Текст книги ""Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ)"

Автор книги: Елена Литвиненко

Соавторы: Катерина Цвик,Лия Новикова,Александр Фрост,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 290 (всего у книги 309 страниц)

Глава 2 (122)

О смерти Стеклова Морозову сообщили в шестом часу утра, домой, и сообщил дворник с Красноярской, посланный соседями.

Он оделся и поехал – и поехал прежде, чем в город пришло известие о том, кто убит.

Это и решило дело: он попал на квартиру раньше прочих и пробыл там двадцать минут.

Забрали дело так, как забирали в двадцатом году: без объяснений и без бумаги.

Морозов приехал на квартиру Стеклова в восьмом часу утра и застал там людей, которых не знал.

Их было четверо, и старший, человек лет тридцати в кожаной куртке, сказал:

– Уголовный розыск? Не требуется.

– На каком основании?

– На том, что дело политическое, – сказал старший. – Убит ответственный работник. Контрреволюция.

Морозов постоял у дверей и уехал.

Он не спорил и не настаивал: за восемь лет он выучил, что в такие минуты спорить бесполезно, а нужно идти к тому, кто может решить.

Уходя, он всё-таки сделал одно.

Он постоял в дверях двадцать секунд и запомнил комнату.

Это была привычка, выработанная в первый же год: всякое место, куда он входит, читать в первые полминуты, покуда глаз свежий.

Он запомнил семь вещей.

Убитый лежал в трёх шагах от стола, вместе с опрокинутым стулом.

На столе стояли два стакана, в одном оставалось на палец.

Лампа горела – её потушили уже утром.

Дверь была не взломана.

Окно закрыто на шпингалет.

В комнате не было беспорядка.

И на полу, у порога, лежала фуражка – не убитого: тот был без неё, а фуражка была тёмная, суконная, не по его росту.

Морозов записал все семь пунктов в тот же час, в извозчике, карандашом, – и после, в сентябре, шестой и седьмой оказались самыми важными.

Пантелеева он застал в милиции к девяти.

– Матвей Тимофеевич. У меня забрали дело.

– Знаю, – сказал начальник милиции. – Мне уже звонили.

– И что?

– И то, что они в своём праве, – сказал Пантелеев. – Убит заведующий продотделом. По нынешнему порядку это не наше.

Он посмотрел на Морозова.

– Александр Петрович, вы же сами просили: политикой не заниматься.

– Просил, – сказал Морозов. – И прошу теперь о другом. Я полагаю, что это дело не политическое.

– На каком основании?

– На том, что я был на квартире двадцать минут и успел кое-что увидеть.

Пантелеев откинулся на спинку.

– Говорите.

И Морозов изложил то, что успел.

Он изложил по своему обыкновению: сперва то, что видел, потом то, что из этого следует, и в конце – чего не знает.

Пантелеев слушал, не перебивая, и потом сказал:

– Александр Петрович, а ежели это всё-таки они? Ежели это правда контрреволюция, а стаканы и стул ничего не значат?

– Тогда я ошибусь, – сказал Морозов. – И, Матвей Тимофеевич, я вам сразу скажу: такое бывало. Я за восемь лет трижды строил на осмотре и трижды ошибался.

– И что тогда?

– Тогда я напишу, что ошибся, – сказал он. – Это и есть вся разница между нами и ними: мы обязаны проверить, а они обязаны решить.

Первое: убитый лежал в комнате, а не в дверях и не у окна.

Это значило, что он впустил.

Человек, которого убивают за должность, открывает дверь ночью либо тому, кого знает, либо тому, кто предъявил бумагу. И в обоих случаях его убивают у порога.

А этот сидел за столом и был убит сидя: он лежал вместе с опрокинутым стулом.

Второе: на столе стояли два стакана.

Из одного пили.

Третье: в комнате не было беспорядка. Ни сброшенных бумаг, ни выдвинутых ящиков, ни следов поспешного обыска.

Если человека убивают как ответственного работника – за ним приходят не разговаривать.

– И что из этого следует? – сказал Пантелеев.

– То, что его убил человек, которого он ждал и с которым сел за стол, – сказал Морозов. – А такие вещи бывают по трём причинам: деньги, женщина и страх.

