Текст книги ""Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ)"

Автор книги: Елена Литвиненко

Соавторы: Катерина Цвик,Лия Новикова,Александр Фрост,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 262 (всего у книги 309 страниц)

Александр Фрост
Особые предметы. Мороз идёт по следу книга 14

Глава 1 (66)

Шестнадцать дней Морозов считал по часам.

Он проделал это в первый же вечер, вернувшись домой в Печатников переулок: сел за стол, разложил бумагу и расписал положение так, как расписывал чужие дела, – без утешений и без злости.

Что известно противнику. Что чиновник Морозов А. П., прибывший из губернии в декабре двенадцатого года, за полтора года раскрыл семь дел, состоял в личных сношениях с лицом из наблюдательного производства и имеет в формуляре странности, объясняемые контузией, которой в бумагах нет.

Что противник намерен установить. Соответствие внешних примет паспортной книжке.

Что будет установлено. Несоответствие.

Приметы прежнего Морозова он знал наизусть, потому что выучил их в тот же вечер, когда получил из губернии копию формуляра.

Рост два аршина семь вершков с половиной – совпадает.

Волосы тёмно-русые – совпадают.

Глаза серые – совпадают.

Особые приметы: рубец от ожога на левом предплечье длиною три вершка.

Рубца не было.

Дальше он расписал выходы.

Первый: подделать. Свести где-нибудь ожог за две недели так, чтобы он выглядел десятилетним, невозможно физически. Свежий ожог виден врачу с порога.

Второй: купить врача. Возможно. Стоит, вероятно, рублей пятьсот, и он даже знал в Москве двоих, кто взял бы. И тогда он окончательно перестаёт быть тем, кем прожил в этом веке полтора года: человеком, который не подделывает бумаг.

Третий: бежать. Куда – некуда. У него нет ни денег, ни второго имени, ни страны, где не спрашивают паспорта.

Четвёртый: не явиться. Тогда через неделю его отстранят и назначат дознание, и на дознании примут те же приметы, только уже с конвоем.

Был и шестой, о котором он подумал в первую же ночь и который отмёл через минуту.

Пойти к Ивану Ивановичу.

Человек, проживший полтораста лет под семью именами и трижды менявший сословие, знал о паспортной части империи то, чего не знал никто, и, вероятно, устроил бы всё за неделю: новую книжку, нового писаря, новую биографию.

И с этой минуты Морозов принадлежал бы ему целиком.

Он вычеркнул шестой пункт и приписал сбоку: «Дороже, чѣмъ каторга».

Пятый Морозов записал последним и подчеркнул.

«Оспорить не примѣты, а запись».

Он смотрел на эту строчку долго.

Мысль эта пришла ему не из юриспруденции, которой он в этом веке не знал, а из ремесла.

За полтора года он семь раз доказывал в суде вину человека и всякий раз строил доказательство на бумагах: на записи в книге, на рецепте, на счёте, на конторской ведомости. И всякий раз защитник пытался сделать одно и то же – усомниться в бумаге.

Дважды у защитников почти получилось.

Теперь эту работу предстояло проделать самому и против себя.

За полтора года в этом веке он выучил про империю одну вещь, которая была её главной слабостью и её главной силой одновременно: она вся стояла на бумаге, а бумагу писали люди.

Писари. За пятнадцать рублей в месяц. Сотнями в день.

И всякая паспортная книжка, всякий формулярный список, всякая метрическая выпись были не истиной, а тем, что однажды записал усталый человек с пером.

Значит, вопрос был не в том, есть у него рубец или нет.

Вопрос был в том, кто и как этот рубец вписал.

Он потратил тридцатое июня на то, чтобы разобраться в устройстве, – и разобрался.

Разбирался он в отделении, официально: попросил у Бекетова свод узаконений о паспортах и просидел над ним день, объяснив, что готовится к делу о подложных видах.

Объяснение было почти правдой: такое дело в столе действительно лежало.

Паспортная система империи была сложна и при этом дырява насквозь.

Крестьянин, уходя из деревни, получал не паспорт, а увольнительный вид или паспортную книжку, выправленную в волостном правлении. Приметы в неё вписывал волостной писарь. Мещанин получал книжку в городской управе, чиновник – по месту службы. Никакой единой картотеки не существовало: сведения о человеке лежали там, где он приписан, и нигде больше.

Фотографических карточек в паспортных книжках не было.

Отпечатки пальцев брали только у судимых.

