Текст книги ""Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ)"

Автор книги: Елена Литвиненко

Соавторы: Катерина Цвик,Лия Новикова,Александр Фрост,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 309 страниц)

1

Сегодня ее не было, и Арно, под разочарованные вздохи попрошаек, убрал кошелек, взбежал вверх по лестнице храма Шорда. Служба уже началась, и мужчина остановился в притворе, ощупывая взглядом прихожан и выделяя тех, кто мог бы доставить неприятности леди Виктории.

Ремесленник в потрепанной суконной одежде – он пьян и излишне шумен.

Наемник – он оставил меч в притворе, но за голенищем его сапога прячется дубинка.

Женщина в белом – слишком близко наклонилась к госпоже. Опасно близко, и ладонь кольнуло шариком пульсара, готового превратиться в файербол. Отделился от колонны и шагнул к амвону Марио, выцеливая меотку из малого арбалета, а мастер Робер, сопровождающий госпожу, резко выставил руку, ограничивая личное пространство миледи.

Не отрываясь от молитвы, леди Виктория провела ладонью по полу и протянула женщине в белом деревянные бусины. Та благодарно кивнула и отодвинулась, даже не подозревая, что лопнувшие четки едва не стоили ей жизни.

Арно потушил пульсар и снова прислонился к стене. Глаза молодого мужчины привычно обшаривали окружающих, но мысли его бродили далеко.

Где она? Почему не пришла? Заболела? Просит милостыню в другом месте? Или римела уже покинули город? Но нет, утром шатры еще стояли у Восточных ворот…

Восточные ворота… Нужно получить пропуски у градоначальника для двадцатки отряда и проверить телепортационные амулеты – если госпожа родит в ближайшие дни, необходимость в этом безумном путешествии отпадет. Карету можно будет бросить, а вот портшез и женские тряпки его людям придется тащить через Оазисы до самого Сноурра, иначе взбалмошная девчонка снова закатит истерику. Может, оплатить стационарный портал до баронства?.. Или открыть самому? Да, так будет безопаснее. А место выплеска силы замаскировать обвалом.

…и все-таки где она?

Впервые Арно увидел ее пять дней назад, когда леди Виктории приспичило помолиться Шорду о скорых родах. Уговоры, просьбы, предложения организовать часовенку в ее комнатах на постоялом дворе привели лишь к слезам и нарочитому хватанию за живот, и Арно, скрипнув зубами и навесив еще одну охранку на этаж, уехал разведывать безопасный путь к храму.

Темнело. Вечернее богослужение давно закончилось, и в усаженном яблонями дворе святилища никого не было. Узкое и длинное здание храма свечой тянулось вверх, мерцая в полумраке, – так бывает, когда внутри хранятся чудотворные мощи. Или когда служители нанимают мага, чтобы тот навесил иллюзию на мрамор, скривился Арно, разглядев плетение, укрывающее стены.

Два человека у ворот, прикинул Арно, медленно поднимаясь по лестнице, ведущей к молельне. Пятеро рассредоточатся во дворе, еще трое на паперти, там, где, съежившись от прохладного ветра, сидит нищенка. Арно бросил ей медяшку и дернул кольцо входной двери.

Внутри храм был точной копией других святилищ Шорда. Темный притвор с утопленной в полу купелью для омовения страждущих, расписанная фресками молельня, высокие колонны, подпирающие свод. В центре амвон.

…леди Виктория наверняка решит послушать проповедь, значит, Марио останется у второй колонны.

Справа от амвона статуя Шорда и стол для подношений и, в темном углу, исповедальня.

…интересно, а грехи Служители отпускают точно так же, как лгут о камне, на котором якобы остался отпечаток божественной ступни?

Храмовников Арно недолюбливал – слишком уж часто пересекались интересы Церкви и Государства внутри Рау, где у большинства жителей был малый дар и любой студиоз мог найти объяснение «чуду». Арно отрицательно покачал головой на приглашающий жест служителя и вышел, едва сдержавшись, чтобы не чихнуть прямо в храме – запах ладана и мирта внутри был нестерпимым.

