Текст книги ""Фантастика 2026-1". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Мария Семенова

Глава 3

Я вернулся уже в сумерках, усталый, но будто подогреваемый изнутри. Малекон остался позади, как кино – чужая жизнь, в которой мне не было роли. Зато разговорник у меня был, и я решил выжать из него всё.

Свечка только с непривычки может показаться ненадежным источником света. За время оккупации мы к такому освещению настолько привыкли, что о другом и не думали. Вот и Луис имел запасец – не воск, конечно, дешевый стеарин, но тут не до жиру. Вместо отражателя использовалась жестянка. Так что всё готово к занятиям.

Сидел на полу, облокотившись на кровать, и медленно листал страницы, выискивая слова, фразы, выражения. Существительные угадывались проще – pan, agua, calle. Буквы латинские, половина слов если не знакома, то догадаться можно – вот оно в одной фразе, вот в другой. Я произносил их до хрипоты. А вот с глаголами хуже. Они ускользают, прячутся за окончаниями, спрягаются, меняются, будто нарочно. Но без них – ни шагу. Я повторял про себя: quiero, puedo, tengo, necesito*… пытался запомнить, хоть что-то оставить в голове. Что-то забудется, но хоть часть останется.

Чтение захватывало, но глаза начали слипаться. Я уже не замечал, как просто тупо листал страницы, пытаясь выудить в галантных фразах простые слова. Мысли текли медленно, вязко. Последнее, что промелькнуло в голове, прежде чем я уснул, – я ведь так и не знаю, к которому часу надо быть на работе. Да и часов у меня нет. Но как мелькнула – так и пропала.

Разбудил меня голос. Резкий, женский, с акцентами на гласные. Секунду я не понимал, где нахожусь. Потом – скрип двери, стук ног, кто-то схватил край одеяла и дёрнул его вниз. Я зажмурился, потом приоткрыл глаза.

В комнате стояла мулатка – та самая из аптеки. Широкие бедра, крепкие руки, упрямое лицо. Стояла, уперев руки в бока, смотрела на меня, как на валявшуюся в проходе тряпку.

– Arriba, dormilón**, – сказала она с нажимом. Потом, словно отбарабанив стихотворение, выпалила целую тираду, из которой я уловил только знакомое «señor Álvarez» и что-то вроде «ya está tarde». Поздно, значит.

Я рывком сел, сбросил с себя остатки сна, попытался натянуть рубаху. Она только махнула рукой и уже разворачивалась к двери, как будто знала, что я пойму.

С трудом напялив сандалии, я выскочил за ней следом. Даже умыться не успел. И сразу попал под яркий свет утреннего солнца. И уже было жарко. Пыль под ногами быстро забивалась между пальцами. Слева скрипел чей-то тележный воз, откуда-то пахло варёными бобами. В животе пусто, в голове шумит. Рабочий день сейчас начнется. Только одно: не опоздать бы.

* * *

Я вбежал в аптеку уже после открытия. Не успел, получается. В зале Альварес что-то объяснял покупательнице – ответная реплика была явно от пожилой дамы. Аптекарь с лицом цвета бронзы был в рубахе навыпуск с накладными карманами внизу и на груди. Здесь в таких почти все ходят. Покупательница вышла, а Альварес бросился на меня с такой скоростью, будто собирался вышвырнуть на улицу.

– ¿Dónde estabas, idiota? – начал он орать. – ¿Qué te pasa? ¡Te dije a las siete!***

Вот это экспрессия! Слюна летела на пару метров точно. Я поднял руки в мнимом испуге и, опустив голову, начал лепетать:

– Йо… йо эээ… эм-м… – и добавил неуверенно: – ка-ка-кабе…

Это было жалкое зрелище, но вполне убедительное. Альварес застыл на месте, пытаясь понять, что я там блею. За его плечом показалась мулатка, та самая, что тащила меня утром с постели. Она, переглянувшись с аптекарем, сказала:

– Señor, creo que se dio un golpe muy fuerte en la cabeza.

Я уловил ключевые слова – creo, golpe, cabeza – и догадался: она считает, что я сильно ударился головой. Я подавил улыбку. Значит, не напрасно вчера сидел до глубокой ночи, выискивая в разговорнике нужные конструкции и повторяя их шёпотом, пока не пересохло в горле и не заныли глаза. Я начинаю понимать.