То есть личность человека в этой стране удостоверялась ровно двумя способами: бумагой, которую написал писарь, и людьми, которые могли сказать «это он».

И оба способа Морозов знал, как выпотрошить: первым способом он полтора года ловил преступников, вторым – устанавливал покойников.

Он записал внизу листа: «Опасность не отъ бумаги. Опасность отъ людей, знавшихъ его въ губерніи».

И вот это было по-настоящему скверно.

Потому что в уездном городе, откуда приехал прежний Морозов, оставалась сестра.

Первого июля он пошёл к Пересветову и рассказал.

Не всё, разумеется. Он рассказал ровно то, что можно было проверить и что через две недели всё равно вскрылось бы.

– Ваше превосходительство. По освидетельствованию будет расхождение.

Пересветов оторвался от бумаг.

– Какое?

– В паспортной книжке значится особая примета: рубец от ожога на левом предплечье. Рубца у меня нет.

Начальник отделения очень медленно отложил перо.

– Как это – нет?

– Так, – сказал Морозов. – Нету.

– А был?

– Не знаю, – сказал Морозов, и это было почти правдой. – Я знаю, что в книжке он записан, а на руке его нет.

Пересветов встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна.

– Александр Петрович, – сказал он, не оборачиваясь. – Вы отдаёте себе отчёт, что это значит?

– Отдаю.

– Это значит, что вы – не вы.

– Это значит, – сказал Морозов, – что либо я не я, либо запись неверна. Из двух объяснений первое интереснее, а второе вероятнее.

Пересветов обернулся.

– Отчего вероятнее?

– Оттого, ваше превосходительство, что паспортные книжки в уездных управлениях пишутся писарями с чужих слов и без осмотра, – сказал Морозов. – Вы двадцать девять лет служите. Скажите честно: вам случалось видеть в паспортной части человека, которого раздевали, чтобы записать приметы?

Пересветов помолчал.

– Не случалось, – сказал он наконец.

– И мне не случалось. Приметы вписывают со слов и по образцу. Рост берут на глаз, цвет глаз – как покажется, а особые приметы владелец называет сам.

– И вы полагаете...

– Я полагаю, – сказал Морозов, – что докажу это документально. Не в общем виде, а по конкретной губернии, по конкретному году и, если повезёт, по конкретному писарю.

Пересветов долго смотрел на него.

– Знаете, что меня в вас поражает? – сказал он. – Всякий другой на вашем месте нынче искал бы, кому дать пятьсот рублей. А вы явились ко мне и объявили о расхождении сами.

– Всякий другой, – сказал Морозов, – не служил бы в сыске.

– Это тут при чём?

– При том, что я третий год ловлю людей, которые пытались скрыть маленькое несоответствие, – сказал Морозов. – И все они попались не на несоответствии, а на попытке его скрыть. Гриша Лоскутов попался на щипцах, которыми запирал дверь. Сын купца Ковригина – на банке краски, купленной за трое суток. Трубочист – на рецепте. Всякий раз человек делал лишнее движение, чтобы прикрыть первое, и это лишнее движение его и губило.

Пересветов побарабанил пальцами.

– А вы, стало быть, лишнего движения делать не станете.

– Я стану делать движения, – сказал Морозов, – но все они будут записаны в производстве, за моей подписью и с числом. Это, ваше превосходительство, единственный способ.

– Это тут при чём?

– При том, что я третий год ловлю людей, которые пытались скрыть маленькое несоответствие, – сказал Морозов. – И все они попались не на несоответствии, а на попытке его скрыть.

Пересветов помолчал и сказал ещё одно, и вот это Морозов запомнил.

– Александр Петрович. Я вас не спрашиваю, кто вы такой.

– Благодарю.

– Не благодарите, я не из деликатности, – сказал начальник отделения. – Я не спрашиваю оттого, что мне это невыгодно. Покуда я не знаю, я могу писать в бумагах, что не знаю, и это будет правдой. А как узнаю – обязан доложить.

Он сел за стол.

– И ещё. За полгода вы у меня раскрыли два дела, которые лежали годами, и раскрыли честно. Такие чиновники, милостивый государь, редки настолько, что я готов терпеть при них многое. Но вы имейте в виду одно: я вас прикрываю не потому, что вы мне милы. Я вас прикрываю, покуда вы полезны.

– Понимаю.

– Тогда сговорились.