Пантелеев побарабанил пальцами.

– Александр Петрович, я не могу отдать вам это дело.

– Знаю.

– И вмешиваться не могу.

– Знаю, – сказал Морозов. – Я прошу другого. Дайте мне право вести производство по хозяйственной части продотдела.

Пантелеев поднял голову.

– По какой?

– По хозяйственной, – сказал Морозов. – Матвей Тимофеевич, у нас в отделе третий месяц лежит материал о недостачах в двух распределителях. Я его собирал с мая. Стеклов заведовал отделом, которому эти распределители подчинены.

– И что?

– И то, что я буду вести дело о недостачах, – сказал Морозов. – Оно уголовное и наше. А то, что в ходе этого дела мне станет известно об убийстве, – обстоятельство побочное.

Пантелеев смотрел на него секунд десять.

– Вы это за ночь придумали?

– За полчаса, – сказал Морозов. – Пока ехал от квартиры.

Пантелеев думал минуту.

– Дам, – сказал он. – С условием.

– С каким?

– Вы к их делу не подходите, – сказал начальник милиции. – Не спрашиваете об убийстве, не опрашиваете взятых, не ходите на квартиру. Ведёте своё.

– Согласен.

– И второе, – сказал Пантелеев. – Ежели у вас выйдет так, что по вашему делу откроется их дело, – вы приходите ко мне, а не к ним.

Морозов посмотрел на него.

За четыре года службы при трёх начальниках в этом городе это было первое условие, поставленное не из осторожности, а из расчёта.

– Отчего не к ним?

– Оттого, что вы человек прямой и пойдёте прямо, – сказал Пантелеев. – А там прямо не ходят. Там ходят через меня.

Материал о недостачах Морозов собирал с мая и собирал не ради Стеклова.

Он собирал его оттого, что весной двадцатого года в городе стали жаловаться.

Жалобы эти приходили не в милицию.

Их несли куда придётся: в совет, в рабоче-крестьянскую инспекцию, в редакцию газеты и в домовые комитеты.

Морозов узнал о них случайно – от Марии Игнатьевны, к которой пришла знакомая по беженской части и рассказала.

И, узнав, сделал то, что сделал бы всякий раз: пошёл собирать сам.

Он обошёл четыре учреждения и в каждом попросил показать, что у них лежит.

В совете ему дали шесть заявлений.

В инспекции – четырнадцать.

В редакции – двадцать одно, из которых ни одно не было напечатано.

А в домовых комитетах ему сказали, что жалоб полно и что их не записывают вовсе.

Морозов свёл всё, что нашёл, и получил сорок одну жалобу за март и апрель – по двум распределителям из шести.

Он записал в тетради:

«Сорокъ одна жалоба лежитъ въ четырёхъ мѣстахъ, и ни одно изъ нихъ не знаетъ о трёхъ прочихъ.

Городъ жалуется третій мѣсяцъ, и никто сего не видитъ, потому что смотрятъ по частямъ».

Жалобы шли с двух распределителей – четвёртого и седьмого, – и были они одинаковы: обвешивают, недодают по карточкам, а к концу месяца объявляют, что продуктов нет.

Морозов проверил в июне и установил, что жалобы верны.

Он установил это простым способом: послал троих своих людей и Марию Игнатьевну получать паёк по карточкам в разные дни, а после взвесил полученное.

Недовес составлял от восьми до пятнадцати золотников на фунт.

То есть от двух до четырёх процентов.

На человека это выходило пустяк – а на распределитель, отпускавший в месяц около двух тысяч пудов, выходило пудов шестьдесят.

Шестьдесят пудов муки в двадцатом году стоили на рынке, которого не было и который был, тысяч двести рублей.

Морозов свёл это в записку и подал в июле.

Записку приняли и положили.

Это была восьмая его записка за восемь лет, и Морозов, подавая её, уже знал, что будет.

Он записал в тетради в тот же день, не дожидаясь ответа:

«Восьмая.

Одѣяла – подѣйствовала. Прочія семь легли.

Я нынче подаю ихъ уже не въ надеждѣ, а по порядку: чтобы потомъ было видно, что было извѣстно и когда.

Разница въ томъ, что прежде я писалъ начальству, а нынче пишу въ дѣло».

