Текст книги ""Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ)"

Автор книги: Елена Литвиненко

Соавторы: Катерина Цвик,Лия Новикова,Александр Фрост,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 252 (всего у книги 309 страниц)

Александр Фрост
Последняя неделя. Мороз идёт по следу книга 10

Глава 1 (46)

Второго января, вернувшись домой в десятом часу, Морозов понял, что у него были гости.

Январь начался у него со сдачи дел.

Двадцатого числа надлежало быть в Москве; стало быть, до пятнадцатого следовало передать всё, что оставалось, и подписать всё, что накопилось. Дела эти были уже не его: за декабрь Вельяминов раздал их по другим столам, оставив ему одно – производство по Дементьеву, которое Морозов дописывал сам, потому что передать его было нельзя никому.

Фельдшер сидел в предварительном заключении, давал показания охотно и подписывал всё, что писали. Прокурорский надзор, получив двадцать шесть листов, поначалу не поверил и прислал товарища прокурора допросить обвиняемого лично; тот вернулся озадаченный и распорядился выделить в отдельные производства ещё три эпизода.

Обвинительный акт готовился по двум смертям – Пыжова и чиновника Морозова, – и по обеим Дементьев сознался письменно.

О второй из них Морозов писал сам, своей рукой, о себе, в третьем лице, и в этом было нечто такое, чего он никому не смог бы объяснить.

Кроме дел, у него оставалось четырнадцать дней и список того, что следовало сделать перед отъездом. Список был короткий и весь состоял из людей.

И вот второго января, в десятом часу вечера, он поднялся к себе – и понял это на площадке, ещё не отпирая двери, по мелочи, которую сам же завёл в мае: тонкая нитка, приклеенная хлебным мякишем поперёк дверной щели у нижней петли, лежала оборванной.

Он постоял, прислушался, отпер и вошёл, держа правую руку в кармане пальто.

В комнате никого не было.

И в комнате, если смотреть обыкновенным глазом, ничего не изменилось.

Морозов зажёг лампу и обошёл её по кругу, как обходил за год сотню чужих комнат.

Кровать заправлена, как он оставил. Книги на полке стоят ровно – но третий том снизу выдвинут на четверть вершка. Чемодан под кроватью задвинут глубже обычного: он ставил его так, чтобы угол выходил на щербину в половице, а теперь угол стоял за щербиной. Стопка бумаг на столе сложена аккуратно, но верхний лист лежал теперь надписью вниз.

Работали чисто, но работали не сыщики. Сыщик после себя оставляет либо разгром, либо идеальный порядок, а этот старался вернуть всё на место и в трёх местах ошибся.

Морозов присел у двери и осмотрел замок.

Царапин на личинке было довольно, и все свежие: работали отмычкой, не ключом, и работали не первым сортом – человек умелый оставляет два-три следа, а тут их было с десяток. Значит, лез не Кондрат: тот, по словам Дементьева, входил в запертое, как в своё.

Он посмотрел пол. Вода с сапог не натекла – стало быть, обувь вытирали на площадке, а на площадке снегу нет: значит, гость пришёл не с улицы прямо, а посидел где-то в доме, обсох. У дворника? У соседей?

Он вышел и спустился к дворнику.

Дворник Игнат, за год привыкший к жильцу из сыскного и не удивлявшийся уже ничему, показал: днём приходил слесарь, от домовладельца, чинить замок в третьем этаже, у генеральши. Пробыл часа полтора. Молодой, рябоватый, с сумкой.

– От какого домовладельца?

– От нашего, известно.

– Игнат, а генеральша тебе про замок говорила?

Дворник почесал в затылке.

– Не говорила, – признался он. – Он сам сказал.

Ящик стола был заперт, как и утром.

Морозов отпер его и посмотрел.

Тетрадь лежала. Обе пуговицы лежали. Тряпица лежала, и в тряпице – медная застёжка с оленьей мордой.

Он взял её в руки и вышел на середину комнаты.

Ничего не тронуто. Ничего не взято. Замок цел – стало быть, отпирали отмычкой и заперли обратно.