– Pues qué bien – буркнул Альварес и хлопнул ладонью по стойке. – ¡Vamos! Limpia esto. Luego ordena los frascos. Y después…**** – он говорил быстро, зло, явно раздавая указания. Я пытался в меру своего понимания их выполнять. Что-то было очевидно – например, разлитая настойка на прилавке. О чем-то приходилось только догадываться. Не всё шло гладко. Один раз я принял слово frasco за fruta и принёс ему мешочек с сушёными ягодами вместо бутылочек для микстуры. Он взвыл, как порезанный, и швырнул мешок мне в голову. Еле увернулся.

В другой раз он просил alcohol – я услышал это, но, запаниковав, сунул ему пузырёк с эфиром. Вонь моментально заполнила комнату, у Альвареса заслезились глаза, и он, откашливаясь, выматерился, похоже, сразу на двух языках.

Я извинялся, разводил руками, изображал виноватую улыбку, а про себя повторял слова, записывая их в памяти. Ошибки – лучшие учителя.

Иногда я краем глаза наблюдал за ним за работой. Он что-то мешал, наливал, не утруждая себя измерениями. Часто не мыл пипетки, сыпал порошки «на глаз», и, кажется, однажды перепутал ярлык. Похоже, он был не столько аптекарем, сколько лавочником, знающим, где у него лежит аспирин, а где слабительное.

Его движения были неуверенными, слишком суетливыми. Он вечно раздражался, забывал, что уже сказал, повторял одно и то же, пока мулатка – наконец-то я узнал ее имя, Лусия – не поправляла его полушёпотом. И всё же он держал лавку, имел клиентов.

Я работал молча. Делал, что прикажут. Глотал обиды, запоминал слова, повторял про себя услышанное, как молитву. Я не мог позволить себе провалиться. Это была моя работа, моё прикрытие, моя школа. Если мне и суждено выжить в этом мире, то начинать нужно отсюда – с аптеки, из-под крика Альвареса и сочувствующие взгляды Люсии.

* * *

Обед, как и всё остальное здесь, случился внезапно. Альварес просто вышел из задней двери и крикнул:

– ¡Comida!

Хорошее слово. Оно значит «еда».

Я, как послушная собака, потянулся за ним, не совсем понимая, что дальше. Люсия подхватила меня за локоть – в этот раз с добротой, не раздражением, – и подвела к деревянному ящику, который служил скамьей под навесом. Там, в затенённом уголке между аптекой и сараем, где жару хоть немного сбивала тень от плетёной крыши, нас уже ждали скромные припасы.

На ящике – засаленная бумага, на ней – белая булка, разломанная надвое, несколько ломтиков острого сыра, варёное яйцо, тарелка с каким-то варевом и банан. Кувшин с мутной водой, запотевшей от жары, стоял тут же. Вокруг кружились мухи – они тут были как штатные сотрудники, и отмахиваться от них казалось бессмысленным. На земле, у моих ног, копошились муравьи, деловито обступившие крошки хлеба.

– ¿No comes carne? – спросила Люсия.

Я пожал плечами. Хотел бы. Еда не казалась отвратительной, скорее – унизительно простой. Я взял половину булки и ломтик сыра.

Рядом в тени, свернувшись калачиком, дремала бродячая собака. Рыжий кот сидел у неё на спине, как генерал на слоне, и лениво оглядывал двор. Правый глаз у него почти полностью был закрыт шрамом, одно ухо надорвано, но держался он с царственным достоинством.

Во рту пересохло, и я сначала приложился к кувшину с теплой и отдающей железом воде. Не знаю кому как, но мне вполне сносно.

Ход дошел до дымящейся паром миски, в которой угадывались куски курицы, фасоль, рис и что-то зелёное, подозрительно напоминающее перец. Пахло аппетитно, но в этом аромате была явная угроза – как у револьвера в кобуре: вроде спокойно лежит, но знаешь, что может выстрелить.

Я зачерпнул ложкой, обдул, попробовал… и понял, что выстрел случился. Жгучая волна прокатилась по языку и вцепилась в горло. Глаза заслезились, сердце ускорилось, а где-то на краю сознания возник вопрос: если я умру прямо сейчас, они в свидетельстве о смерти напишут «погиб от курицы»?