Дело, которое всё решило, легло ему на стол четвёртого июля, и легло случайно.

Июль в Москве начался жарой и разговорами.

Тридцатого июня – за сутки до возвращения Морозова – газеты напечатали известие об убийстве в Сараеве наследника австро-венгерского престола, и Москва обсуждала это ровно так, как обсуждают дальнее происшествие: с интересом и без беспокойства.

Морозов читал эти газеты и молчал.

Он знал, что будет через пятьдесят дней. Он знал числа. И всякий раз, слыша в трактире или в отделении, как кто-нибудь говорит «до нас не дойдёт, у них там всегда стреляют», он испытывал то самое чувство, о котором предупреждал Свищов: не превосходство, а неловкость.

Люди вокруг не были ни глупы, ни слепы. Они просто не были там, где был он.

Бекетов, впрочем, беспокоился.

– Александр Петрович, – сказал он второго июля, отложив газету. – Мне это не нравится.

– Что именно?

– Тон, – сказал Бекетов. – Я читаю петербургские газеты, и тон переменился за три дня. Так пишут, когда решение уже принято, а публику приучают.

Морозов посмотрел на него с уважением.

Аполлинарий Львович не знал ничего, не мог знать и всё-таки за трое суток вычитал из газетных передовиц то, до чего европейские канцелярии дойдут только к концу месяца.

– Вы полагаете, будет война?

– Я полагаю, что её хотят, – сказал Бекетов. – А это, к сожалению, почти одно и то же.

Верней сказать, дело легло по обыкновению: как всё дрянное и лишнее.

В Хамовнической части при обыске по краже был задержан приказчик мануфактурного склада. Кража к нему отношения не имела – украл другой, – а приказчик был взят по недоразумению и через сутки подлежал освобождению.

Но при проверке документов пристав обратил внимание, что паспортная книжка у него в порядке, а сам он на неё не походит.

Точнее: походил на всё, кроме одного.

В книжке значилось: «на правой рукѣ у большого пальца недостаётъ первой фаланги».

Все фаланги были на месте.

Задержанного звали, по книжке, Егор Кузьмич Пимшин, крестьянин Рязанской губернии, тридцати шести лет.

Морозов, прочитав, в первую минуту не поверил совпадению и проверил себя: не подстроено ли.

За полтора года он выучил, что совпадений в его ремесле не бывает, а бывают недоследованные связи, и первое, что следовало сделать, – установить, откуда взялось дело.

Установил за час. Обыск в мануфактурном складе производился по краже, заявленной третьего июля хозяином соседней лавки; пристав Хамовнической части действовал по своему усмотрению; документы проверяли у всех служащих подряд.

Никакой подстройки. Чистая случайность – из тех, что бывают раз в год и приходятся точно на нужную неделю.

Дело переслали в сыскное отделение как «о лице, проживающем по чужому виду», и Пересветов, прочитав бумагу, вызвал Морозова и молча положил её перед ним.

Морозов прочёл.

Прочёл дважды.

– Совпадение? – спросил он.

– Совпадение, – сказал Пересветов. – Такие дела у нас проходят по два-три в год. Просто это выпало на нынешнюю неделю.

Он побарабанил пальцами.

– Берите. И, Александр Петрович... я вам его дал нарочно, и вы это понимаете.

– Понимаю, – сказал Морозов.

– Тогда я скажу вслух, чтобы после не было обид. Я вам дал дело, в котором вы будете изучать, как в этой империи ловят человека, живущего по чужому паспорту. – Пересветов посмотрел прямо. – Вы будете это изучать за казённый счёт и по казённой надобности. А что вы из этого вынесете для себя – меня не касается.

Он позвал Гвоздёва и объяснил задачу.

– Спиридон Афанасьевич, мне нужно всё, что можно узнать о человеке, не спрашивая его самого. Где живёт, с кем, давно ли, чем платит, кто его знает в Москве дольше четырёх лет.

– Сделаем, – сказал надзиратель и, помявшись, прибавил: – А только, ваше высокоблагородие, я вам скажу наперёд: такого не поймаешь ни по одному следу.

– Отчего?

– Оттого, что он восемь лет одно и то же говорит, – сказал Гвоздёв. – Такого можно взять либо очной ставкой с земляком, либо ежели он сам собьётся.

Морозов посмотрел на него.

Старый московский надзиратель, за двадцать лет не написавший ни одной инициативной бумаги, только что назвал ему единственные два способа, которыми возьмут его самого.