Человек, входивший сюда сегодня, отпер ящик, увидел вещь, ради которой в этом городе за год убили четверых, – и не взял её.

Морозов постоял, погасил лампу и в темноте посмотрел на застёжку.

Она светилась, как всегда.

– Стало быть, ты приходил не за ней, – сказал он вслух. – Ты приходил посмотреть, есть ли она.

Утром третьего числа он доложил об этом Вельяминову.

Начальник отделения выслушал, снял очки и потёр глаза – жест, который за год Морозов выучил и по которому знал: сейчас будет плохое.

– Александр Петрович, – сказал Вельяминов. – Садитесь. Я вам обязан сообщить, и лучше вам услышать это от меня.

Он придвинул бумагу.

– Вчера, вторым числом, по департаменту назначена ревизия вещественных доказательств по всем производствам сыскного отделения за тринадцатый год. Полная, поимённая, с проверкой описей.

Морозов взял бумагу и прочёл.

Читал он её долго – не оттого, что она была длинной, а оттого, что ему нужно было время.

Ревизия назначалась «в порядке общего надзора», сроком с седьмого января, комиссия из трёх лиц. Проверке подлежали все предметы, приобщённые к делам, с обязательным сличением по описям и с составлением акта по каждому производству, где обнаружится расхождение.

За тринадцатый год через стол Морозова прошло семь дел. По шести из них вещественные доказательства лежали в шкафу отделения, опечатанные, в полном комплекте.

По седьмому – по делу об угаре на Слоновой улице – один предмет лежал в ящике его письменного стола на Свечном переулке, в тряпице, в трёх верстах отсюда.

Он положил бумагу.

– Ваше превосходительство. Это назначено случайно?

– За двадцать два года службы, – сказал Вельяминов, – я видел общую ревизию вещественных доказательств трижды. Всякий раз она назначалась не случайно. – Он посмотрел прямо. – Морозов, я вас спрошу один раз, и вы ответьте мне правду, потому что я обязан знать, что защищаю. У вас в описях всё в порядке?

Морозов молчал ровно две секунды.

Врать не имело смысла: ревизия установила бы всё через четыре дня. Сказать правду означало поставить начальника отделения перед необходимостью либо доложить, либо стать соучастником.

– Нет, – сказал он.

Вельяминов очень медленно откинулся на спинку.

– Что?

– По делу об угаре на Слоновой к производству приобщён предмет: застёжка медная, литая, длиною три вершка. По моему рапорту от апреля месяца предмет оставлен на хранении при отделении ввиду возможной связи с иными делами. Рапорт вами утверждён.

– И?

– И предмет находится не при отделении, – сказал Морозов. – Он находится у меня дома. Пятый месяц.

В кабинете стало очень тихо.

– Вы понимаете, – сказал наконец Вельяминов совершенно ровным голосом, – что вы мне сейчас сказали?

– Понимаю. Присвоение вещественного доказательства чиновником, ведущим дело. Статья известная: удаление от должности, суд, лишение прав состояния.

– И вы понимаете, что я обязан сегодня же вас отстранить и назначить дознание?

– Понимаю, – сказал Морозов. – И прошу вас этого не делать до седьмого числа.

Вельяминов встал и прошёлся по кабинету.

Он ходил из угла в угол минуты три, и Морозов не мешал: он знал, что человек сейчас взвешивает не служебное, а гораздо более тяжёлое.

– Зачем вы её взяли? – спросил начальник отделения, остановившись.

И вот тут Морозов сказал правду – впервые за год сказал её вслух другому человеку в этом городе, кроме Свищова.

– Оттого, что я её вижу, – сказал он. – В темноте она светится, ваше превосходительство. Зелёным, ровно, изнутри. Я это вижу с первого дня в этом городе, и, кроме меня, этого не видит никто в отделении. Ольга Дмитриевна Верейская видела и убита. Переплётчик Лунёв видел и увезён. Инженер Нартов, отец покойного, видел и умер. Я взял её домой, потому что мне нужно было держать при себе доказательство, что я не сумасшедший.