Я тут же запил водой из кувшина и она на секунду притушил пожар, но он тут же разгорелся с новой силой. В этот момент я понял, что кубинская кухня – это не просто еда, а испытание на прочность, и что здесь даже хлеб, вероятно, способен еще удивить.

Жара приглушала звуки, как в вязкой вате. Где-то вдали кричал ребёнок. Проехала телега, гремели бутылки. Альварес молча ел, не садясь – он стоял в дверях, уперевшись плечом в косяк, и смотрел на улицу.

* * *

Кое-как доработал до конца дня. Я знал, что надо идти домой, но усталость тянула вниз. Но еще сильнее тянуло туда, где были ответы. Хоть какие-то. Наскоро доел остатки вчерашней фасоли с хлебом – прямо из кастрюли, не разогревая. Очень вкусно, кстати. Голод – лучшая приправа к любому блюду…

Я вышел снова под солнце. Под ногами сновали муравьи, они исчезали быстрее, чем я успевал их заметить.

Библиотека оказалась чуть дальше, чем я запомнил. Дверь была полуоткрыта, над ней – выцветшая табличка Biblioteca Pública. Внутри прохладно. Стены с довольно старой побелкой, на полу тропинка, где краска стерта до дерева. В читальном зале с десяток деревянных столов и кресел с полустертыми подлокотниками. Где-то между ними, склонившись, шептались двое. Еще парочка сеньоров сидели в разных углах, уткнувшись в газетные подшивки.

За стойкой сидел мужчина лет сорока пяти – почти седой, в толстенных очках, с лохматыми бровями. Верхнее веко справа нависало над глазом, будто он собирался прицелиться. Я бы принял его за слепого, если бы он не листал какую-то энциклопедию быстрее, чем я мог на родном языке. Лицо – почти лишённое выражения. Сухое. Но не злое. Скорее, уставшее от слишком большого знания. Или слишком долгого чтения.

Я подошёл и, слегка заикаясь, выдавил:

– О…о…ола…Д… диссионарио… русо эспаньол?

Он поднял брови. Моргнул.

– ¿Cómo? – и тут же, будто поняв, воскликнул, улыбнувшись:

– ¡Oh, Спутник!

Я опешил. Это слово я точно знал. Но звучало оно… не как название словаря. Может, «спутник» – это по-ихнему какой-то помощник?

– Sí, señor, – сказал я на всякий случай, стараясь не улыбнуться.

Он поправил очки, вперив в меня глаза мутного серого цвета из-за толстенных линз, и спросил:

– ¿Carnet de identidad?

Я замер, но потом догадался. Карнет. Карточка. Документ.

– Sí, – снова кивнул, нащупывая в кармане картонный прямоугольник.

Я извлёк карточку Луиса. Надеялся, сработает. Он принял её без вопросов.

Пока библиотекарь где-то сзади шуршал, я оглядел зал. Было тихо. И пахло старыми книгами, пылью и влажной штукатуркой. И чем-то приятным – может, лавровым листом? Или просто иллюзией уюта?

Через минуту он вернулся с массивным томом в руках. Словарь был похож на кирпич. Пожелтевшие страницы, корешок, слегка пострадавший от мышей, но зато в нём было то, что мне нужно. Старое издание, восьмого года, непонятно как оказавшееся в маленькой читальне. Но вряд ли слова изменили смысл с того времени.

Я сел за стол у окна. До самого закрытия – а прогнали меня вежливо, с лёгким покашливанием, я выписывал слова. Надо бы где-нибудь найти карандаш и блокнот. Попробую позаимствовать у Альвареса, а то скоро писать будет и нечем, и не на чём. Не получится, так придется купить.

Каждое новое слово я проговаривал про себя. Вслух не решался – библиотека требовала тишины. Но улов был намного больше, чем от галантных расшаркиваний из разговорника для путешественников.

* * *

Последующие дни в аптеке был близнецами первого. Те же бесконечные «поди туда, не знаю куда» от Альвареса. Разве что платья у Люсии менялись. Всего их было три штуки: первое, в цветочек, второе – с турецкими огурцами, и третье – синее. Такие же застиранные и слегка тесноватые в груди, будто гардероб достался ей от более мелкой родственницы. Или создавался слишком давно, а теперь донашивался.