Ветер гнал по паперти пыль и яблоневые листья, трепал светлые, почти льняные волосы нищенки, негнущимися пальцами левой руки выцарапывающей из щели брошенную им медяшку; ее правая рука висела безжизненной плетью – даже ногти почернели. Присев, Арно вытащил застрявшую монету, протянул ее побирушке:

– Держ… – и осекся.

Нищенка была совсем юной, не старше Амелии, и невероятно, просто потрясающе красива. Была. Кожу на ее щеке стягивал рубец плохо зажившего ожога, нос сломан, а разбитые жестоким ударом губы потеряли форму.

Шокированный Арно выругался, и девушка, испуганно вскрикнув, отпрянула. Драные юбки римела сбились, задрались, открывая искривленные переломами ноги, и стало понятно, что костыль, прислоненный к каменным перилам лестницы, ее.

Арно выгреб из карманов все серебро, что у него было, и, сложив аккуратной кучкой перед девушкой, ушел.

Потом полночи прокрутился на узкой постели.

Ему не раз приходилось убивать – защищая себя и своих людей, выполняя приказ отца или короны. Пытать – если рядом не находилось менталиста. Но Светлые боги, что должна была сделать, что могла знать эта девочка, чтобы ее – так?.. И ведь, скорее всего, ничего. Ей просто не повезло попасть в руки подонкам.

Утром, сопровождая миледи в храм, он снова оставил ей денег. И на следующий день, разменяв золотые у трактирщика, ведь леди Виктория молилась столь усердно, что целитель заявил, будто госпожа готова разродиться в любой момент, и ехать дальше – безумие.

– Ребенок слишком беспокойный, господин Бланкар! Он вертится, крутится, ему только тряски в карете не хватает, чтобы запутаться в пуповине!

– Избавьте меня от подробностей, – передернуло Арно. – Просто скажите, на сколько мы здесь застряли.

– Может, дня на два, – пожевал губами Робер. – А может, на пару недель. Но это вряд ли, госпожа и так перехаживает…

…и все-таки где она?

Служба закончилась, и леди Виктория захлопнула молитвенник, поднялась с колен, тяжело опираясь на руку Робера. Оставила пожертвование храму, приготовила кошелек с медяками для нищих. Целитель отобрал у нее книгу и, шагая чуть шире, чем женщина, плечом расчищал ей дорогу среди прихожан. Марио пристроился позади, Арно слева.

Благочестие и милосердие госпожи раздражало его неимоверно – миледи считала необходимым одарить каждого попрошайку на паперти, погладить щечки всех вшивых детей, что ей подсовывали, надеясь выудить больше денег.

…она никогда не клянчила. Смущалась и пряталась под волосами каждый раз, когда ей бросали монету. Иногда плакала – Арно замечал темные пятна на камне лестницы. А его боялась – до мучнистой бледности, до дрожащих губ. Боялась, несмотря на его покровительственное отношение.

Это задевало.

Мужчина встряхнулся и оттолкнул особо наглого нищего.

– Что вы делаете, Бланкар! – возмутилась миледи. – Неужели у вас нет ни капли жалости?

– На его руки посмотрите, госпожа. У него же чесотка! Не жалеете себя, подумайте о ребенке!

Леди Виктория помертвела и торопливо зашагала к портшезу. Робер укоризненно посмотрел на него, но Арно лишь поморщился – а как иначе?..

У коновязи крутился мальчишка-римела. Юркий, смуглый, кучерявый, с раскосыми угольными глазенками, он восхищенно цокал языком при виде чистокровок, гладил их по носам, кормил яблоками, подобранными в храмовом саду.

– Кыш! – отвесил ему подзатыльник Марио.

Мальчишка показал язык и отбежал, но стоило рау отвернуться, как мимо уха просвистел огрызок.

– Из арбалета его, – посоветовал Арно другу, схватившемуся за плеть. – Что уж мелочиться.

Тот плюнул и вскочил на коня.

– Ты не едешь? – удивился Марио, заметив, что Арно не торопится догонять портшез.