Вельяминов смотрел на него долго.

– Аполлинарий Львович писал мне про вас рапорт, – сказал он наконец. – В мае. Семь случаев с числами: остановился, посмотрел в угол, ответил «контузия».

– Так точно.

– Я его положил в ящик и не дал ходу.

– Знаю. Благодарю вас.

– Не благодарите. – Вельяминов вернулся к столу и сел. – Морозов, вы мне сейчас предлагаете поверить в светящиеся предметы. В моём возрасте и в моей должности.

– Я вам ничего не предлагаю, – сказал Морозов. – Вы спросили, зачем я взял. Я ответил честно. Вы вправе счесть это бредом – тогда назначайте дознание сегодня, и я не скажу ни слова против.

Вельяминов молчал.

– Знаете, что самое скверное? – сказал он вдруг. – Я вам верю. Не в свечение, помилуй бог. Я верю, что вы это видите. Мне за двадцать два года попадались люди, которые видели чертей, и попадались люди, которые врали, будто видят. Разница между ними видна в первую минуту, и вы не из вторых. – Он потёр лицо. – И вот теперь я, начальник отделения, сижу и соображаю, что с этим делать по службе. А по службе, Александр Петрович, делать с этим нечего. У меня нет графы.

– Знаю.

– Ежели вы это скажете на дознании, вас через месяц освидетельствуют и уволят по болезни. Ежели не скажете – вас осудят за присвоение. – Вельяминов посмотрел на него. – Оттого я вам и говорю: молчите. Что бы ни спрашивали – молчите об этом. Пусть будет присвоение, за него дают меньше.

– Дайте мне четыре дня, – сказал Морозов.

– Что вы успеете за четыре дня?

– Вернуть предмет в шкаф, – сказал Морозов, – я могу за час, и тогда ревизия ничего не найдёт. Но я этого не сделаю.

– Отчего?!

– Оттого, что ревизия назначена не ради описей, – сказал Морозов. – Она назначена ради этой застёжки, ваше превосходительство. Кто-то знает, что она у меня дома. Вчера в мою комнату входили, отперли ящик, посмотрели и ушли, ничего не взяв, – а на другой день по департаменту вышла ревизия. Это, простите, не совпадение. Это исполнено по порядку: сперва проверили, что улика на месте, потом назначили того, кто её найдёт.

Вельяминов сидел неподвижно.

– И вы полагаете, что если вы её вернёте...

– То найдётся другое, – сказал Морозов. – Мне подложат деньги, или письмо, или ещё что-нибудь. Ваше превосходительство, я год ловил людей, которым подкладывали виноватых. Я знаю, как это делается, изнутри. Тот, кто это затеял, не остановится на одной попытке. Оттого я и прошу четыре дня: не на то, чтобы спрятать концы, а на то, чтобы понять, кто это делает и зачем.

Начальник отделения долго молчал.

– Четыре дня, – сказал он наконец. – До седьмого. Седьмого утром ревизия войдёт в отделение, и я буду обязан вести её честно. И, Морозов, – он поднял палец, – предмет всё-таки верните. Не ради описи. Ради того, чтобы у вас дома не нашли того, чего там быть не должно, когда к вам придут с обыском. А к вам придут.

Морозов вышел из кабинета и в коридоре наткнулся на Бекетова.

Прежде того, впрочем, он сделал то, что велел Вельяминов, и сделал немедля: съездил домой, взял тряпицу и привёз застёжку в отделение.

Сдавал он её при двух свидетелях – писаре и дежурном чиновнике, – и составил при этом рапорт, в котором изложил всё как было: что предмет по его рапорту от апреля был оставлен на хранении при отделении; что фактически хранился у него; что ныне сдаётся в шкаф вещественных доказательств, о чём и доносит.

Это был скверный документ. Он превращал возможное обвинение в присвоении из спорного в доказанное собственной рукой.

Но он же превращал его из тайного в явное, а Морозов за тридцать лет службы усвоил одно: обвинение, о котором ты доложил сам, весит вчетверо меньше того, которое нашли.