А в августе убили Стеклова.

Работать пришлось странно.

Первое, что сделал Морозов, – установил порядок для своих людей, и установил его письменно, чего прежде почти не делал.

«По дѣлу о недостачахъ въ 4 и 7 распредѣлителяхъ.

1. Ни одинъ изъ чиновъ отдѣла не задаётъ вопросовъ объ убійствѣ Стеклова А. Р. никому и ни при какихъ обстоятельствахъ.

2. Ежели опрашиваемое лицо само заговоритъ объ убійствѣ – записать дословно и доложить мнѣ, не переспрашивая.

3. О ходѣ нашего производства не сообщать никому, кромѣ начальника милиціи и меня.

4. Всякій листъ производства подписывается тѣмъ, кто его писалъ».

Четвёртый пункт он объяснил отдельно:

– Иван Никитич, ежели через полгода это дело станут разбирать иначе, чем оно было, я хочу, чтобы под всякой бумагой стояло имя того, кто её написал. В том числе моё.

Чрезвычайная комиссия вела своё дело, и вела его так, как в двадцатом году велись такие дела: в первую неделю по нему было взято одиннадцать человек.

Морозов узнал об этом на четвёртый день и переписал имена.

Из одиннадцати он знал троих.

Первый – бывший купец Ефремов, тот самый мукомол, у которого в восемнадцатом грабили по мандату.

Второй – счетовод продотдела, немолодой человек по фамилии Синицын.

А третий был Кулаков.

Пётр Николаевич Кулаков, пятидесяти восьми лет, бывший владелец мельницы, с девятнадцатого года служивший при той же мельнице, ставшей государственной, – техническим консультантом, как это тогда называлось.

Тот самый, который в восемнадцатом году купил донос на Гурьева за четыреста рублей.

Он переписал всех одиннадцать и разобрал их по составу – не потому, что мог что-нибудь сделать, а потому, что за восемь лет привык понимать, с кем имеет дело.

Из одиннадцати: трое служили в самом продотделе; двое – в распределителях; четверо были бывшие – купцы и домовладельцы; и двое не имели к продовольствию никакого отношения вовсе.

Последних двое Морозов отметил особо.

Один был учитель из реального училища, взятый на третий день.

Второй – священник.

Ни тот, ни другой не значились ни в одной бумаге продотдела и, по всей видимости, попали в список по тому же признаку, по какому в восемнадцатом году попадали в другие списки.

Морозов записал это и приписал:

«Два года назадъ по такому же дѣлу я разбиралъ 253 заявленія и выпустилъ 118 человѣкъ.

Нынче я не разбираю ничего, и меня объ этомъ не просятъ.

Разница въ томъ, что тогда меня позвали, а нынче не зовутъ».

Морозов посмотрел на эти три фамилии и понял, что дело будет тяжёлым.

Не оттого, что они были ему дороги.

Оттого, что он про Кулакова знал то, чего не знал никто, – и оттого, что знание это в двадцатом году стоило человеку жизни.

Ему довольно было прийти и сказать одну фразу.

Он не пошёл.

Он записал в тетради вечером:

«Я могу нынче отдать Кулакова.

Онъ мнѣ не милъ. Онъ въ 1918 году купилъ доносъ, и я это доказалъ настолько, насколько могъ, и не написалъ имени, потому что не доказалъ до конца.

Нынѣ довольно было бы сказать.

И вотъ я сижу и повторяю себѣ то, что писалъ два года назадъ: разница между тѣмъ, что я могу доказать, и тѣмъ, что я знаю.

Ежели я нынче переступлю, я переступлю уже навсегда».

Он не пошёл – и, что было труднее, он не пошёл и в обратную сторону.

Он не стал хлопотать за Кулакова.

Он записал и это:

«И защищать его я не стану, ибо не знаю, виновенъ ли онъ въ томъ, въ чёмъ его нынче обвиняютъ.

Мое дѣло – установить, кто убилъ Стеклова.

Ежели убилъ онъ – я это установлю и скажу. Ежели не онъ – установлю и скажу тоже».

Глава 3 (123)

Дело о недостачах Морозов повёл заново и повёл так, как если бы убийства не было вовсе.