– Земляком, – повторил Морозов. – Спиридон Афанасьевич, а если земляка нет?

– Тогда, – сказал Гвоздёв, – только ежели сам собьётся.

Пимшина Морозов допрашивал в тот же день.

Прежде допроса он час разбирал его дело – то немногое, что было.

Взят при обыске в мануфактурном складе на Плющихе, где служил приказчиком четвёртый год. Хозяин, купец Асташев, отозвался о нём наилучшим образом: честен, грамотен, счёт ведёт, не пьёт. Женат, двое детей, живёт в Дорогомилове, снимает две комнаты.

Паспортная книжка выправлена в волостном правлении Рязанской губернии в девятьсот шестом году, продлевалась дважды, все отметки в порядке.

Всё было чисто, кроме большого пальца.

Это был крепкий мужик лет тридцати пяти, чисто одетый, с обстоятельными манерами приказчика, привыкшего иметь дело с покупателем.

Держался он спокойно ровно до третьего вопроса.

– Егор Кузьмич. По вашей книжке у вас на правой руке нет фаланги большого пальца.

– Ошибка, – сказал он.

– Чья?

– Писарская, – сказал Пимшин.

Морозов помолчал.

За полтора года он выучил, как звучит правда и как звучит подготовленный ответ.

Этот ответ был подготовлен – и подготовлен давно, годами, продуман до последнего слова человеком, который каждый день своей жизни ждал, что его об этом спросят.

И, что самое неприятное, ответ был тот же самый, какой Морозов третьего дня приготовил для себя.

– Егор Кузьмич, – сказал он. – Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы её оцените не сразу.

– Слушаю.

– Я вам верю, – сказал Морозов. – Писари действительно ошибаются. Я это докажу вам с бумагами в руках.

Пимшин моргнул.

Он приготовился к тому, к чему готовятся восемь лет: к тому, что ему не поверят, будут кричать, обещать каторгу и бить кулаком по столу.

К тому, что чиновник сыскной полиции согласится с ним с первого слова, он готов не был.

– Стало быть, отпустите? – спросил он осторожно.

– Не отпущу.

Пимшин посмотрел на него настороженно.

– И тем не менее, – сказал Морозов, – вы восемь лет живёте не под своим именем. Это я знаю по вашему лицу, а не по книжке. Так что давайте условимся: я вам не буду доказывать, что вы самозванец. Я вам покажу, как вас поймают без меня, – а вы после решите, стоит ли вам молчать до конца.

Глава 2 (67)

Дело Пимшина Морозов вёл шесть дней и вёл его двумя руками.

Правой – как полагается: с запросами, с бумагой, с изложением в производстве.

Левой – как ученик, потому что всё, что он делал против Пимшина, было ровно тем, что через десять дней сделают против него самого.

Он расписал это на первом же листе.

«Порядокъ установленія лица, проживающаго по чужому виду.

1. Провѣрка вида по мѣсту выдачи: существуетъ ли таковой человѣкъ, выдавалась ли ему книжка.

2. Провѣрка примѣтъ.

3. Опросъ лицъ, знавшихъ настоящаго владѣльца.

4. Провѣрка знаній подозрѣваемаго о томъ, что́ владѣлецъ обязанъ знать: родня, село, приходъ, сосѣди.

5. Дактилоскопія и антропометрія – ежели человѣкъ прежде судимъ».

Пять пунктов.

По первому он был чист: чиновник Морозов А. П. существовал, книжка ему выдавалась, послужной список велся пятнадцать лет.

По второму – расхождение в одной строке.

По пятому – тоже чист: прежний Морозов судим не был, отпечатков его пальцев не существовало в природе, а антропометрию по бертильоновской системе применяли только к арестантам.

Оставались третий и четвёртый.

Он смотрел на них и понимал, что по третьему и четвёртому он сам не пройдёт.

Первым делом он проверил самое простое – и проверил не Пимшина, а себя.

Он написал в Рязань и одновременно, тем же вечером, дома, разложил перед собой всё, что имел о человеке, чьё имя носил.

Формулярный список: место рождения, вероисповедание, образование в уездном училище, служба с восемьсот девяносто седьмого года.

Четыре письма от сестры, найденные в чемодане в первый вечер и сохранённые.

И собственную память о полутора годах: как отвечал на вопросы сослуживцев, что говорил о губернии, чего не говорил.

Слабых мест было три.

