Текст книги ""Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ)"

Автор книги: Елена Литвиненко

Соавторы: Катерина Цвик,Лия Новикова,Александр Фрост,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 300 (всего у книги 309 страниц)

Глава 3 (148)

В Тюмень он выехал одиннадцатого августа двадцать восьмого года.

Дорога заняла сутки с небольшим, и он ехал в жёстком вагоне, среди мешочников, крестьян и командированных, и всю дорогу смотрел в окно.

Он проезжал по этой линии в четвёртый раз.

Первый – в мае четырнадцатого, по делу об обратниках, когда ему было сорок три года и он ехал искать объяснение.

Второй – в феврале пятнадцатого, искать вора.

Третий – в октябре шестнадцатого, хоронить.

Четвёртый – теперь.

Дорогой он думал о том, о чём за шестнадцать лет думал редко: об Ольге Дмитриевне.

Он видел её живой один раз – в январе тринадцатого года, на спиритическом сеансе, куда попал по чужому делу и где заметил свет её медальона.

Он тогда записал её имя в книжку и отложил на потом.

Через полтора месяца её убили.

Шестнадцать лет он помнил об этом так, как помнят о своей вине: что мог пойти к ней в январе и не пошёл.

И всякий раз, вспоминая, отвечал себе одно и то же: что в январе тринадцатого года он третий месяц был в этом веке, не знал ни города, ни людей, ни того, что вообще происходит, и пойти к незнакомой даме с разговором о её медальоне значило бы попасть в ту же Удельную.

Ответ был верный.

Он не помогал.

В Тюмени он был двенадцатого.

Город переменился меньше, чем он ждал: та же река, тот же деревянный центр, те же две церкви, которые он помнил.

Он остановился в доме приезжих и в тот же день пошёл в окружной розыск.

Начальник – тот самый, что отвечал на письмо, – принял его немедленно и оказался человеком лет тридцати двух, сухим и деловым.

Он выложил дело Кондратьева на стол и сказал:

– Александр Петрович, я вам его покажу, и вы мне после объясните, отчего оно вам нужно.

– Объясню, – сказал Морозов. – И объясню честно: у меня пятнадцать лет лежит петербургское дело об убийстве, по которому этот человек проходит как неустановленный.

– И вы его пятнадцать лет ищете?

– Я его пятнадцать лет не искал, – сказал Морозов. – Я четыре месяца назад вышел в отставку и взялся за то, что не докончил.

Дело он читал два часа.

Кондратьев Иван Никитич, шестидесяти одного года, мещанин.

В двадцать первом году в Тюмени задержан по делу о скупке краденого; осуждён в двадцать втором на три года; наказание отбыл в двадцать пятом.

В деле было восемь листов, и из восьми Морозов выписал следующее.

Что при задержании он показал о себе: до семнадцатого года служил приказчиком у разных лиц; с восемнадцатого – без определённых занятий.

Что судимостей прежних за ним не значилось.

Что имущества при нём не оказалось никакого.

И что на вопрос о родных он ответил: родных нет.

Адрес двадцать пятого года был указан: Ямская улица, дом Пановой.

Морозов пошёл туда на другой день.

Дома Пановой на Ямской не оказалось: дом сгорел в двадцать шестом году, и на его месте стоял новый, с чужими жильцами.

Он обошёл соседей.

Соседи его помнили.

Старик, шестидесяти с лишним лет, в перчатках, жил у Пановой три года, с двадцать пятого по двадцать седьмой, в задней комнате.

Тихий.

Не пил.

Жил тем, что чинил обувь – не сапожничал, а именно чинил: подбивал подмётки, ставил набойки.

– А после пожара куда делся?

– В Затюменку, – сказала соседка. – Он там у кого-то угол снял.

Затюменку Морозов обошёл за три дня.

Обходил он её так, как обходил городские окраины двадцать шесть лет, и порядок этот у него был записан ещё в московских тетрадях.