Писарь, принимая рапорт, посмотрел на него испуганно.

– Пишите, пишите, – сказал Морозов. – И число ставьте нынешнее, третье января.

Он положил застёжку на поднос в шкафу – рядом с той самой бляшкой, изъятой в декабре двенадцатого года у скупщика и пролежавшей здесь весь год под биркой, – и запер дверцу.

Две вещи из сорока восьми, лежащие вместе, в казённом шкафу, за печатью сыскного отделения.

«Порознь они делают то, что вы видели, – сказал ему человек в перчатках на веранде в Удельной. – Вместе они не делают ничего».

Морозов постоял, глядя на запертую дверцу, и подумал, что впервые за год сделал ровно то, чего от него хотел Иван Иванович.

А в коридоре его ждал Бекетов – бледный, с бумагой в руках.

– Александр Петрович. Меня назначили в комиссию по ревизии.

– Поздравляю.

– Вы не понимаете, – сказал Бекетов тихо. – Меня назначили третьим членом. От отделения. То есть проверять ваши описи буду я.

Морозов посмотрел на него.

– Аполлинарий Львович, – сказал он. – А кто назначал состав?

– Департамент.

– А кто именно?

Бекетов заглянул в бумагу.

– Подписано за директора, – сказал он. – Резолюция статского советника Гельмерсена.

Морозов взял бумагу и прочёл резолюцию сам.

Она была в одну строку, писанная знакомым ровным почерком чиновника, который два месяца назад сказал ему: врать не стану, а недоговаривать буду.

«Согласенъ. Въ составъ комиссіи включить чиновника означеннаго отдѣленія».

– И вот что ещё, – прибавил Бекетов. – Я нынче утром, до вас, ходил в шкаф сличать по трём делам. Опись за тринадцатый год я знаю наизусть, я её сам переписывал. И, Александр Петрович... по угарному делу застёжка в шкафу есть.

– Есть, – сказал Морозов. – Я её сдал полчаса назад, при двух свидетелях, с рапортом.

Бекетов помолчал.

– Стало быть, до третьего января её там не было.

– Не было.

– И вы мне это говорите сами.

– Говорю сами, – сказал Морозов. – Оттого, что вы бы это установили и без меня, а я предпочитаю, чтобы в вашем акте стояло не «обнаружено расхождение», а «расхождение устранено чиновником добровольно, с рапортом».

– Это, – медленно сказал Аполлинарий Львович, – почти одно и то же.

– Почти, – согласился Морозов. – Но в судебной палате из этого «почти» вырастает года три разницы.

Он вернул бумагу.

– И, Аполлинарий Львович. Вы понимаете, что вас поставили в положение отвратительное.

– Понимаю, – сказал Бекетов. – Я обязан проверить ваши описи и, ежели найду расхождение, составить акт. И акт этот подпишу я. Не департамент, не комиссия – я, потому что я третий член от отделения.

– И вы его подпишете.

– Подпишу, – сказал Бекетов и посмотрел ему в глаза. – Александр Петрович, я вам врать не стану: если найду – подпишу. Оттого я вам сейчас и говорю об этом в коридоре, а не молчу до седьмого.

– Благодарю, – сказал Морозов, и это была правда.

Он вернулся к себе за стол, сел и просидел без движения минут десять, разбирая по частям то, что узнал за час.

Первое: в его комнате были и застёжку видели.

Второе: назавтра назначена ревизия, и назначил её состав человек, которому Морозов сам, добровольно, в ноябре подал двенадцать листов доклада о своих встречах с Иваном Ивановичем.

Третье: в комиссию поставлен единственный человек в отделении, который полгода вёл счёт его странностям, – и поставлен так, что его порядочность работает против Морозова вернее всякой подлости.

И четвёртое, самое неприятное.

Всё это было устроено с тем же почерком, который он изучил за год до последней чёрточки: не бить, а подвести; не приказывать, а поставить человека в положение, где он сам сделает нужное.

Так работал Иван Иванович.

Только Иван Иванович не пишет резолюций на бумагах департамента полиции.