Это была не уловка, а метода, и он объяснил её людям в первый же день.

– Иван Никитич, Мария Игнатьевна. Мы ведём дело о недостачах. Не об убийстве.

– А на самом деле? – сказал Шумский.

– И на самом деле, – сказал Морозов. – Я вам объясню, отчего это важно.

Он положил руки на стол.

– Ежели мы станем вести дело об убийстве под видом дела о недостачах, мы будем всякий раз тянуть к убийству и на третьей неделе упустим недостачи. А недостачи – это шестьдесят пудов муки в месяц, снятых с людей, которым выдают по полфунта.

– А убийство?

– А убийство, – сказал Морозов, – либо выйдет из недостач само, либо не выйдет вовсе. Ежели эти два дела связаны, оно выйдет. Ежели не связаны – стало быть, мы искали не там, и хорошо, что не бросили своё.

Он начал с бумаг.

Продовольственный отдел городского совета вёл отчётность по трём книгам: приход со складов, отпуск в распределители и отчёт распределителей.

Все три велись разными людьми, и все три за двадцатый год сходились.

Морозов просидел над ними неделю и на седьмой день понял, почему они сходятся.

Они сходились потому, что третья книга составлялась по второй.

То есть распределитель не отчитывался о том, сколько роздал.

Он отчитывался о том, сколько получил, – и в графе «роздано» ставил ту же цифру.

Проверить это можно было только одним способом: сличить с корешками карточек.

Корешки хранились.

Их сдавали в отдел мешками и держали в подвале – по инструкции, три года.

За один только четвёртый распределитель за июль двадцатого года их было около одиннадцати тысяч.

Корешки эти чуть не пропали, и Морозов после отметил, что дело держалось на случайности в третий раз за восемь лет.

В июне подвал продотдела потребовали освободить под склад, и мешки с корешками велено было вывезти и сжечь как макулатуру.

Их не сожгли по единственной причине: не нашлось подвод.

Они простояли в углу двора под рогожей всё лето, и в августе, когда Морозов о них спросил, ему сказали: да вон лежат, берите.

Он записал в тетради:

«Третій разъ за восемь лѣтъ дѣло раскрыто потому, что бумагу не успѣли уничтожить.

Списокъ судимыхъ въ Ново-Николаевскѣ сожгли, а тюремныя карты нѣтъ.

Архивъ правленія увезли, а журналъ секретной части уцѣлѣлъ.

Нынче не хватило подводъ».

Морозов посмотрел на эти мешки и сделал то, чего за восемь лет не делал ни разу: не стал считать всё.

Он взял выборку.

Он объяснил это Шумскому, которому шёл двадцать третий год и который считал теперь лучше всех в отделе:

– Иван Никитич, одиннадцать тысяч корешков мы будем считать месяц. У нас месяца нет.

– И что?

– Возьмём триста, – сказал Морозов. – Не подряд, а через равные промежутки: всякий тридцать шестой.

– А отчего это годится?

– Оттого, что ежели недодают всем понемногу, то на трёхстах это будет видно так же, как на одиннадцати тысячах, – сказал Морозов. – А ежели не видно на трёхстах, то и на одиннадцати тысячах дело не в том.

Они считали три дня.

Считали втроём: Морозов, Шумский и Мария Игнатьевна.

Работа была та, которую Морозов в прежней жизни назвал бы машинной и которую здесь делали руками восьмой год: выписать фамилию с корешка, найти её в отчёте, отметить.

На второй день Шумский спросил то, о чём Морозов думал восемь лет.

– Александр Петрович, а бывает, что такое считают не люди?

Морозов посмотрел на него.

– Бывает, – сказал он.

– Где?

– Нигде пока, – сказал Морозов. – А будет.

– Отчего вы так полагаете?

– Оттого, что всякая работа, которую человек делает без размышления, рано или поздно достаётся машине, – сказал он. – Иван Никитич, в этом мешке одиннадцать тысяч бумажек, и всё, что мы с ними делаем, – сличаем два столбца. Тут нечего думать.

Шумский помолчал.

– Жалко, – сказал он. – Ежели машина, то что же нам останется?