Не спрашивать у первого встречного.

Искать тех, кто по роду занятий видит всех: водовоза, почтальона, лавочника, старуху у колодца.

Не называть ни имени, ни приметы, по которой человека узнают свои, – а называть ремесло.

И спрашивать не «где живёт», а «к кому у вас тут ходят чинить».

На первый день он обошёл четыре улицы и нашёл двух сапожников, оба не те.

На второй – ещё шесть, и один старик подошёл по возрасту, но у него были здоровые руки.

А на третий, у колодца на Полевой, баба лет пятидесяти сказала:

– А вы к перчаточнику сходите.

– К кому?

– Мы его так зовём, – сказала она. – Он в перчатках работает, даже летом. Валенки подшивает хорошо и берёт недорого.

Это была окраина – деревянная, бедная, за рекой Тюменкой, – и в ней он спрашивал так, как спрашивал сорок лет: не называя имени.

Он спрашивал, не живёт ли здесь старик-сапожник, который чинит обувь на дому и носит перчатки.

На третий день ему показали дом.

Дом был на Полевой улице: пятистенок, старый, с провалившимся крыльцом.

Морозов постоял перед ним минуты три.

Он готовился к этой минуте пятнадцать лет и, готовясь, представлял её десятки раз – и всякий раз представлял, что придёт при должности, с людьми и с бумагой.

А пришёл в отставке, один, пятидесяти восьми лет, с папкой под мышкой и без всякого права.

Прежде чем постучать, он сделал то, что делал перед всяким трудным разговором сорок лет: решил, чего не станет говорить.

Он не станет говорить о хозяине.

Не станет называть ни усадьбы, ни дома на Владимировской, ни того, что стало с девятью.

И не станет ни грозить, ни обещать: у него нет ни того, ни другого.

Он записал это утром, в доме приезжих, на четвертушке, и четвертушку положил в карман.

«Мнѣ надобно одно: узнать, какъ было.

Я не судья ему и не обвинитель. Я въ отставкѣ.

И ежели онъ меня выгонитъ – сіе будетъ его право, и я уйду».

Он постучал.

Открыла женщина лет сорока.

– Мне бы Ивана Никитича.

– В сарае, – сказала она. – Он там работает.

Сарай стоял во дворе, и дверь была отворена.

Внутри, на низкой скамейке, у окошка, сидел старик и подшивал валенок.

Он был крупный, широкий в кости, с седой головой, коротко остриженной.

Руки у него были в перчатках – старых, кожаных, с обрезанными пальцами, – и Морозов увидел то, о чём было написано в деле: кожа на кистях между краем перчатки и запястьем была стянутая, блестящая, багровая.

Старик поднял голову.

Они смотрели друг на друга секунды четыре.

– Иван Никитич Кондратьев? – сказал Морозов.

– Он самый, – сказал старик.

– Моя фамилия Морозов. Александр Петрович Морозов.

Старик отложил валенок.

Он не испугался и не удивился – Морозов отметил это сразу и после записал.

Он посмотрел на него внимательно, как смотрят на человека, которого силятся узнать.

– Морозов, – сказал он. – Это который в Петербурге?

– Который в Петербурге.

Старик помолчал.

– Пятнадцать лет прошло, – сказал он.

– Пятнадцать, – сказал Морозов.

Кондратьев кивнул на второй чурбак у стены.

– Садитесь, – сказал он. – Чего стоять-то.

Глава 4 (149)

Разговор их продолжался четыре часа, и Морозов после записал его почти дословно, по памяти, в тот же вечер.

Он начал с того, с чего начинал за сорок лет службы тысячу допросов.

– Иван Никитич, я в отставке. Я не при должности, у меня нет ни бумаги, ни права вас спрашивать, и вы вправе меня выгнать.

– Знаю, – сказал Кондратьев.

– Откуда знаете?

– А оттого, что вы один пришли, – сказал старик. – При должности так не ходят.