Глава 2 (47)

Слесаря искали Дроботов и Свешников – вместе, что само по себе было зрелищем: старый надзиратель в шинели горбом и жандармский ротмистр, стриженный под гребёнку, ходили по Свечному и Николаевской, расспрашивая дворников.

Нашли за сутки, и нашли не слесаря, а его отсутствие.

Дроботов вёл этот обход по своей методе: не спрашивал «не видали ли такого-то», а заходил к дворникам и заводил разговор о том, как нынче воруют и как в позапрошлом годе у Пяти углов обнесли целую квартиру. Дворники, разогревшись, сами вспоминали, кто у них на неделе ходил чужой.

Свешников, наблюдавший это, сказал после:

– Кузьма Игнатьевич, у нас в корпусе за такой опрос дают выговор. Он не оформлен.

– А у нас, ваше благородие, за оформленный опрос дворники запираются и молчат, – сказал Дроботов. – Оформленный-то опрос человека пугает: он думает, его самого подозревают. А так – поговорили, и он тебе всё выложил.

– И как это заносить в дело?

– А никак, – сказал надзиратель. – В дело заносится то, что мы после нашли.

Домовладелец слесаря не посылал. Замка у генеральши во втором этаже никто не чинил, и генеральша, допрошенная лично, показала, что замок у неё исправен третий год и что никакого мастера она в глаза не видела.

Стало быть, человек с сумкой пришёл, назвался, посидел в тепле, дождался, пока жильцы разойдутся, поднялся в четвёртый этаж, отпер отмычкой чужую комнату, осмотрел её, отпер ящик стола, поглядел на застёжку и ушёл, ничего не взяв.

– Молодой, рябоватый, с сумкой, – перечислял Свешников. – Александр Петрович, это описание годится на четверть Петербурга.

– На четверть Петербурга, – согласился Морозов. – Но не на четверть тех, кто умеет отпирать врезные замки отмычкой и делает это скверно.

– Скверно?

– Царапин десяток, – сказал Морозов. – Кондрат, судя по описанию Дементьева, работал бы чище. Этот учился недавно.

Дроботов почесал ус.

– Стало быть, наняли, – сказал он. – Как мальчишек, как трубочиста. Дали три рубля и сказали: поди, погляди, лежит ли в столе такая-то штука, и не бери.

– Именно, – сказал Морозов. – И вот на этом, Кузьма Игнатьевич, мы его и возьмём. Потому что нанятый за три рубля не знает, зачем его послали, – а стало быть, и не боится.

Второе случилось четвёртого января, и случилось хуже первого.

Утром этого дня Морозов заходил к Стеше – тот самый раз, о котором обещал: не по делу.

Он просидел у неё час, и час этот вышел странный. Говорили о пустяках: о том, что цены на дрова поднялись, что у постоялицы в третьем номере родился мальчик, что зима нынче сырая. Про Москву не говорили вовсе.

Уже надевая пальто, он сказал:

– Стеша. Ко мне позавчера в комнату лазили.

Она обернулась от самовара.

– Взяли что?

– Ничего. Посмотрели и ушли.

– Стало быть, скоро придут за самим, – спокойно сказала она и вытерла руки. – Александр Петрович. Я тебе двух парней дам. Мои, надёжные, из бывших грузчиков. Пусть у тебя во дворе постоят ночь-другую.

– Не надо.

– Надо.

– Стеша, – сказал он. – Если у чиновника сыскной полиции во дворе стоят твои люди, то через неделю об этом будет знать весь Петербург, и в моём деле появится ещё одна строчка: поддерживает связь с содержательницей меблированных комнат. Она там уже есть, эта строчка. Мне вторую не нужно.

Стеша посмотрела на него долгим взглядом.

– Дурак ты, – сказала она без злости. – Ну, как знаешь.

В четвёртом часу пополудни в отделение явился швейцар из дома на Свечном – не дворник Игнат, а швейцар, служивший в соседнем подъезде, – и спросил чиновника Морозова.