– Пока нет. Замени меня, я скоро буду.

Арно дождался, пока отряд сопровождения скроется за поворотом, а потом вернулся в храмовый сад, где давешний мальчишка собирал паданцы.

– Эй! Тебя как зовут?

– А вам зачем? – подозрительно спросил римела, выглядывая из-за дерева.

– Собственно, ни за чем, – пожал плечами Арно. – Вчера здесь девушка из ваших была. Блондинка, синие глаза, на костылях…

– Вы про Лиру? – мальчишка вытер нос рукавом грязной рубахи, подпоясанной обрывком ремня. – Она с малышней сидит.

– Лира, значит, – покатал на языке имя Арно. – Странное имя для римела.

– А она не римела, она раклюшка![21]21
  От «ракли» – нецыганка (цыг.).


[Закрыть]

– Вот как. Вы же не любите чужих, как Лира у вас оказалась?

– Серебрушку дадите – расскажу, – предприимчиво заявил мальчишка. Даже из-за яблони вышел.

– А не многовато? – фыркнул Арно, скрестив руки на груди.

– В самый раз, господин, – явно подражая взрослым, паренек засунул большие пальцы рук за ремень. – Я не чаюри,[22]22
  Девчонка (цыг.).


[Закрыть] врать не стану, золотить не попрошу. Серебро в самый раз будет. А вообще, мне идти пора. Дела! – римела заметил его размышления и демонстративно повернулся спиной. Но глазом косил – мало ли, вдруг любопытный господин попытается его схватить. Говорят, гаджо детей едят…

Тонкая ветвистая молния, сжегшая траву в полупальце от босых ног, заставила мальчишку подпрыгнуть.

– Ай-вэй, господин, что ж вы не сказали, что вы маг! Я бы и так… И без денег! – затараторил римела. Черные глазенки испуганно забегали, но взрослых – его взрослых – рядом не было. А гаджо с магом связываться не будут. – Это честь… служить… – пятился он, пока не уперся в ствол яблони.

– Говори, – велел Арно, поигрывая пульсаром. – Кто такая Лира, как у вас оказалась, что с ней случилось. Соврешь – зажарю. И съем. Я еще не завтракал.

Мальчик икнул и вцепился в дерево.

– Лиру привез дядька Лачо, когда мы еще из Лизарии ехали. У шунави,[23]23
  От шувани – знахарка, ведьма (цыг.).


[Закрыть] лошадь пала, он новую хотел достать… Не украсть! Просто бесхозную… Там, где сражения, часто ничейные кони гуляют… – Голос римела стал тоньше – вот-вот заплачет. – Дадо[24]24
  Отец (цыг.).


[Закрыть] говорил, мол, дурак, пошел за лошадьми, а привез девку, и та еле живая. Я слышал, дядька Лиру в овраге нашел, уже такую… Ну, битую. А что случилось – она не рассказывает, только спрашивала, когда мы обратно…

– Это все?

– Все…

– Где именно Лачо ее нашел?

– Возле Паричи…

– Пратчи?

– Да, господин! – закивал мальчишка. – Возле Пратчи! В овраге!

– У нее было что-нибудь с собой? Украшения? Вещи?

– Дядька ее в плаще привез, – прошептал римела. – Я видел…

– Dgorka r’es…

Пульсар, как монета фокусника мелькающий меж пальцами Арно, сам собой разросся до размеров яблока, превратился в боевой файербол, и мальчишка, всхлипнув, осел на землю, закрыл лицо локтем.

– Я не вру, господин! Не убивайте меня!..

Выдохнув, Арно с силой свел ладони вместе, и огненный шар исчез.

– Лачо на конской ярмарке? Отведешь меня к нему?

– Его… райаны… повесили, – прорыдал мальчишка. – Еще… в Лизарии… Они… Они обыскивали кибитки, столкнули Лиру с сундука, где она лежала, а Лачо… Лачо…

– Понятно. Как тебя зовут?

– Зурало, господин…

– «Сильный» по-вашему?