Первое – сестра. Единственный человек на свете, который узнает или не узнает его в лицо. Он не писал ей полтора года ни строчки, и это само по себе было подозрительно: брат, уехавший в столицу, не пишет сестре два года.

Второе – сослуживцы по губернскому сыскному, где прежний Морозов прослужил пятнадцать лет. Их там человек десять, и всякий из них при очной ставке скажет: это не он.

Третье – приметы.

Из трёх он мог что-то сделать только с третьим.

Запрос в Рязанскую губернию ушёл четвёртого июля, ответ пришёл десятого, и ответ был обстоятельный.

Пимшин Егор Кузьмич, крестьянин села Гавриловского, тридцати шести лет, действительно существует. Паспортная книжка ему выдавалась в девятьсот шестом году.

И далее – то, ради чего запрос и посылался.

Означенный Пимшин, по сведениям волостного правления, из села выбыл в девятьсот шестом году и с той поры не возвращался. Родни в селе не имеет: отец и мать умерли, брат утонул. Сведений о месте его жительства не имеется.

Морозов прочёл и отложил.

Вот и вся конструкция.

Человек берёт паспорт того, кого никто не станет искать: одинокого, ушедшего, без родни.

Точно так же, как поступили с ним, – только с ним поступили умнее: ему дали не паспорт, а тело.

Дальше пошли приметы.

Одиннадцатого июля Морозов поехал в Хамовническую часть и сам осмотрел арестованного – при враче, по всей форме, с составлением протокола.

Врача он выбрал нарочно: не участкового, а из врачебного отделения губернского правления – того самого учреждения, куда через две недели предстояло явиться ему самому.

Это была подготовка, и Морозов отдавал себе в ней отчёт. Он хотел заранее увидеть, как это делается: кто меряет, чем меряет, что записывает, на что смотрит.

И, если повезёт, услышать от врача то, что после можно будет процитировать.

Пимшин раздевался молча.

Рост – два аршина шесть с половиной вершков. В книжке: два аршина шесть.

Волосы русые. В книжке: русые.

Глаза карие. В книжке: карие.

Большой палец правой руки – цел.

И вот тут врач, немолодой и въедливый, сказал то, ради чего Морозов его и позвал:

– Александр Петрович, а рост-то у вас не сойдётся.

– Полвершка.

– Полвершка, – сказал врач. – А вы знаете, сколько это? Это вершок с четвертью погрешности на всякий рост, ежели мерить в сапогах и без стенки. Я вам двадцать лет освидетельствования делаю: рост в паспортных книжках – самая вздорная цифра из всех. Его пишут на глаз.

Морозов записал это дословно.

– А цвет глаз?

– Ещё хуже, – сказал врач. – У человека глаза серо-зелёные, писарь пишет «серые», другой напишет «зелёные», третий – «карие», если в комнате темно. Я вам скажу как медик: по паспортной книжке в России нельзя опознать никого. Она годится только на то, чтобы отличить старика от юноши.

– А особые приметы?

– Вот особые приметы – дело другое, – сказал врач. – Они пишутся со слов, но пишутся редко, и если уж записаны, то не с потолка. Ежели у человека в книжке стоит «нет фаланги», значит, кто-то её видел.

Морозов кивнул.

– Доктор, а вы много освидетельствований делали по требованию департамента полиции?

– Десятка два за двадцать лет.

– И часто расхождения?

– В половине случаев, – сказал врач. – И, милостивый государь, я вам скажу, чем они кончаются. Ничем. Я пишу «не обнаружено», бумага уходит, и больше я о ней не слышу. Ежели человека хотят взять – его берут и без меня, а ежели не хотят – моё «не обнаружено» никого не тревожит.

Морозов записал и это, и записал дословно.

Это было единственное утешительное сведение за все шестнадцать дней: акт сам по себе не решает ничего. Он становится оружием только в руках того, кто заранее решил его применить.

Значит, вопрос был не в акте.

Вопрос был в том, кто и зачем этот акт заказал, – и на этот вопрос у Морозова ответа не было.

А слабое место было своё, не Пимшина.

Отсутствие пальца видно всякому. Рубец на предплечье под рукавом не видит никто, кроме того, кто раздевался, – и того, кто со слов записал.

Одиннадцатого вечером он сделал ещё одну вещь, о которой после жалел и которую всё-таки считал правильной.

Он сел и написал письмо сестре прежнего Морозова.

Письмо вышло короткое и, по совести, подлое.