Он мялся, вертел шапку и наконец выговорил:

– Ваше высокоблагородие, тут вам письмо оставили. И велено передать в собственные руки.

– Кто велел?

– Господин один. Незнакомый.

Конверт был обыкновенный, дешёвый, и адреса на нём не было – только фамилия.

Морозов вскрыл его при Свешникове, и это оказалось единственным правильным поступком за весь день.

Внутри лежали деньги.

Три сотенные бумажки и записка, писанная печатными буквами, кривовато, чтобы не узнать руки:

«Александръ Петровичъ, за декабрь, какъ условлено. Осталное къ 20-му. Молчите и всё будетъ хорошо».

Свешников очень медленно выдохнул.

– Не трогайте, – сказал Морозов. – Держите за угол. Свидетеля не отпускать. – Он обернулся к швейцару: – Голубчик, стой, где стоишь, и никуда не уходи. Ты сейчас важнее меня.

Через двадцать минут в кабинете Вельяминова лежали на столе: конверт, три сотенных, записка и швейцар, дававший показания дрожащим голосом.

– Господин был не старый, – говорил швейцар. – В пальто. Дал полтинник и сказал: передай в собственные руки чиновнику из четвёртого этажа соседнего дома, а мне-де недосуг.

– Лицо?

– Так темно уж было...

– Рябой? – спросил Свешников.

Швейцар подумал.

– Рябоват, – сказал он. – Пожалуй, что и рябоват.

Вельяминов сидел, глядя на три сотенные бумажки, разложенные на его столе, и на лице у него было выражение человека, который присутствует при том, чего двадцать два года старался не видеть.

Морозов тут же, при нём, написал третий за три дня рапорт: о получении конверта, о его содержимом, о свидетеле и о том, что деньги сдаются в отделение.

Он писал их с тем же чувством, с каким солдат окапывается под огнём: не потому, что окоп спасёт, а потому, что иного средства нет. За три дня он подал бумагу о застёжке, бумагу о взломе своей квартиры и бумагу о деньгах, и все три были против него – и все три были поданы им самим, вперёд других, с числами и свидетелями.

– Вы понимаете, – сказал Вельяминов, дочитав, – что ежели это дойдёт до суда, защитник ваш будет строить всё на этих трёх бумагах?

– Понимаю. И на том, что я год не взял ни одного невиновного.

– Это в суде не довод.

– Это единственный довод, который у меня есть, – сказал Морозов.

– Триста рублей, – сказал Вельяминов, глядя на бумажки. – Записка о том, что остальное к двадцатому. И это – на другой день после того, как назначена ревизия, и за три дня до её начала.

– Так точно, – сказал Морозов.

– И ежели бы вы это письмо не показали, а сунули в карман...

– То седьмого числа у меня дома при обыске нашли бы триста рублей, записку и, надо думать, ещё что-нибудь, чего я не находил, – сказал Морозов. – И тогда это было бы уже не присвоение застёжки, ваше превосходительство. Это было бы получение денег от преступной организации чиновником, ведущим по ней дело.

Вельяминов молчал.

– Александр Петрович, – сказал он наконец. – Я двадцать два года служу. Я видел, как людей топят по службе. Это делается иначе: пишут бумаги, собирают жалобы, ждут ошибки. То, что я вижу здесь, – это не служебное. Это уголовное, и уголовное с размахом.

– И с расчётом, – сказал Морозов. – Заметьте: посылают дважды, и оба раза так, чтобы я узнал. Нитку на двери я поставил сам и обнаружил бы её оборванной в любом случае, но человек, лезущий в чужую комнату тайно, не оставляет за собой три переставленные вещи. А письмо и вовсе передано через швейцара средь бела дня.

– Хотят, чтобы вы знали.

– Хотят, чтобы я испугался, – сказал Морозов. – И побежал. Либо к застёжке – прятать, либо к деньгам – брать, либо из города.

Вечером они разбирали это втроём – Морозов, Свешников и Дроботов, – в пустой комнате стола, при двух лампах, и разбирали единственный вопрос: кому это нужно.

Версий вышло четыре.