– Да…

– Силачи не плачут. Лира завтра… будет у Храма?

– Да… наверное…

Арно сунул мальчишке монету, потрепал по голове и, взяв коня под уздцы, зашагал к постоялому двору.

На город медленно опускалась ночь.

2

Я ненавидела меотские ночи. Тихие, темные, пахнущие осенью и астрами, они несли сны, в которых я снова была Лаурой Рэйлирой Орейо, Райанской Волчицей, скачущей стремя в стремя с Йаррой. Блеск бацинетов и топот сотен тысяч ног, длинные пики на плечах пехотинцев и развевающиеся знамена, зубоскалящий Кайн, осторожный Дирк и невозмутимый Сэли. И Тимар. Не рядом, нет, но где-то в войске – он отлучился по приказу Йарры. А впереди – бесконечная лента дороги, и я точно знаю, что все будет хорошо, ведь он обещал…

А потом я просыпалась и заходилась в рыданиях, кусала ладонь, чтобы не завыть при виде шатров римела и собственного искалеченного тела. Я ведь даже ходить не могла – сломанные ноги срослись неправильно, теперь даже стоять, просто стоять, опираясь на костыль, было пыткой. А правой руки у меня больше не было.

Да, вот так. Не было. Она высохла, и шунави уже трижды заговаривала о том, что ее необходимо отнять. Ругалась, топала на меня ногами…

– Великая Матерь, чаюри, ну чего ты ждешь?! На пальцы посмотри, на ногти!.. Синие же совсем, отваливаются!.. Ждешь, пока гнить начнет, разбрильянтовая ты моя? Пока всю тебя отравит?!

А я рыдала, снова рыдала, уткнувшись в подол старой женщины, нянчила правую руку культяпкой со сломанными пальцами, когда-то бывшей левой ладонью…

– Ну не плачь, детонька… Не плачь… Что ты душу себе вынимаешь?.. Будет твой ромэ[25]25
  Муж (цыг.).


[Закрыть] тебя любить. И с рукой, и без руки! Главное, чтобы жив был!

– Зачем я ему… такая?!

– Какая «такая»?! Какая, а?.. С лица воду не пить, не за красоту любят! Ноги я тебе зимой вылечу, пальчики твои левые вылечу! Будешь, как коза, бегать! Вернешься к своему Раду, поженитесь, деток ему родишь… Знаешь, как ромэ любят, когда им сыновей рожают? Ай-вэй, опять ревет… Ну с чего ты взяла, что рожать не можешь?.. Чаюри, успокойся, ну что ты меня, старуху, доводишь… Дэвлалэ,[26]26
  Боже мой (цыг.).


[Закрыть] да будь она проклята, эта война! Что с людьми творит! Когда эти райаны подавятся уже!.. Опять мы с тобой всю ночь просидели… Давай я тебе умыться помогу, Лира. Скоро в город ехать…

На рассвете, после скудного завтрака, меня и шунави подсаживали в телегу, к другим добисаркам. Римела выстаивали долгую очередь у Восточных ворот и, дважды обысканные и четырежды обруганные стражей – взять с кочевников нечего, а время тратят, – въезжали в город.

Аликанта была захолустьем – с Йаррой я повидала немало городов, чтобы сравнивать. Узкие улочки со смыкающимися над ними верхними этажами домов, сточные канавы, разливающиеся в дождь и превращающие город в дурнопахнущее болото – без ходуль не пройти, полчища крыс и смрад дубилен, стоит ветру сменить направление. Но в Аликанте был рынок с конской ярмаркой, была площадь перед Ратушей, где гадалки-римела приставали к прохожим, и храм, на ступенях которого оставляли меня, – табор обеднел, и нахлебники им были не нужны.

Я садилась на холодных каменных ступенях, реже, если непогода разгоняла других попрошаек, на паперти, расправляла складки одежды, чтобы хоть как-то прикрыть висящую плетью руку, опускала голову к плечу, пряча воспаленный шрам, и тихо умирала с каждым шепотком, с каждой брошенной монетой.