Люсия была в аптеке главным и единственным заместителем аптекаря. Она относила готовые лекарства на дом, закупала препараты – короче, делала всю низовую работу. Чуть выше рангом, чем я, вечный полотер и принеси-подай.

Альварес оказался тем еще козлом: если мной он просто понукал, раздавая затрещины и оплеухи, то мулатке просто не давал прохода. Не реже раза в день он пытался зажать ее в уголке и облапать. Не стесняясь меня, задирал юбку, засовывал свои руки куда попало. Ловкости ему не хватало, и Люсия каждый раз выскальзывала, сопровождая это звенящим «¡Para! ¡Ahora mismo!»******. Иногда она не выдерживала, плакала в углу, думая, что никто не видит. У меня прямо сердце разрывалось.

Будь аптекарь женат, может, тратил свой неуёмный пыл в другом месте, но нет, сеньора Альварес скончалась от лихорадки лет пять назад.

* * *

Мой испанский постепенно развивался. Я не ленился ходить в библиотеку, где дон Хорхе уже не спрашивал меня, что надо, а приносил словарь, едва услышав мое прерывистое «Ола!». Да и общение с другими, в первую очередь с Люсией, сильно помогало. Она у меня была вроде экзаменатора. Я пробовал на мулатке всё новые слова и выражения, благо, репутация заики делала неправильное произношение малозаметным. Обычно она переспрашивала, а я пытался запомнить, как правильно говорить.

Возвращался я из библиотеки налегке: с собой только огрызок карандаша и сложенная пополам тетрадка, в которую я записывал новые слова. Вечер был тёплый, с ленивым влажным ветром, тянувшим с моря. На улицах пустынно. Еще немного, и наступит ночь. До захода солнца оставалось с полчаса, не больше. После этого, если нет фонарика, идти придется в темноте. С уличным освещением здесь, в бедных кварталах, просто беда.

Я свернул на знакомую улицу – короткий путь к дому, усыпанный обломками ракушек и песком. Только шагнул за угол, как кто-то вынырнул из темноты и встал прямо передо мной. Один из тех самых мальчишек – худощавый, с торчащими ушами и лицом, которое мне уже было знакомо по той драке у аптеки.

Эти гаденыши будто охотились за мной. Ну а как еще скажешь, если я сталкивался с ними уже не помню какой раз. После того, самого первого, раза, когда они меня побуцкали, удавалось уходить. Переулочки здесь такие, что, не зная местной географии, и заблудиться впору. Но не сейчас: мы почти на магистрали. Не уйти.

Он узнал меня мгновенно. Хмыкнул, будто нашёл потерянную игрушку, и, развернувшись, со всех ног побежал прочь, выкрикивая что-то вроде «¡Ven acá, ven rápido!». Сердце у меня провалилось куда-то в пятки. Бежать? Но куда? И зачем – я всё равно не успею. Я всё ещё был слаб: рис с фасолью, пусть и три раза в день, в силах не прибавлял. А драка – это дыхание, это мышцы, это инстинкт. У меня ничего этого нет.

Зато есть смекалка.

Я присел на корточки у обочины и начал насыпать в носок – тот самый, что таскал с собой вместо мешочка, – песок и гравий. Нашёл пару мелких камушков, доложил. Завязал на узел. Проверил вес. Вроде ничего. Может, хоть одного уложу.

Сегодня они не в полном составе. Всего трое. Когда они вернулись, я уже держал оружие в руке. Они подошли со смехом, как к чему-то интересному, как дети к пауку в банке. А я молча шагнул вперёд – и со всей силы размахнулся.

Первый получил по щеке и тут же завыл, зажав лицо. Второй успел пригнуться, но споткнулся. Третий отступил, подняв руки. И тут, как в замедленной съёмке, я заметил за их спинами старшего. Тот не вмешивался, наблюдал. Только когда понял, что дело идёт плохо, шагнул вперёд и достал нож.

Я замер. Против ножа с носком? Шансов не было. Ни одного. Если на тебя идут с «пером» – лучшее, что можно сделать, это убежать. Драться не смысла. Я прикинул, что если сейчас развернусь и дерну изо всех сил, то можно и оторваться. Вряд ли главарь настроен на то, чтобы меня порезать. Пугает, скорее всего. Но проверять не хочется.