Первая: Иван Иванович. Против неё говорило всё. Он сдал Морозову собственного фельдшера в декабре, добровольно и с письмом; он девять месяцев справлялся о его здоровье; он ни разу за год не тронул ни его, ни его людей. И, главное, почерк был не тот: этот человек не подбрасывает трёхсот рублей в конверте с печатными буквами – он покупает перевод в столицу и приготавливает комнату.

Вторая: лондонская сторона. Фирма ликвидирована, старший Ратке умер, младший в Париже, Гладков сидит. Оставались трое служащих, ни один из которых, по справкам департамента, не имел ни средств, ни ума на такую комбинацию.

Третья: свои. Кто-то в отделении или в департаменте, кому Морозов помешал. Против этой версии говорило одно: свои так не делают. Свои пишут бумаги, а бумага против Морозова уже была написана и лежала у Гельмерсена.

И четвёртая, к которой Морозов пришёл первым и от которой ему стало холодно.

– Это Кондрат, – сказал он. – Сам по себе.

– С чего вы взяли? – спросил Свешников.

– С того, что он отставлен, – сказал Морозов. – Его выгнали в феврале, после Верейской. Год он живёт без хозяина и без жалованья, и всё, что он умеет, – это входить в чужие комнаты и делать то, что велят. А теперь ему никто ничего не велит. – Он побарабанил пальцами по столу. – Дементьев, оказавшись в том же положении, продал тетрадь и собирался бежать. А этот, я думаю, решил вернуться. Ему нужно, чтобы хозяин снова взял его к себе. И он придумал, чем услужить.

– Убрать вас?

– Убрать меня, – сказал Морозов. – Причём убрать не ножом. Он год смотрел, как хозяин работает: не бей, а поставь человека в положение. Вот он и ставит – как умеет. Как понял.

Дроботов крякнул.

– Подражает, – сказал он. – Ей-богу, ваше высокоблагородие, я такое видал у воров: пойдёт мелкий за большим повторять – и всё делает вроде так, да с грубинкой. Оттого и попадается.

– Оттого и попадётся, – сказал Морозов.

Он оказался прав в третьем.

Пятого января, к вечеру, к нему на Свечной пришёл человек.

Морозов был дома – он нарочно сидел дома эти вечера, потому что понимал: раз к нему ходят, надо быть на месте, – и, услышав стук, взял со стола лампу и отпер левой рукой.

На площадке стоял молодой человек лет двадцати пяти, рябоватый, в пальто с чужого плеча, и лицо у него было такое, какое бывает у людей, решившихся на что-то за минуту до того, как передумать.

– Вы Морозов? – спросил он.

– Я.

– Мне велено вам сказать, – выговорил молодой человек. – Велено сказать вот что: уезжайте нынче. Не двадцатого, а нынче. Билет вам будет и подорожная будет. А ежели останетесь до седьмого – сядете, и не за застёжку.

Морозов посмотрел на него.

– Заходи, – сказал он.

– Не пойду.

– Заходи, – повторил Морозов тем самым голосом, от которого за год поплыли шестеро. – Тебе на площадке холодно, а мне надо посмотреть на твои руки.

Молодой человек постоял и вошёл.

Он сидел на стуле – на том самом, опрокинутом год назад, – и держал руки на коленях, и Морозов, поставив лампу, посмотрел на его пальцы: ободранные костяшки, царапины, мозоли не рабочие, а свежие, от инструмента.

– Ты замок мне ковырял.

– Я, – сказал парень.

– Как звать?

– Пахом.

– Кто послал?

– Не знаю, – сказал Пахом, и Морозов, всю жизнь слушавший это слово, услышал, что на сей раз оно правда. – Ей-богу не знаю. Ко мне человек подошёл на бирже, у Пяти углов. Дал три рубля: поди, отопри, погляди, лежит ли в столе тряпица, а в тряпице медяшка, – и обратно запри. Я пошёл.

– А письмо?

– И письмо от него же. Полтинник.

– А нынче?

Пахом облизнул губы.