Выпрашивать деньги я так и не научилась.

Равно как и благодарить за истертые медяки. И тем более целовать руки подающим – за что неоднократно получала пощечины от купчих и мелких дворянок, решивших облагодетельствовать убогую, а она – горделивая тварь! – нос воротит и от подаяния, и от толстых пальцев, унизанных дешевыми перстнями…

Сначала я еще пыталась барахтаться. Как слепой щенок, брошенный в ведро с водой.

Очнувшись в кибитке римела, я долго не верила, что жива, что выжила после… них. Потом была истерика – когда я попыталась сесть и увидела, что осталось от рук. Они ведь нарочно ломали именно руки, именно пальцы… Ноги – это когда я упала в овраг, на каменный горб, выпирающий со дна ручья. Знаете, меня даже обезображенное лицо и шея пугали не так, как собственная беспомощность. Подумаешь, разбитые губы, подумаешь, ожог, стянувший кожу, превративший меня в шута из Оазисов – им надрезают щеки, продлевая улыбку… Лицо – это не страшно. Это лечится, Сибилл умеет. Главное – добраться до него. Но как? Как?! Римела не поедут в Лизарию раньше следующего лета, никто не поедет – я упрашивала, я просила, я валялась в ногах у шунави и баро! А одна я… Что я могу – одна? Без правой руки, с негнущимися пальцами левой, неспособная не то что бежать, но даже ходить?! В Меоте, на границе Рау, за две тысячи лиг от ставки Йарры? В стране, где райанов едва терпят, а Йарру ненавидят, где за голову Волчицы дадут пять сотен золотых? В ортодоксальном Меоте, полном Паладинов, заподозривших во мне шильду?..

Я ведь пыталась бороться…

Я одурманила старого баро и шунави – надеялась, что смогу выманить у них таборные деньги, уговорю найти целителя и вылечить меня.

Я бы отдала! Я бы до медяшки потом все вернула, и Тим насыпал бы столько же сверху! А Йарра… Йарра бы озолотил их, я уверена! Я же его радость, его лето, дикий лесной котенок, глупая девчонка, которую нужно беречь и защищать!..

Но денег у римела не было. Совсем. Ни денег, ни золота, ничего кроме кибиток и собранных на полях сражений коней – табун гнали ночами, увешав животных отводящими глаз амулетами. И я, едва поднявшись с постели, присоединилась к добисаркам, добытчицам – так римела называют женщин, что ходят гадать, продают наичудеснейшие эликсиры, набранные в ближайшей реке, и заговаривают болячки. Помню, подманивала флером очередного простака, раскладывала веером потрепанные карты и несла какую-то чушь о казенном доме, неземной любви и страшной опасности, исходящей вот от этой Тройки Кубков.[27]27
  Удача, радость, веселье.


[Закрыть]

– Так тут же девушки нарисованы! С вином! Счастливые, пляшут!

– Ай-вэй, яхонтовый мой! – И еще один жгут флера – прямо в солнечное сплетение. – На костях твоих плясать будут! Меня слушай, а не картинки рассматривай!.. А не нравится, – оскорбленно поджимала я губы и начинала собирать Таро, – так иди, не держу! Но потом не жалуйся, не говори, что не предупреждала!

– Не-не-не, подожди! А это что значит? – указывал крестьянин на Башню рядом с сигнификатором.[28]28
  Кошмар, ужас, и проще сразу в гроб.


[Закрыть]

– Видишь, Башня сломанная? Это препоны все на твоем пути ломаются! Хорошая карта! – упирала я в бок левую руку, стараясь не смотреть на Земфиру и Алмазу, у которых глаза на лоб лезли от моей ахинеи. – В путешествие езжай смело, – указывала подбородком на Колесницу, прямиком ведущую к Девятке Мечей, – но по бабам там не ходи! И много не пей! Помни про этих гарпий с кубками. А теперь иди, жена заждалась.

– Я вдовец… – икнул крестьянин, делая отвращающий знак.

