют языком сколько угодно, я привычный. И организму это идет на пользу: вроде мышцы появились, даже на животе какой-то намек на кубики есть. Пока это вижу только я, но путь выбрал правильный. Тренировки и сытная еда. Вот два простых рецепта.

Пока сеньора колдовала у очага, я не сидел без дела. Помогал ей по хозяйству – таскал воду, рубил дрова, ощипывал и обжигал кур. Всё это было привычно. К тому же так время идет быстрее, чем когда бездельничаешь.

Утром третьего дня мы снова загрузились в наш «Форд». Мигель, несмотря на распухший большой палец на правой ступне, который он отбил накануне, бодрился, но я видел, как он морщится при каждом шаге. Ступня отекла, палец посинел и разбух.

– Ничего, скоро доберёмся, – подбадривал его Сантьяго. – Осталось совсем немного.

Дорога, по которой мы ехали, была уже совсем тропой. Иногда она сужалась до едва заметной колеи, заросшей высокой травой и кустарником. Стволы деревьев, раскидистые и мощные, смыкались над нами, создавая полумрак, который усиливался от низко висящих туч. Солнца не было видно, и воздух был влажным, тяжёлым, насыщенным запахом прелой листвы и земли. Некоторые участки были такими заросшими, что я с трудом различал, где заканчивается дорога и начинается лес. В одном месте нам пришлось пробираться через заросли колючих кустов, ветки которых скрежетали по кузову грузовика.

Я невольно подумал, что случись что, и мне бы никогда не найти обратный путь. Эти дороги были похожи на лабиринт, созданный самой природой, где каждый поворот, каждый холм казался одинаковым, и ориентироваться можно было только по каким-то еле заметным приметам, известным лишь тем, кто по ним передвигался не один раз. К тому же в открытом кузове мы с Мигелем больше были заняты попытками укрыться от хлеставших веток. Зато Сантьяго не умолкал ни на минуту, отпуская шуточки и рассказывая анекдоты.

На одном из привалов, когда мы остановились возле небольшой речки, чтобы набрать воды и немного передохнуть, между Педро и Сантьяго вспыхнула ссора. Она, очевидно, назревала уже давно, то затухая, то вспыхивая новыми искрами.

– Ты слишком много болтаешь, Яго, – начал Педро, его голос был глухим, низким, словно рычание дикого зверя. – Твои шуточки уже надоели. Глупые анекдоты достали. Ты можешь просто заткнуться и показывать дорогу?

– Ты слишком мрачный, Педро, расслабься, – парировал Сантьяго, с его обычным бесшабашным видом. – Надо радоваться жизни, а не ходить с таким лицом, будто у тебя все родные только что умерли.

– Радоваться? – Педро усмехнулся, и его усмешка была горькой. – Когда наши братья гибнут, когда народ страдает, ты предлагаешь мне радоваться?

– Мы победим! – Сантьяго хлопнул по плечу Мигеля, который сидел рядом, наблюдая за спором с ничего не выражающим лицом. – Разве нет, Мигель? Наш Команданте нас не оставит!

– Я устал от твоей болтовни, – прошипел Педро, и его кулаки сжались. – Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, мы здесь ради смеха?

– Я думаю, ты слишком серьёзен, Педро, – ответил Сантьяго, и в его голосе прозвучала нотка вызова. – От этого люди быстрее стареют.

В одно мгновение их спор перерос в драку. Педро, быстрый, несмотря на свой вес, бросился на Сантьяго, пытаясь ударить его в лицо. Тот увернулся, отскочил, и они начали кружить, обмениваясь ударами и ругательствами. Их голоса, до этого приглушенные, теперь звучали громко, разрывая тишину леса. Мигель, хромая на больную ногу, попытался их разнять, но его оттолкнули в сторону.

– Остановитесь! – крикнул я, шагнув между ними и оттолкнув каждого из них в разные стороны. – Здесь не место для драк!

Педро, замахнувшийся на Сантьяго, на мгновение замер. Сантьяго, приготовившийся к ответному удару, тоже опустил руки. Их лица были перекошены яростью, но они послушались.

– Успокойтесь! – повторил я. – Давайте немного потерпим!

Педро тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он бросил на Сантьяго испепеляющий взгляд, но ничего не сказал. Сантьяго лишь усмехнулся, поправил свою рубашку, на которой уже появились пятна от пыли.

– Хорошо, Луис, – сказал он, его голос был чуть хриплым. – Ты прав. Мы не враги.

– Я не сяду с ним в кабину! – вдруг заявил Педро, указывая на Сантьяго. – Я поеду в кузове!