Он снова взял валенок и стал подшивать, и всё дальнейшее говорил, не переставая работать.

– Двадцать четвёртого февраля тринадцатого года у Тучкова моста была убита женщина, – сказал Морозов. – Ольга Дмитриевна Верейская, шестидесяти одного года.

– Была, – сказал Кондратьев.

– Её убили вы.

– Я, – сказал он.

Морозов сидел на чурбаке в чужом сарае и слушал, как старик подшивает валенок.

За сорок лет службы в двух веках он слышал сотни признаний и всякий раз отмечал, каким оно вышло: вырванным, выторгованным, истерическим, расчётливым.

Это не подходило ни под одно.

– Отчего вы так просто говорите? – спросил он.

Кондратьев продел дратву.

– А чего мне, – сказал он. – Мне шестьдесят один год. Я своё отсидел, правда, не за это. Мне жить-то осталось всего ничего.

Он поднял глаза.

– И, Александр Петрович, я вам вот что скажу сразу, чтобы вы не думали, что я тут раскаиваться стану. Я не раскаиваюсь.

– Отчего?

– Оттого, что не умею, – сказал старик. – Я пятнадцать лет об этом помню всякий день. А раскаяния во мне нету. Есть память, и она тяжёлая, а раскаяния нет.

Морозов проверил его прежде, чем поверить, и проверил тем единственным способом, какой у него оставался: подробностями.

Он спросил о четырёх вещах, которых не знал никто, кроме следствия.

Первое: чем ударили.

– Ножом, – сказал Кондратьев. – Узкий, обоюдоострый, четыре вершка, с упором.

Второе: куда.

– Сверху вниз, в ямку над ключицей.

Третье: что было при ней.

– Серьги, цепочка с медальоном, ридикюль. В ридикюле – платок, два гривенника и ключ.

Про ключ в деле значилось, и про ключ не знал никто, кроме Морозова, Штейна и племянника.

И четвёртое, которое Морозов приберёг напоследок:

– В котором часу?

– В девятом, – сказал Кондратьев. – Только что пробило на Князь-Владимирском.

Морозов записал все четыре ответа.

Три сошлись с делом полностью.

А четвёртый сошёлся с тем, чего в деле не было: Штейн в заключении определил время смерти между восемью и одиннадцатью, а Морозов в четырнадцатом году установил по показанию сторожа, что около девяти на набережной слышали крик.

Дальше он рассказал, и рассказал по порядку.

Он служил при Иване Ивановиче с девятьсот шестого года.

Взят был из мещан, без ремесла; занимался тем, чем ему велели: ездил, отыскивал, покупал, договаривался.

Раз в год ему платили столько, сколько приказчик в лавке получал за три.

– Вы знали, что он такое? – спросил Морозов.

Кондратьев подумал.

– Знал, что он не стареет, – сказал он. – Я его одиннадцать лет видел, и он был всё один и тот же. А чтó это – не знал и не спрашивал.

– И не любопытствовали?

– Мне платили, чтоб я не любопытствовал.

Про февраль тринадцатого года он рассказал так.

Ему велели: доставить записку, дождаться, чтобы женщина вышла одна, и привести её – привести к человеку, который ждал бы в двух кварталах.

Он доставил.

Он дождался.

И на льду, когда она вышла, он сказал ей, что его прислали и что её просят пойти с ним.

– И что она?

– Она пошла, – сказал Кондратьев.

Он снова продел дратву.

– Она пошла, Александр Петрович, и мы прошли шагов двадцать. А после она остановилась и сказала: нет, я не пойду.

– Отчего?

– Она сказала: я знаю, куда вы меня ведёте, и там мне не место. – Старик покачал головой. – Я ей говорю: барыня, вас никто не тронет. А она говорит: я это слышала в девятьсот девятом году, когда увезли Настасью.

Морозов записал это имя и после устанавливал его два года и не установил.