– Нам останется то, чего машина не сделает, – сказал Морозов. – Догадаться, что считать надо корешки, а не отчёт.

Триста корешков против трёхсот записей в отчёте.

Расхождение вышло – и вышло не там, где Морозов ждал.

Он ждал недовеса.

Он весь июнь исходил из того, что в распределителе обвешивают, и первые три дня счёта искал именно это: сличал вес, проставленный в корешке, с весом в отчёте.

Сходилось всё.

И на третий день он остановился и записал в тетради строку, которую после показывал Шумскому:

«Я три дня провѣрялъ то, что самъ же и предположилъ въ іюнѣ, и не нашёлъ.

Обыкновенный слѣдователь на моёмъ мѣстѣ рѣшилъ бы, что провѣрка сдѣлана худо, и сталъ бы провѣрять вторично.

А надлежитъ иное: разъ не нашёлъ – стало быть, крадутъ не такъ».

По весу расхождения не было вовсе: в бумагах значилось ровно столько, сколько выдано.

А в тридцати одном случае из трёхсот корешок был, а человека не было.

То есть карточка на такого-то числилась, паёк по ней выписывался, а сам такой-то в городе не проживал.

Прежде проверки он сделал то, что за восемь лет вошло в порядок: проверил себя.

Триста корешков – это выборка, и всякая выборка может обмануть.

Он взял ещё сто, уже подряд, из середины мешка, и посчитал отдельно.

Вышло семь на сотню – та же пропорция.

После этого он взял сто из другого распределителя, седьмого.

Там вышло четыре на сотню.

А в третьем, шестом, на который жалоб не поступало вовсе, – ни одного.

Морозов записал все три цифры и подчеркнул третью.

«Въ шестомъ распредѣлителѣ выдуманныхъ нѣтъ.

Стало быть, дѣло не въ общемъ безпорядкѣ учёта, какъ мнѣ возразятъ первымъ дѣломъ, а въ двухъ опредѣлённыхъ мѣстахъ».

Морозов проверил эти тридцать один по адресному столу.

Четверо умерли зимой и с учёта не сняты.

Семеро выбыли из города.

А двадцать не значились нигде и никогда: ни в домовых книгах, ни в списках, ни в адресном столе.

Их не было.

– Мёртвые души, – сказал Шумский.

– Мёртвые души, – согласился Морозов. – И, Иван Никитич, обратите внимание на пропорцию: двадцать выдуманных на триста настоящих.

Он посчитал вслух.

– Семь на сотню. При одиннадцати тысячах корешков это семьсот семьдесят выдуманных едоков в одном распределителе.

– За месяц?

– За месяц, – сказал Морозов. – По полфунта в день на едока – это около трёхсот пудов.

Двадцать выдуманных Морозов проверил не только по адресному столу.

Он сделал то, что в двадцатом году было проще всего и о чём никто не подумал: пошёл по адресам.

Все двадцать значились проживающими в трёх домах Закаменской части.

Он обошёл эти три дома за день, вместе с Марией Игнатьевной, и опросил жильцов.

Итог был такой.

В первом доме о четверых из семи не слыхали вовсе.

Во втором – то же самое.

А в третьем случилось то, ради чего он и пошёл сам.

Хозяйка дома, женщина лет шестидесяти, выслушала шесть фамилий и на четвёртой сказала:

– Это чья же такая? Это ж моей покойной сестры девичья.

– Как это?

– А так, – сказала она. – Пелагея Гурьянова Рыкова. Она в четырнадцатом померла. А в списке-то откуда?

Морозов записал и после установил: женщина эта в феврале двадцатого года подавала в домовый комитет заявление о вселении к ней жильцов и перечисляла в нём родню – в том числе покойную сестру, «на случай ежели приедет».

Из этого заявления фамилия и попала в реестр.

То есть выдумывали не с потолка.

Брали из настоящих бумаг настоящие имена – тех, кого нет.

Дальше пошло быстро, и пошло не туда, куда он рассчитывал.

Он взялся устанавливать, кто выписывал карточки.

Порядок был такой: карточки выдавались домовыми комитетами по спискам жильцов, списки сдавались в продотдел, и там их сводили в общий реестр.

Двадцать выдуманных едоков по четвёртому распределителю проходили по трём домовым комитетам.