Но именно в этот момент из-за поворота показалась машина. Свет фар, пока не нужный, мазнул по стене дома. Надпись POLICIA на дверце в переводе не нуждалась. Хулиганы, не мешкая, метнулись в разные стороны, исчезая в переулках. Главарь тоже сгинул, будто и не было его тут.

Полицейская машина притормозила. Из неё вышли двое: один – молодой, с сигаретой в зубах, другой – постарше, с выражением скуки на лице.

– ¿Qué pasó aquí? – спросил старший. Вроде понятно – спрашивает, что произошло.

Я прокашлялся, сглотнул, и выдал:

– N-no sé n-nada. Est-t-t-taba c-c-aminando… hacia c-c-casa… y m-me… at-t-tacaron.

Они переглянулись. Молодой фыркнул. Конечно, шёл домой, никого не трогал, напали – и всё тут.

– ¿Este tipo tartamudea?

– Parece que sí. Vámonos.

Тартамудеа – это я, заика. Люди с изъянами здесь считаются не только второсортными, но и заразными – никто не хочет с ними связываться.

Они сели обратно в машину, и уехали, даже не проверив, всё ли со мной в порядке.

Я ещё несколько секунд стоял посреди улицы, потом медленно высыпал песок из носка, встряхнул его и сунул обратно в карман.

* * *

*quiero, puedo, tengo, necesito… – Я хочу, я могу, я имею, мне нужно…

**Arriba, dormilón – Вставай, соня.

***¿Dónde estabas, idiota? ¿Qué te pasa? ¡Te dije a las siete! – Где ты был, идиот? Что с тобой? Я же тебе в семь сказал!

****Pues qué bien. ¡Vamos! Limpia esto. Luego ordena los frascos. Y después… – Отлично. Пошёл! Убирайся. Потом расставь банки по местам. А потом…

*****¿No comes carne? – Ты не ешь мясо?

******¡Para! ¡Ahora mismo! – Перестаньте! Сейчас же!

*******– ¿Este tipo tartamudea?… – Parece que sí. Vámonos. – Этот парень заика?… – Похоже на то. Пошли.

Глава 4

Альварес был настоящим капиталистом. Ничего, что мелким, но принципы блюл. Мне он платил ровно столько, чтобы хватало на скудную кормежку, и, при известной сноровке, на одежду, прикрыть срам. Так что в моей хибаре даже местные летающие прусаки – тараканы-кукурачи, не селились. Им у меня просто нечем питаться. Что там у аптекаря было с Люсией, я пока не разобрался. С одной стороны, она грамотная и с характером. В принципе, читать здесь умеют многие. Но уметь работать с документами – это уровень повыше. Но почему она терпела домогательства аптекаря, а не ушла в другое место? Судя по кое-каким намекам, дело было в долге. Сколько, за что – не знаю. Моего испанского для таких вещей пока не хватало.

И посетителей он очень чётко разделял – одним кланялся, разговаривал, заискивая, на других внимания не обращал. Даже за пользование телефоном – большой редкостью в бедном районе, требовал деньги.

Очередное нападение Альвареса на Люсию случилось ближе к концу работы, ровно через месяц, как я очутился в Гаване. Я имитировал уборку, время от времени шелестя веником по полу. Тут самое главное – не показывать, что освободился, постоянно изображать бурную деятельность. Тогда и придирок будет меньше. Вдруг из кладовой, в которой хранились лекарственные компоненты, послышалась возня. Уже привычное «Basta!» эффекта не возымело. Треснула ткань, аптекарь что-то отрывисто сказал, на что получил ожидаемое «No!». Упала коробка, но атака продолжалась. Мулатка как-то совсем уж жалобно пропищала ¡Déjalo ir!' – требовала отпустить, но, видать, сбавить обороты у распаленного мужика не выходило. Вдруг вспомнил ту самую камеру, куда нас напоследок напихали как селедку в бочку – многие там вот так беспомощно попискивали, умоляя отпустить.

Что делать? Подождать, пока всё кончится? Но слишком уж жалобной и бессильной была последняя реплика. Никто её не отпустит. И дело даже не в насилии – оно отвратительно, но переживаемо. Речь о рубеже. Преодолей его Альварес, и решит, что имеет право. Аптекарь это понимает. И девушка понимает. И аптекарь понимает, что девушка понимает. Пожалуй, стоит вмешаться. Понятно, на чьей стороне. Лишним будет вспоминать, кто ко мне был добр.