– И что вы?

– И я растерялся, – сказал Кондратьев. – Мне велено привести, а она нейдёт. Силой не потащишь: улица, хоть и лёд.

Он помолчал.

– Я ей говорю: пойдёмте, а то худо будет. А она мне говорит...

Он остановился и в первый раз за час перестал работать.

– Она мне говорит: «Молодой человек, у вас лицо порядочное. Бросьте вы это».

Морозов сидел неподвижно.

– И вы её убили.

– И я её убил, – сказал Кондратьев.

Он положил валенок на колени.

– Я вам объясню, и вы, может, не поверите. Я на неё не злился. Я её и не знал вовсе.

– Отчего же?

– Оттого, что она мне это сказала, – проговорил старик. – Понимаете? Стоит барыня шестидесяти лет на льду, ночью, при одном человеке, и этому человеку говорит: бросьте вы это.

Он посмотрел на свои руки в перчатках.

– И я понял, что ежели я её приведу, а он её отпустит, и она пойдёт домой, – так я всю жизнь буду помнить, что мне это сказали, а я не бросил.

Он помолчал.

– А ежели её не станет – так и говорить будет некому.

Морозов записал это дословно и не перебивал.

– Я её одним ударом, – сказал Кондратьев. – Она и не мучилась. Я после серьги рванул и ридикюль распорол, чтоб на грабёж вышло, а цепочку снял аккуратно, потому что медальон он велел взять непременно.

– А после?

– А после я пошёл к Гарину и отдал ему медальон. И сказал: держите у себя.

– Отчего не отнесли?

Кондратьев посмотрел на него.

– Оттого, Александр Петрович, что мне надо было ему в глаза посмотреть, а я не мог.

– Иван Никитич, – сказал Морозов. – Я вас спрошу об одном, и спрошу не по делу.

– Спрашивайте.

– Вы за одиннадцать лет привели ему многих?

Кондратьев подумал.

– Девятерых, – сказал он.

– И все шли?

– Все, – сказал старик. – Александр Петрович, вы не думайте, я их не воровал. Я приезжал, говорил: есть человек, который про вас знает и хочет помочь. И они ехали.

– Сами?

– Сами, – сказал он. – Вы поймите: они всю жизнь одни. Им говорят, что они порченые, а тут приезжает человек и говорит, что таких, как они, много.

Он отложил дратву.

– Я их не уговаривал. Я им говорил правду.

Морозов записал и это, и после, в двадцать девятом году, перечитывал чаще прочего.

Девять человек, которых он видел в доме за забором в пятнадцатом году и о которых двенадцать лет полагал, что их увезли, – все девять поехали сами.

И привёз их этот старик.

Про то, что было дальше, он рассказал коротко.

Хозяин узнал через две недели.

Он вызвал его и говорил с ним час, и разговор этот Кондратьев передал в трёх фразах.

– Он мне сказал: я тебя одиннадцать лет держал и ни разу не велел никого тронуть. А ты убил женщину, которая ко мне ехала.

– И что вы?

– А я сказал: она не поехала.

– А он?

– А он сказал: оттого, что ты не умеешь просить. Ты умеешь только приводить.

Кондратьев снова взял валенок.

– И сказал, что рассчитается со мной.

– Как рассчитался?

– А так, – сказал старик. – Он мне сказал: ты от меня уйдёшь и больше ко мне не придёшь, и денег я тебе не дам ни копейки, потому что деньги мои у тебя в руках делаются чужой смертью.

Он усмехнулся.

– Я тогда думал: вот и весь расчёт, отделался. Мне было сорок шесть лет, я был здоров, и я полагал, что проживу и без него.

– И как прожили?

– А вот так и прожил, – сказал Кондратьев и показал перчаткой на сарай, на валенок, на себя.

Руки он обжёг в девятнадцатом году, в Тюмени, на казённом складе, где работал при котлах.

Ошпарило паром обе кисти.