– Ай-вэй, ну и что с того? Сегодня вдовец, завтра женат! Иди уже, надоел, разбрильянтовый!.. Э, стой! А платить кто будет?! – И крестьянин, оглушенный вспышкой флера, покорно опустошал кошелек.

В крупных городах я не наглела, лордов Меота и тех, кто, проморгавшись, мог нажаловаться в Ратушу, не трогала. Бедняков, впрочем, тоже – что мне их медяки? Угрызения совести старательно игнорировала. Еще и иронизировала, посмеивалась над собой, в красках представляя, как буду рассказывать Тиму о буднях гадалки-римела и моих «разбрильянтовых». Может, даже юбку эту сохраню, длинную, с рюшами. И блузу, открывающую плечи и верхнюю часть спины – Йарра оценит.

Тогда я еще надеялась на исцеление, на возвращение, на месть – я найду и убью их сама, ведь деньги серебряным дождем сыпались мне в подол, а кончики пальцев правой руки еще чувствовали холод монет.

А потом я встретила Паладина.

В те дни, в Меоте, я снова начала развивать свой дар – он был моей единственной надеждой вернуться домой. Я ведь не могла рассказать римела, кто я… Райан они ненавидели настолько, что, скорее, добили бы меня – за повешенного Лачо, за заколотых Миро и Алеко, за изнасилованных девушек, – и я в кои-то веки радовалась спящей татуировке, подтверждающей нечистую кровь смеска.

Хотя нет, это я вру. Никто бы меня и пальцем не тронул – не те они люди, но из табора бы выгнали, несмотря на симпатию, пробужденную флером. Как думаете, долго бы я прожила без их защиты и опеки?.. Становиться же игрушкой одурманенного торговца или лорда мне совершенно не хотелось, особенно после них. Тогда я еще надеялась, что успею, что смогу сама – я же выжила несмотря на «заботу» матери, убила мантикору, обманула Дойера!

Я была самонадеянной дурой, совершенно забывшей, что ведьм и шильд сжигают на кострах. Или варят в масле – как повезет. Я ведь никогда не видела Паладинов и старательно травила меотцев флером, собирая деньги на мага.

Первая вспышка вышла случайно, когда я, шуткой Анары, приманила торговку, разбиравшуюся в картах не хуже шунави. О, какой крик она подняла, когда я, постукивая пальцем по перевернутому Пажу Кубков,[29]29
  В зависимости от сочетания карт – интрижка, не слишком порядочный мужчина.


[Закрыть] наобещала ей неземной любви с высокородным блондином!

– Шарлатанка! Лгунья! Вы только послушайте, что она несет! Еще и деньги требует, бесстыжая! – Меотка выковырнула у меня из рук уплаченные монеты, прихватив заодно пару медяков, оставленных рыбаком. – Я сейчас стражу позову, я тебя…

– Отдай! – вцепилась я в ее подол. – Это мои деньги! – На мгновение я увидела себя со стороны – грязную растрепанную девчонку, повисшую на ширококрупой меотке, но даже легкий шок от осознания, что чумазое лицо, руки в цыпках и ругань на всю площадь мои, не заставил меня отступиться. – Отдай сейчас же! Отдай, гадина!

А потом случилось что-то. Золотистая пудра флера, к которой я привыкла настолько, что даже не замечала ее, вдруг полыхнула ослепительно-белой вспышкой, заискрилась. Торговка замерла, запнувшись на полуслове, и, больше не возражая, вернула не только медяшки, но и опорожнила кошелек. Лицо у нее было, будто Светлую увидела – еще чуть-чуть, и гимн затянет.

– Иди домой, – приказала я, разглядывая женщину. Та кивнула, повернулась и неторопливо зашагала с площади. И только у арки, ведущей к боковой улочке, споткнулась, шало осмотрелась, ощупала пустой мешочек на поясе и бросилась обратно, но я успела спрятаться за колодцем.

В той деревне я больше не появлялась – сидела в таборе, присматривая за детьми. Рассказывала им сказки, стихи читала и заодно пыталась повторить вспышку. К вечеру третьего дня у меня получилось.