Я тихонечко прошел мимо, в основной зал, краем глаза заметив широкую спину аптекаря, полностью закрывавшую Люсию от моего взгляда. Вроде меня никто не услышал. Резко открыл входную дверь, так что колокольчик жалобно тренькнул, покашлял для уверенности, и убежал на улицу. Мне мешкать нельзя, за несколько секунд надо добраться до черного хода. Там я сделаю вид, что только что выносил мусор.

Даже если будет пожар или наводнение, даже если Альвареса парализует – услышав колокольчик, он поползет в зал, чтобы не пропустить клиента. И сейчас, как бы не стучала ему в виски похоть, аптекарь всё бросил и пошел. Пока он там разберется, Люсия успеет ускользнуть.

Я вернулся с черного входа, производя побольше шума. Прошел по коридорчику, осторожно выглянул из-за стеллажа. Люсия стояла, прислонившись к стене, её плечи дрожали. Одной рукой она придерживала разорванное на груди платье, другой закрывала лицо. Из-под пальцев просачивались тихие всхлипывания, будто голодный котенок из последних сил просит поесть.

– Lucía, ven co… conmigo (1), – вполголоса позвал я ее.

Она непонимающе посмотрела на меня, и я помахал рукой. Девушка кивнула и пошла за мной. Куда её спрятать? Да в том подвале, где я очнулся. Туда Альварес ходит крайне редко. А если на дорогу бросить… да хотя бы швабру, точно не сунется.

– Espera, vu… vuelvo pronto (2).

Она кивнула, мол, буду ждать. И я вернулся наверх.

* * *

Пропажа Люсии обошлась мне в пару внеочередных тумаков. Но злость на аптекаря никуда не делась. Если раньше он просто вызывал гадливость, то теперь у меня при воспоминании о нем появилась ненависть. О, это очень мощное чувство. Оно завладевает тобой, направляя мысли вполне в конкретное русло. Ничего, будет и на нашей улице праздник. Я ведь фармацевт получше Альвареса, а местная кухня с обилием перца, чеснока, и прочих приправ делает вмешательство в чужой организм совсем простым. Ведь всё в природе лекарство, и всё – яд. Важна только дозировка. Так что Аугусто Сальваторе Мигель Альварес, скоро твоя спокойная жизнь кончится. Что делать – я знаю. И умею. Рука не дрогнет.

Альварес еле досидел до конца рабочего дня, что на него совсем не похоже. Закрыл парадный вход и милостиво доверил мне запереть черный. Пошел заливать горе, не иначе. Аптекарь частенько вечером срывался в штопор, утром приходя бледноватым и с запахом перегара, который он тщетно пытался замаскировать мятным полоскателем.

Я зажег в кладовке спиртовку и набрал в джезву с гнутым краем воды. Люсия кофе любит, заваривает по несколько раз в день. Пить чай на Кубе дороже, так что все поголовно хлебают горькую черную жижу – добавлять молоко, или даже желтый тростниковый сахар не все могут себе позволить. Но у нас не тот случай – и зерна крепкие, не битые, и обжарены так, что получается ароматный напиток, а не взвесь угольной пыли. И мельничку мулатка наверняка из дома притащила – от скряги Альвареса такой заботы о своих работниках не дождешься.

Кофе заварился быстро, я налил его в чашку и понес в подвал. Может, пенка не такая, не знаю. Вряд ли это сейчас важно.

Люсия сидела на том же ящике, где я ее и оставил. Встрепенулась, когда я дверь открыл, но сразу успокоилась, увидев, что я один.

– Ушел? – спросила она.

– Да. Это тебе, – протянул я чашку. Голос мой внезапно стал хриплым, и даже заикаться специально не пришлось.

Она вздрогнула, медленно подняла голову. Её глаза были красными и опухшими, по щекам текли дорожки слез, оставляя грязные разводы на смуглой коже. Разорванное платье она скрепила булавкой, и я постарался быстрее отвести взгляд от мелькнувшей в прорехе тяжелой груди с большими черными сосками. Нижнего белья Люсия не носила – видимо, не могла себе позволить.