Он писал, что служба и переезд в Москву не оставляли ему времени; что он часто её вспоминает; что здоров и устроен; что посылает двадцать пять рублей.

И – главное, ради чего письмо и писалось, – что при исполнении обязанностей в январе получил ранение и что после болезни у него ослабела память на прошлое, отчего он и просит её, если будет писать, напоминать ему о домашних делах подробнее.

Он перечитал это трижды.

Он готовил себе оправдание на случай очной ставки – заранее, за полгода, чужими руками, руками ни в чём не повинной женщины, которая любит брата.

И всё-таки отправил, потому что понимал: если однажды его посадят напротив неё, лучше, чтобы у неё в столе лежало его письмо о памяти, чем ничего.

Двенадцатого июля Морозов поехал в архив разбирать чужую канцелярскую работу.

Он затребовал из Рязанской губернии не сведения о Пимшине, а книгу выдачи паспортных книжек по Гавриловской волости за девятьсот шестой год – всю, целиком, с отметками.

Затребовать её оказалось делом непростым, и Морозов потратил на это два дня.

Волостное правление чужой губернии не обязано высылать свои книги московскому сыскному отделению по всякому запросу. Требовалось основание, и основание надлежало сформулировать так, чтобы оно относилось к делу Пимшина, а не к делу Морозова.

Он сформулировал: ввиду заявления обвиняемого о писарской ошибке при записи особых примет надлежит проверить, не имелось ли в означенном правлении в тот же период иных случаев ошибочных или недостоверных записей.

Бекетов, переписывая набело, поднял глаза.

– Александр Петрович. Вы затребовали всю книгу за год.

– Затребовал.

– Триста восемнадцать записей ради одной проверки.

– Аполлинарий Львович, – сказал Морозов, – одна запись ничего не доказывает. Тысяча записей доказывает порядок. Я вас этому в Петербурге учил, помните? Не улику ищи, а систему.

Бекетов посмотрел на него ещё секунду и переписал.

Ответ и книга пришли пятнадцатого.

Морозов просидел над ней вечер и ночь.

Работа была та, которую он в прежней жизни поручил бы машине и получил бы ответ за секунду: выбрать из трёхсот восемнадцати записей все, где заполнена одна определённая графа.

Здесь это означало прочесть триста восемнадцать строк, писанных от руки, с сокращениями и кляксами, при керосиновой лампе.

К третьему часу ночи у него ломило глаза, и он поймал себя на том, что читает по третьему разу одну и ту же страницу.

Он встал, походил по комнате, выпил воды и сел снова.

И подумал, что за полтора года ни разу не пожалел о прежнем веке так остро, как в эту ночь, – и пожалел не о лифтах, не о телефоне и не о трёх часах до Тюмени. О простой возможности задать вопрос и получить ответ.

Книга была толстая, разграфлённая, писанная одной рукой: имя, возраст, приметы, срок, подпись писаря.

За девятьсот шестой год волостное правление выдало триста восемнадцать паспортных книжек.

Морозов выписал графу «особые приметы» по всем трёмстам восемнадцати.

Вышло следующее.

У двухсот девяноста одного человека в графе стояло: «особыхъ примѣтъ не имѣется».

У двадцати семи что-то стояло.

Из этих двадцати семи в девятнадцати случаях приметы были такие, какие видны при первом взгляде: «хромъ», «слѣпъ на правый глазъ», «рябъ», «безъ уха».

А в восьми случаях – такие, каких при первом взгляде не увидишь. Родимое пятно на спине. Рубец на бедре. Ожог на груди.

Морозов посмотрел на эти восемь строк и подчеркнул их.

Восемь человек за год, у которых в паспортной книжке записано то, что можно увидеть, только раздев человека до пояса.

Он проверил их поимённо, запросив по каждому справку: живы ли, где, чем занимаются.

Ответ пришёл через неделю и добавил к делу последний штрих: из восьми пятеро значились выбывшими неизвестно куда, двое умерли, один служил в солдатах.

То есть проверить эти записи было не на ком.

Что, впрочем, работало на Морозова: невозможность проверки означала, что и опровергнуть его довод нельзя.

В волостном правлении, где приметы пишет писарь, а очередь стоит от крыльца.

– Спиридон Афанасьевич, – сказал он наутро Гвоздёву. – Вы в волостном правлении когда-нибудь паспорт получали?

– Получал, – сказал надзиратель. – В восемьдесят девятом.