Три города спустя именно такой вспышкой я привлекла внимание храмовника.

– Точно тебе говорю, любит тебя твоя Розита! – вела я пальцем по ладони кожевника. – Видишь, бугорок Кьяры наползает на завиток Дануба? А линия сердца как раз к печенке ведет! Во-от… Еще не рад будешь, что женишься, всю плешь тебе ревностью проест, яхонтовый!

– Так она ни разу даже не посмотрела на меня… И на танцах высмеяла, – горько вздохнул парень. – Все с этим писарчуком гильдийным… Вот ты скажи, римела, может, стоит ему… – красноречиво сжал он кулаки.

Ну дурак же.

– Слушай сюда, кунжут с моей булочки, – понизила я голос. – Не вздумай бить секретаря, иначе Розита будет его жалеть, а тебя считать идиотом, у которого весь мозг в кулаках. Начни с мыла.

– С чего-о?

– С мыла! Помойся, воняет от тебя! Одежду смени, нарви девушке цветов, подарок купи – не дорогой, иначе не примет, но и не дешевку, понял?.. Учителя манер найми, ты пока со мной разговариваешь, три раза плюнул – фу!.. Пять суббот подряд придешь к ней с букетом, на шестую не появляйся, и она сама прибежит. А дальше все в твоих руках.

– И что, сработает? – с сомнением протянул кожевник. – А может, ты заговор прочтешь, чтоб она в меня влюбилась? Или снадобье какое?

Я едва не застонала. Вот же темные люди! Не бывает любовной магии! Не бы-ва-ет! И приворотных зелий не бывает. А фарлесская мушка,[30]30
  Шпанская.


[Закрыть] как и флер, вызывает совсем другие чувства.

– Заговор прочту, – кивнула я. – Но без всего, что я рассказала, он не подействует. – Положила руку парню на плечо и пробормотала скороговорку на островном тирокко, ту, что про рака. – Все, удачи тебе, разбрильянтовый. Дочку Лирой назовешь! – Привычно полыхнула флером и ополовинила кошелек меотца. – Иди, да пребудет с тобой Матерь, – размашисто сделала я благословляющий знак. – Следующий!

– Мне погадай, – оттолкнул уже опустившегося на корточки пекаря высокий худой мужчина в расстегнутом из-за жары камзоле. – На удачу.

Пекарь, детина лишь ненамного меньше Сэли, побагровел, но с аристократом, судя по пристегнутому к поясу кинжалу, спорить не решился, отошел, отвесив неуклюжий поклон.

– Добрый день, господин, – опустила я голову. Не люблю гадать благородным. Слишком уж избаловал меня Йарра, слишком привыкла я открыто смотреть в глаза виконтам и маркизам, поглядывать свысока на баронетов и рыцарей. Здесь и сейчас за подобную дерзость я, в лучшем случае, получу оплеуху. В худшем – плетей. – Что вы предпочитаете? Гадание по руке? Таро? Воск?

– Таро.

– Хорошо, – кивнула я, снимая верхнюю карту. – Это ваш сигни… – Я икнула, увидев Смерть. Сейчас я ему так напредсказываю, что плети покажутся счастьем. – Простите, господин, я совсем забыла перетасовать колоду. Алмаза, будь добра, помоги, – попросила я римела.

Женщина посмотрела на меня, на сощурившегося лорда, улыбнулась…

– Ай-вэй, господин, – затараторила она, – вы красивый такой, совсем нашу Лиру смутили! А давайте я вам погадаю, а то сгорит девочка от смущения!

– От смущения? – странно хмыкнул меотец. – Это вряд ли.

Лошадиный стек уперся в мой подбородок, заставил поднять голову. Старательно уложенные волосы сдвинулись, открыв лицо, и по толпе, окружавшей нас плотным кольцом, побежал шепоток. Кто-то присвистнул, кто-то охнул. Несколько женщин сделали отвращающие знаки и, подхватив юбки, быстро зашагали прочь.

– Да ты красотка, – оттопырил губу лорд.