После этого он год не работал вовсе, а когда стал – брался за что придётся, и в двадцать первом попался на скупке краденого, потому что брать было больше нечего.

– И вот я вам скажу последнее, Александр Петрович, – проговорил он. – Я пятнадцать лет живу и всякий раз, как надеваю перчатки, вспоминаю ту барыню.

Он натянул перчатку плотнее.

– Не оттого, что совесть. А оттого, что она про мои руки ничего не знала, а сказала про лицо.

Глава 5 (150)

Он вышел из сарая в девятом часу вечера.

Стоял август, было светло, во дворе пахло стружкой и мокрым деревом.

Морозов дошёл до угла и остановился.

Он получил то, за чем ехал.

Он имел признание в убийстве, совершённом двадцать четвёртого февраля тысяча девятьсот тринадцатого года в Петербурге, – полное, подробное, с обстоятельствами, которых не знал никто, кроме убийцы и следствия.

И он не мог с ним сделать ничего.

Он разобрал это в тот же вечер, в доме приезжих, за столом, и разобрал на бумаге, как разбирал сорок лет.

Первое: срок давности.

По уголовному кодексу двадцать шестого года давность за такие деяния составляла десять лет.

Прошло пятнадцать.

Второе: признание, данное частному лицу.

Оно не имело никакой силы. Всякий суд отверг бы его в первую минуту, и отверг бы правильно.

Третье: доказательства.

Их не было ни одного.

Дело девятьсот тринадцатого года лежало в ленинградском архиве; свидетель Гарин осуждён в пятнадцатом и о его судьбе после двадцатого года ничего не известно; Штейн, писавший заключение, если и жив, то ему за восемьдесят; тело истлело; медальон пропал.

Оставались слова шестидесятиоднолетнего сапожника, сказанные в сарае пятидесятивосьмилетнему отставному инспектору.

Морозов написал внизу листа:

«Ничего.

Я нашёлъ его черезъ пятнадцать лѣтъ, и сіе не значитъ ничего ни по закону, ни по дѣлу».

Он просидел над этим листом до полуночи.

А после написал ниже второе, и на это второе у него ушла ещё половина ночи.

«И всё-таки сіе значитъ.

Значитъ вотъ что.

До нынѣшняго дня объ Ольгѣ Дмитріевнѣ Верейской было извѣстно слѣдующее: убита неизвѣстнымъ 24 февраля 1913 г. съ цѣлью ограбленія.

Такъ написано въ дѣлѣ, и такъ бы и осталось.

А нынче извѣстно иное.

Что её не грабили. Что она шла къ человѣку, который её вызвалъ. Что она остановилась на льду и отказалась идти. И что послѣднее, что она сдѣлала въ жизни, – сказала убійцѣ своему, чтобы онъ бросилъ это.

И что человѣкъ сей помнитъ сіи слова пятнадцать лѣтъ всякій день.

Она не знала, что говоритъ послѣднее. Она полагала, что уговариваетъ.

И она его не уговорила – а всё-таки сіи слова оказались единственнымъ, что отъ нея осталось на свѣтѣ».

Он поставил точку и приписал:

«Сіе и есть то, зачѣмъ я ѣхалъ и чего не зналъ, покуда не поѣхалъ».

Он записал в ту же ночь и третье – то, чего не собирался записывать и что вышло само.

«О себѣ.

Я шестнадцать лѣтъ полагалъ, что сія женщина есть первая изъ тѣхъ, кого я не успѣлъ.

Я видѣлъ её живою въ январѣ 1913 г. и не пошёлъ къ ней.

Нынче я узналъ, чѣмъ кончилась ея жизнь, и вотъ что я обязанъ записать.

Ежели бы я въ январѣ къ ней пошёлъ и всё разсказалъ – она бы мнѣ не повѣрила.

А ежели бы повѣрила – она бы не поѣхала къ нему, и её бы не вызвали запиской, и она бы не вышла на ледъ.