Морозов поднял списки этих трёх комитетов и сличил почерки.

Все три были переписаны набело в продотделе – то есть в комитете писали своё, а в отделе сводили в общий реестр, и вот в этот-то реестр выдуманные и попадали.

Переписывал один человек.

Счетовод Синицын, Порфирий Матвеевич, пятидесяти шести лет.

Тот самый, которого взяли по делу об убийстве во второй день.

Морозов положил перо и посидел.

Он проверил и очевидное возражение – то, которое ему предъявят первым.

Что выдуманные едоки могли попасть в реестр по ошибке.

Он проверил это тем же способом, каким проверял всё: посмотрел, как ошибка выглядит.

Ошибка в списках бывает трёх родов: одно имя записано дважды, имя записано неверно и имя записано с неверным адресом.

Все три оставляют след: в реестре есть похожая запись, которую можно найти.

Здесь следа не было.

Двадцать имён стояли по одному разу, с точными адресами и без двойников.

Морозов записал: «Сіе не ошибка. Ошибка оставляетъ близнеца, а тутъ близнецовъ нѣтъ».

За семь с половиной лет он попадал в такое положение дважды и оба раза скверно.

Человек, который был ему нужен как свидетель по его делу, сидел у чрезвычайной комиссии по их делу.

И спросить его было нельзя.

Он пошёл к Пантелееву и изложил.

И прежде того сделал то, что за восемь лет стало у него обязательным: написал, чего просит и зачем, на одном листе.

Он выучил это на второй год: начальник, которому излагают устно, слышит просьбу; начальник, которому подают лист, видит основание.

В листе стояло:

«Прошу ходатайствовать о допросѣ Синицына П. М. по производству о недостачахъ.

Основаніе: онъ единственное лицо, переписывавшее реестръ, и безъ его показаній нельзя установить, кто вносилъ вымышленныхъ едоковъ.

Обязуюсь: вопросовъ объ убійствѣ не задавать, допросъ вести при ихъ представителѣ, протоколъ представить имъ въ копіи».

Последний пункт Морозов дописал последним и полагал его решающим.

– Матвей Тимофеевич. Мне нужен Синицын.

– Он у них.

– Знаю. Мне нужен допрос по моему делу – о недостачах. Час, при их человеке, с протоколом.

Пантелеев поморщился.

– Александр Петрович, вы соображаете, о чём просите?

– Соображаю, – сказал Морозов. – И скажу, отчего прошу. Ежели я до него не доберусь, я не установлю, кто за ним стоял. А ежели не установлю, то через полгода у нас в городе будет то же самое, только в другом распределителе.

Ходили за этим четыре дня.

И четыре дня Морозов прожил в том положении, которое за восемь лет знал наизусть и от которого не научился спать.

Он знал, что человек сидит четырнадцатый день.

Он знал, что того спрашивают о заговоре, которого нет, и что всякий день такого допроса ломает человека вернее, чем побои.

И он знал, что сам не может ни ускорить, ни помочь.

Он записал в тетради на третий день:

«Я четыре дня жду бумаги. Синицынъ четыре дня сидитъ.

За восемь лѣтъ я выучилъ, что въ нашемъ дѣлѣ время идётъ двояко: для того, кто ищетъ, – днями, а для того, кто сидитъ, – часами.

И что всякій разъ, когда я объ этомъ забываю, я работаю хуже».

Дали час.

Допрос состоялся двадцать шестого августа, в помещении комиссии, при двоих: их следователе и Шумском, который вёл протокол.

Синицына привели.

Это был человек пятидесяти шести лет, худой, в пенсне на шнурке, и за две недели под стражей он стал похож на старика.

Морозов не стал спрашивать об убийстве.

Он выложил перед ним триста корешков, отчёт и списки трёх домовых комитетов.

И задал первый вопрос:

– Порфирий Матвеевич. Вы переписывали эти списки?

Синицын посмотрел на бумаги.

– Я, – сказал он.

– И вносили этих двадцать?

Счетовод молчал долго – минуты две.

А после сказал то, чего Морозов не ожидал и что переменило всё дело.

– Вносил, – сказал он. – И, ежели угодно, могу назвать ещё сто девяносто.