Кожаная петля на конце хлыста проследила шрам вдоль щеки, обрисовала воспаленную кожу на шее, остановившись лишь у края блузы.

– Господин, зачем вы? – тихо заговорила Алмаза, сжав стек ладонью. – Чаюри и так не слад…

Меотец, не глядя, хлестнул ее по груди.

– Пшла вон, – рыкнул лорд вскрикнувшей женщине. – А ты гадай, – подтолкнул он ко мне колоду карт.

Одним из приличествующих послушнице монастыря Анары качеств было смирение. Думаю, Мать Настоятельница была бы в восторге при виде моей равнодушной покорности в те минуты – я сидела, уставившись на ветхий ситец юбки, и даже не вздрогнула, когда петля стека стукнула меня по губам.

– Я жду, римела.

…только улыбнулась, отчего в толпе заплакал ребенок. Я ведь найду тебя, меотец. И запорю этим самым стеком. Ты еще сапоги мои будешь целовать, умоляя остановиться. А пока поспособствуй моему выздоровлению.

Я достала из колоды сигнификатор, немного удивившись, что это снова Смерть, и вспыхнула флером.

– Ваша карта, госпо…

Мужской кулак, летящий мне в лицо, показался огромным. Я рефлекторно попыталась отвести удар правой рукой, но все, что смогла, – лишь слабо дернуть ей. Последнее, что помню, – качающееся меотское небо, хоровод расплывающихся лиц и торжествующий голос:

– Вяжите шильду.

Я очнулась в темноте и колодках.

Спина и плечи затекли, но стоило хоть немного согнуть колени, как в горло упиралось неструганое дерево. Оно впивалось занозами, мешало дышать, и я, поскуливая от острой боли в ногах, снова поднималась, пытаясь найти положение, в котором пытка закончится.

Стопы скользили по волглой соломе, блуза намокла от пота и влажной духоты. Несколько раз по ногам пробегали крысы, царапали коготками, путались в рюшах юбки, пищали, кусали, если не успеть их пнуть.

Но боялась я не крыс.

– Вяжите шильду.

Голос меотца гулким набатом стучал у меня в висках, отдавался болью в затылке. Как он узнал?! Как почувствовал?!

Что теперь будет?! Меня что, сожгут?.. Просто возьмут и сожгут?.. Или будут медленно опускать в котел с кипящим маслом? Или пытать, пока я не сознаюсь?..

Я не хочу умирать!

Господи, Ваше Сиятельство, Раду, ну где же вы? Вы же обещали, что все будет хорошо, вы же клялись, что всегда будете знать, где я и с кем!.. Вы так нужны мне! Я думала, что я сильная, что я справлюсь, что смогу! Что все сделаю сама, и вы не увидите меня такой – колченогой, грязной, беспомощной!..

Я… Я ничего не могу, господин… Совсем ничего. Я старалась, и вот что из этого вышло…

– Где вы, господин? – всхлипнула я.

Неужели поверил, что я мертва?..

Он ведь искал меня, я слышала о том, что граф устроил в Пратче! Райаны весь город разобрали по камушку, перерыли окрестности, заморозили трупы, лишив жителей посмертия! Но меня же там не было! Не было!.. Меня подобрали, увезли римела! Я здесь, в Меоте, и я умру, по-настоящему умру, если вы не придете за мной…

Светлые, ну зачем, зачем я выпустила флер? Что мне стоило потерпеть прикосновения хлыста?.. Унижением больше, унижением меньше… А теперь? Что теперь? Что мне делать – теперь?..

Где-то капала вода, шуршали крысы. Кто-то стонал – может быть, даже я. Минуты сливались в часы, часы в дни. Или в года? Я потеряла счет времени, стоя в темноте. Сознание мутилось. Я то выныривала, то снова погружалась в забытье. Шеи, спины, плеч я не чувствовала – только острую пульсирующую боль. И очень хотелось пить. Я слизывала слезы, но от них было только хуже. Язык превратился в жесткую терку, воспаленные, разбитые ударом губы схватились корочками. Дышать становилось все тяжелее.