Стало быть, я шестнадцать лѣтъ носилъ вину, которая, можетъ статься, и была виною.

Установить сего нельзя, и я не установлю.

Записываю затѣмъ, что за сорокъ лѣтъ выучилъ: неустановленное надлежитъ называть неустановленнымъ, а не рѣшать въ ту сторону, въ какую легче».

Наутро он пошёл туда снова.

Кондратьев сидел в том же сарае и подшивал тот же валенок.

– Иван Никитич, – сказал Морозов. – Я вам должен сказать две вещи.

– Говорите.

– Первая: по закону вам ничего не будет. Срок давности прошёл пять лет назад.

Старик кивнул, не удивившись.

– А вторая?

– Вторая: я всё, что вы вчера сказали, записал.

Морозов положил на верстак папку.

– И я это отправлю в Ленинград, в дело. Не как доказательство – оно не доказательство. А как справку: что по делу тринадцатого года установлено следующее.

Кондратьев перестал шить.

– И что мне за это?

– Ничего, – сказал Морозов. – Ни суда, ни обыска, ни привода. Вас никто не тронет. Я вам это говорю и ручаюсь, насколько может ручаться человек в отставке.

– Тогда зачем?

Морозов подумал, как объяснить.

– Иван Никитич, – сказал он, – вы за пятнадцать лет никому про это не сказали?

– Никому.

– И я никому не говорил шестнадцать лет, – сказал Морозов. – А теперь оно будет записано и будет лежать. И через сто лет, ежели кто-нибудь станет разбирать эти дела, он прочтёт не «убита неизвестным с целью ограбления», а то, как было.

Старик посмотрел на него.

– И кому оно надо через сто лет?

– Не знаю, – сказал Морозов. – Никому, вероятно.

Он взял папку.

– А только неправда, которая лежит в деле, – она лежит вечно. И покуда никто её не поправил, она и есть то, что было.

Кондратьев сидел молча.

А после сказал:

– Пишите.

Он уехал из Тюмени пятнадцатого августа.

Справку он писал две недели и написал её на одиннадцати листах.

Он написал её так, как писал заключения двадцать шесть лет: сперва бесспорное, после спорное, в конце – то, чего не установил.

И отправил в Ленинград, в управление, приложив к ней своё письмо на одном листе.

В письме он просил приобщить настоящую справку к делу за девятьсот тринадцатый год и оговаривал прямо, что доказательственной силы она не имеет, ибо получена частным лицом вне производства и от лица, привлечь которое к ответственности невозможно за истечением давности.

Ответ пришёл в ноябре и был короткий: справка приобщена.

В сентябре он съездил ещё в одно место.

Он поехал на Владимировскую и провёл там день.

Из тех, кого собрал покойный, к двадцать восьмому году оставалось четверо: Зырянову пятьдесят один, Наталье Ивановне сорок шесть, младшей саратовской пятьдесят два и Устинье – лет шестьдесят, точно никто не знал.

Лунёв умер в марте двадцать восьмого, пятидесяти восьми лет, от воспаления лёгких.

Морозов хоронил его и был на похоронах одним из девяти.

В сентябре он собрал этих четверых и сказал им то, что обдумывал с весны.

– Мне пятьдесят восемь лет, и я в отставке. Я двенадцать лет за вас отвечал – верней, полагал, что отвечаю.

– И что? – сказал Зырянов.

– И то, что отвечать больше не за что, – сказал Морозов. – Дом ваш. Он записан на Гавриила Кондратьевича, а после его смерти – на вас четверых, по бумагам двадцать второго года. Вы все работаете, все на учёте, у всех документы.

Он положил на стол папку.

– Тут ваши бумаги. Все, какие есть: справки, выписки, договоры по дому. Я их двенадцать лет держал у себя.

Зырянов взял папку и не открыл.

– Александр Петрович, – сказал он. – А вы к нам заходить-то будете?