– А нынче он мне дал пять, – сказал он, – и велел сказать вам про седьмое. И, ваше высокоблагородие... – Он вдруг заговорил быстро, зачастил: – Я потому и пришёл сам-то, а не крикнул через дверь. Я подумал: три раза посылают, и всё к одному человеку, и человек – из сыскного. Тут либо меня после порешат, либо посадят. Я лучше сам приду.

– Умно, – сказал Морозов. – А теперь опиши того, кто посылал.

– А вы меня не посадите? – спросил Пахом.

– Посажу, – сказал Морозов. – На двое суток, у себя в отделении, под замок и с харчами. Не за вину, а чтоб ты до завтрашнего вечера дожил. Ты, братец, нынче единственный человек в Петербурге, который его в лицо видел и может показать.

Парень подумал и кивнул – с облегчением, которое было заметнее любого испуга.

И Пахом описал.

Роста высокого, плечист. Лет сорока. Волосы тёмные, стрижен коротко. Одет как мастеровой в праздник: пиджак, картуз. Курит. Молчит.

Говорит мало и коротко: «поди», «погляди», «скажи так-то».

Лицо – Пахом задумался и сказал именно то, что Морозов ждал: лицо обыкновенное, а вспомнить нечего.

– Он не назывался?

– Нет.

– Ты его прежде видал?

– Не видал.

– А после – увидишь?

Пахом подумал.

– Завтра, – сказал он. – Он велел прийти завтра в семь, к чайной у Обводного, доложить, что я вам передал.

Морозов посмотрел на Свешникова, который сидел в углу с той минуты, как парень вошёл, и молчал, как умеют молчать только жандармы.

– Лавр Никитич, – сказал Морозов. – Мне нужны ваши люди. Завтра, к шести, у чайной на Обводном.

– Будут, – сказал ротмистр. – Александр Петрович, а ежели это тот самый Кондрат?

– Это он и есть, – сказал Морозов. – Приметы Дементьева, слово в слово.

Свешников встал.

– Тогда я вам скажу одно, – проговорил он, – и не как приставленный, а как человек, которому вы за два месяца сделались... – он поискал слово и не нашёл, – словом, скажу. Этот ваш Кондрат за год удавил на льду женщину и вошёл в запертую лавку, где лежал покойник. Он не мальчишка с отмычкой. Не ходите туда сами.

– Пойду, – сказал Морозов.

– Отчего?

– Оттого, – сказал Морозов, – что за год я его единственного не видел ни разу. Я видел человека в перчатках, я видел фельдшера, я видел студентов, трубочистов и приказчиков. А этот всё время был у меня за спиной: он взял вещь с полки у Пыжова, он влез ко мне в комнату, он убил Ольгу Дмитриевну. Мне надо на него посмотреть, Лавр Никитич. Хоть раз.

Готовили засаду до полуночи.

Свешников дал четверых филёров и двоих жандармов в штатском; Дроботов привёл двух городовых, которых знал лично и за которых ручался. План рисовали на листе: чайная на углу, проходной двор налево, пустырь за складами направо, конка по Обводному.

– Он придёт не в чайную, – сказал Морозов. – Он придёт к чайной и станет ждать снаружи, потому что в помещении его видно. Значит, брать будем на улице, разом с двух сторон, чтоб не ушёл во двор.

– А ежели он с оружием? – спросил Дроботов.

– С оружием, – сказал Морозов. – Он год носит при себе то, чем удавил женщину на льду.

Пахома посадили под замок в отделении – не арестом, а «для сохранности», под расписку, и парень сел охотно: видно было, что он и сам боится выходить.

Уже прощаясь, в первом часу ночи, Свешников сказал в дверях:

– Александр Петрович. Вы завтра стоите в засаде, а с седьмого числа вас могут отстранить. Всякий адвокат после спросит: на каком основании чиновник, находящийся под ревизией, руководил задержанием?

– На том, что дело в моём производстве и никто меня пока не отстранял, – сказал Морозов. – А ежели завтра возьмём – про седьмое число, Лавр Никитич, разговор пойдёт совсем другой.