Девушка взглянула на кофе, потом на меня. В её глазах на мгновение промелькнуло удивление. Она осторожно взяла чашку, её пальцы слегка дрожали. Отпила глоток, потом ещё один. Её плечи чуть расслабились. Она вдохнула аромат.

– Gracias, Luis, – прошептала Люсия тихо. – Gracias, muchacho. Ты… ты хороший.

Я лишь кивнул. Что ей сказать? В такие моменты лучше помолчать. Я просто стоял рядом, чувствуя, как постепенно возвращается к ней спокойствие, как запах кофе растворяет её страх. Она допила напиток, поставила чашку на пол. Её взгляд стал более осмысленным, а лицо приобрело прежнюю упрямую решимость. Потом она посмотрела на меня, слегка улыбнулась. Её рука, тёплая и мягкая, неожиданно легла мне на макушку и осторожно погладила волосы. Этот простой жест, полный материнской или старшей сестринской заботы, был настолько непривычен, настолько нежен, что я почувствовал, как что-то внутри меня оттаяло.

– Луис, – сказала она, понизив голос, почти до шёпота. – Мне нужно одолжение. Очень важное. Но никому не говори. Пожалуйста.

Я кивнул. Если только это не разгрузка пары вагонов с цементом. На такое у меня просто сил не хватит.

– Я сама не могу, – показала Люсия на платье и виновато улыбнулась. – Пока приведу себя в порядок… Надо одному человеку отнести записку.

– Хорошо, – кивнул я. – Давай.

– Это на Ведадо. Ты знаешь, где это?

– Sí… конечно.

Изучение окрестностей – еще одно мое вынужденное увлечение. Мелкие поручения Альвареса дали мне знание нашей округи. Но Ведадо – это другое. Это край богатых американцев и местных толстосумов. Там огромные магазины, ездят большие блестящие автомобили, и полиция возле каждого фонарного столба. И идти туда… далековато.

Она быстро отвернулась, полезла в одежду – и через секунду сунула мне в ладонь маленький, сложенный вчетверо, клочок бумаги. Он был тонкий, почти невесомый, и еще пару секунд хранил тепло ее тела.

– Ведадо, Кайе Хэ, дом тридцать семь, квартира один. Запомнил?

– Sí… Sí, – я кивнул. – Знаю. Но лучше расскажи, как идти.

– От нас выходи на Пилар, потом повернешь на Кальсада де Инфанта, дойдешь до авениды Карлоса Третьего. Дальше налево и до Кайе Хэ, там направо.

Снова изобразил китайского болванчика. Пожалуй, этот маршрут короче того, что представлял себе я.

– Только осторожно, Луис. Там живет Педро. Скажешь, что от меня. Просто отдай и сразу уходи. Если будет ответ… Пожалуйста, это важно! Я твоя должница!

* * *

Выйдя из аптеки, я сразу нахлобучил панаму – жара. Хотя тело Луиса всё ещё было слабым и болезненным, я почувствовал странный прилив сил. Пошел по Пилар, выбрав теневую сторону. Кто же этот Педро? Вряд ли любовник – записочка не появилась на свет при мне, а была заготовлена. И почерк не Люсии – естественно, я развернул ее в подворотне и посмотрел. Ничего там такого, какой-то Пабло привезет товар в пятницу на старое место. Скорее всего мулатка – обычный почтальон. Может, у нее подработка такая. Пара песо за доставку письмеца на дороге не валяются.

Первоначальный энтузиазм быстро выветрился. Сил откровенно не хватало. Путь до Ведадо оказался долгим и утомительным. Сначала я шёл по знакомым улицам, где дети играли прямо на дороге, а из покосившихся лачуг доносились запахи готовящейся еды и крики домохозяек. Мои сандалии поднимали тучи красной пыли, а солнце неумолимо жгло. Каждый шаг давался с трудом, и я чувствовал, как пот стекает по спине, а мышцы ног дрожат от напряжения. Появились москиты.

Постепенно кварталы менялись. И люди тоже. На пересечении Инфанты и Карлоса Третьего мне пришлось пропустить группку студенток в белых блузках. Девушки просто учатся! Для меня это как сказка. Автомобилей на улицах становилось всё больше, они блестели на солнце, а их водители сигналили, требуя уступить дорогу. Я чувствовал себя пришельцем из другого мира, случайно попавшим на край этого благополучного оазиса. Пешеходы здесь двигались иначе – размеренно, спокойно, без суеты.