Морозов посмотрел на него.

За двенадцать лет ему задавали этот вопрос дважды, и оба раза те, кто ни о чём не спрашивал.

– Буду, – сказал он.

Он заходил до самой смерти, раз в две-три недели, и после его похорон Зырянов сказал Соколову единственное, что о нём сказал:

– Он к нам ходил двенадцать лет и ни разу не спросил, что мы видим.

Осенью двадцать восьмого года Морозов сделал последнее.

Он привёл в порядок тетради.

Их у него к пятьдесят восьмому году было сорок одна: за шестнадцать лет, с декабря двенадцатого по декабрь двадцать восьмого.

Он перечитал их все – на это ушло полтора месяца – и разложил на три части.

Первая: дела. То, что относилось к службе, к людям, к порядку работы. Двадцать шесть тетрадей.

Эти он отнёс в отдел и отдал Шумскому, оговорив одно: пусть лежат, и пусть ими пользуются на «средах», а имени его на них ставить не надо.

Вторая: сорок восемь предметов. Списки, наблюдения, шесть правил света, счёт по сорока одному двору, сорок один вопрос покойного и его собственные записи за шестнадцать лет.

Одиннадцать тетрадей.

Эти он отдал Соколову.

Он отдал их в октябре, у себя дома, при лампе, и сказал при этом ровно четыре фразы:

– Сергей Владимирович, вот всё, что об этом известно.

– Тут больше вопросов, чем ответов.

– Больше.

– Держите их и не занимайтесь ими, покуда не понадобится.

А третья часть была одна тетрадь.

Та самая, которую он называл «Оттуда» и в которой писал с двадцать седьмого года: город, дом, работа, люди, вещи, порядок жизни, троллейбусы и кастрюля на батарее.

Её он не отдал никому.

Он сжёг её в декабре двадцать восьмого года, в печке, у себя на Кузнецкой, и после записал в сорок первой тетради – последней – три строки:

«Сжёгъ.

Не оттого, что боюсь, и не оттого, что стыжусь.

А оттого, что сіе – единственное, что было моимъ, и я не хочу, чтобы сіе кто-нибудь читалъ».

Последняя запись в сорок первой тетради сделана двадцать девятого декабря тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Она такая.

«Шестнадцать лѣтъ.

Я пришёлъ сюда 4 декабря 1912 года, въ чужомъ тѣлѣ, сорока трёхъ лѣтъ, не зная ни года, ни города, ни того, какъ здѣсь говорятъ.

За шестнадцать лѣтъ я велъ триста сорокъ два дѣла и окончилъ двѣсти семьдесятъ восемь.

Я служилъ при четырёхъ властяхъ и ни одной изъ нихъ не солгалъ въ бумагѣ.

Я написалъ десять записокъ, изъ коихъ подѣйствовали три.

Я выучилъ сорокъ одного человѣка.

Я не узналъ ни отчего они свѣтятся, ни отчего я здѣсь.

Я не нашёлъ восьми предметовъ изъ сорока восьми и, я полагаю, не найду.

Сестру свою – сестру человѣка, чьё имя я ношу, – я нашёлъ живою и не сказалъ ей правды, и она умерла, полагая, что братъ её помнилъ. Сіе я почитаю худшимъ изъ сдѣланнаго мною и не измѣнилъ бы.

Я похоронилъ семерыхъ, которыхъ зналъ.

И нынче у меня есть человѣкъ, которому всё сіе передано, и ему тридцать семь лѣтъ.

Болѣе писать нечего.

А. Морозовъ».

Ниже, другими чернилами и другой рукой, приписано:

«Александръ Петровичъ Морозовъ скончался 11 апрѣля 1931 года въ Новосибирскѣ, на шестьдесятъ первомъ году.

Похороненъ на городскомъ кладбищѣ, участокъ четвёртый.

Тетради сіи хранятся по его распоряженію.

М. Фоминъ».