– Раздевались?

Гвоздёв посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Где ж? – сказал он. – Там баб полна изба.

– А приметы у вас записаны?

Гвоздёв достал из-за пазухи книжку – старую, замусоленную, ту самую, что носил при себе двадцать пять лет, – открыл и прочёл вслух:

– «Ростъ средній, волосы русые, глаза сѣрые, особыхъ примѣтъ не имѣется». – Он поднял голову. – А у меня, ваше высокоблагородие, между прочим, полспины в ожоге: я в детстве в костёр упал. Никто не спрашивал.

Морозов очень аккуратно положил перо.

– Спиридон Афанасьевич. Вы мне это можете повторить под протокол?

– Могу, – сказал Гвоздёв. – А зачем?

– Затем, что я собираю доказательства того, что особые приметы в паспортных книжках пишутся со слов и без осмотра.

Надзиратель подумал.

– По делу Пимшина?

– И по нему тоже, – сказал Морозов.

Гвоздёв посмотрел на него длинно, и Морозов увидел, что тот всё понял.

За полгода службы вместе старый надзиратель ни разу не спросил его ни о чём личном. Он и теперь не спросил.

– Пишите, – сказал он. – И, ваше высокоблагородие, ежели вам ещё таких свидетелей надо, – я их вам приведу десяток. У нас в отделении половина из крестьян, у всякого книжка, и ни у кого приметы не писаны с осмотра.

Пятнадцатого он получил из Рязани ещё одну справку, о которой просил отдельно: о писаре.

Гавриловское волостное правление сообщало, что паспортные книжки в девятьсот шестом году писал волостной писарь Ерофеев Иван Гаврилов, состоявший в должности с девятьсот второго по девятьсот девятый год, ныне умерший.

Морозов прочёл и усмехнулся невесело.

Всё сходилось до последней запятой: единственный человек, который мог бы сказать, осматривал он выдававшихся или писал со слов, умер пять лет назад.

И это было хорошо для Пимшина.

И это было бы хорошо для него самого, если бы писарь, писавший паспортную книжку прежнего Морозова в губернии, тоже оказался покойником.

Он записал в тетрадь: «Узнать, кто писалъ мою книжку и живъ ли онъ» – и подчеркнул.

К шестнадцатому июля у Морозова было собрано следующее.

Показание врача о том, что рост и цвет глаз в паспортных книжках указываются приблизительно.

Выписка из волостной книги за девятьсот шестой год с восемью случаями записи скрытых примет.

Три показания служащих московского сыскного отделения, крестьянского происхождения, о порядке выдачи книжек в волостных правлениях.

И справка о том, что фотографических карточек паспортные книжки не содержат.

Всё это относилось к делу Пимшина ровно наполовину.

Вторую половину Морозов собирал для себя, и собирал открыто – в производстве, за своей подписью, чтобы после никто не мог сказать, что он это прятал.

Шестнадцатого он показал собранное Бекетову.

Не всё: только ту часть, что относилась к делу Лямина.

Аполлинарий Львович просмотрел, снял пенсне и сказал:

– Александр Петрович, это очень хорошая работа. И это работа не по делу Пимшина.

– Отчего же?

– Оттого, что для дела Пимшина довольно было бы одной справки, – сказал Бекетов. – Вы собрали доказательство того, что вся паспортная система империи недостоверна в части особых примет. Это не улика по конкретному делу. Это докладная записка.

Он помолчал.

– Я не спрашиваю, зачем вам это. Я хочу сказать другое: если вам понадобится оформить это как следует – с ссылками на узаконения, с формулировками, – скажите. Я это сделаю лучше вас.

– Отчего лучше?

– Оттого, что вы, Александр Петрович, при всех ваших достоинствах пишете бумаги как человек, который знает правду и хочет её изложить, – сказал Бекетов. – А надо писать как человек, который знает, что бумагу будет читать недоброжелатель.

Морозов посмотрел на него и отдал папку.

Бекетов переписал её за вечер, и в новом виде она стала вдвое короче и вчетверо неуязвимее.

А семнадцатого июля пришло второе письмо из департамента.

Освидетельствование переносилось.

Не отменялось – переносилось: на двадцать пятое июля, ввиду отпуска врача, которому оно было поручено.

Морозов прочёл эту бумагу трижды и в третий раз усмехнулся.

Двадцать пятое июля.

Он знал, что будет девятнадцатого.