Кайе Хэ оказалась широкой, обсаженной деревьями улицей, где фасады были отштукатурены и выкрашены большей частью в пастельные тона. Таблички с номерами домов попадались редко, некоторые скрывались за густыми кустами или коваными воротами. Я несколько раз прошёл мимо, сверяя адрес на записке с номерами на стенах, пока не нашел нужный. Дом тридцать семь. Он не выделялся ничем особенным. Обычный двухэтажный особняк, хоть и довольно старый. Таких тут десятки. Но это не дом с квартирами! Деревянные ставни были закрыты, входная дверь – массивная, из темного дерева, с бронзовым молотком. Лусия сказала «квартира один», но это не много давало. Таблички на двери не было. Но я уже устал. Не до поисков. Подойду и узнаю. За спрос денег не берут.

Я поднялся на крыльцо по трем мраморным ступеням. Постучал. Сначала тихо, потом чуть громче. Ничего. Подумал, что здесь никого и собрался обойти дом: сзади точно должен быть вход для прислуги, может, там кто есть. Но когда я уже спустился, раздался тихий щелчок, и в двери приоткрылось небольшое, узкое отверстие, затянутое сеткой. Я не видел никого, но чувствовал на себе чей-то пристальный, оценивающий взгляд.

– ¿Sí? – послышался глухой мужской голос.

– Мне… мне к Педро, – выдавил я, старательно заикаясь. – Я… я от… от… Люсии.

Пауза затянулась. Будто незнакомец внутри никак не мог вспомнить, Педро ли он. Обидно будет, если я прогулялся просто так – не меньше часа я шагал по жаре. Наконец, снова щелчок, и щель закрылась. На мгновение я подумал, что меня прогнали, но затем услышал тихий скрежет, и массивная дверь медленно, с легким стоном, отворилась, открывая взгляду вторую, металлическую, створку, которая сразу же откатилась в сторону. У них тут что, ювелирная лавка на дому? Как в банк запускают.

Внутри было гораздо прохладнее, чем снаружи, и царил полумрак. Пахло старой бумагой, табаком и чем-то неуловимо металлическим, как в слесарной мастерской. Перед глазами ещё некоторое время плясали жёлтые пятна от яркого солнца. Я шагнул дальше. Вторая дверь тут же закрылась за моей спиной с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Я оказался в узком проходе, напоминающем тамбур.

Наконец, впереди распахнулась ещё одна дверь, и из темноты вышел мужчина. Натуральный колобок: невысокий, широкоплечий, с внушительным животом, нависшим над брючным ремнём как тесто из квашни. Педро, или кто это, не дурак поесть – пуговицы на тонкой белой рубашке держатся из последних сил. Не хватает буквально пары бифштексов, чтобы они улетели, не выдержав нагрузки. Лицо круглое, на лбу капельки пота. Густые черные усы скрывали верхнюю губу. Глубоко посаженные глаза, карие, как и у большинства местных, смотрели с какой-то усталостью. Или подозрительностью.

Он не сказал ни слова. Просто протянул руку, ожидая. Я медленно достал записку, зачем-то разгладил её и передал ему. Толстяк осторожно взял её двумя пальцами, поднёс почти вплотную к глазам, зрачки забегали по сторонам. Выражение его лица не изменилось, но он едва заметно кивнул, словно подтверждая собственные мысли. Он медленно сложил записку, убрал её во карман брюк.

Затем он поднял на меня глаза и начал говорить. Быстро. Слишком быстро для моего ещё неокрепшего испанского. Слова сливались в неразборчивый поток, и я уловил лишь обрывки: «важно», «осторожно», «ждать». Я стоял, беспомощно моргая, пытаясь ухватиться хоть за какой-то смысл, но не мог.

– Señor, p-p-por fa-a-avor, – прервал его я. – ha-ha-ble de-de-d-d-d…

– ¿Despacio? (3) – догадался он.

Он вздохнул, нахмурился сильнее. Достал из кармана другую записку – точно такой же сложенный вчетверо, клочок бумаги. Протянул мне. И заговорил медленнее, как я и просил. Простыми словами. Так говорят с детьми или умственно неполноценными.