Текст книги ""Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ)"

Автор книги: Елена Литвиненко

Соавторы: Катерина Цвик,Лия Новикова,Александр Фрост,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 270 (всего у книги 309 страниц)

Глава 2 (82)

Три дня, которые Морозов после называл про себя майскими, он помнил не как события, а как звук.

Звук был один и тот же от Хамовников до Мясницкой: треск стекла.

Началось во вторник днём.

К вечеру громили Кузнецкий, Петровку, Лубянку, Мясницкую. Толпа шла улицами и била лавки – сперва немецкие, после всякие, где вывеска казалась нерусской.

Выбрасывали товар на мостовую. Жгли. Пианино из магазина Циммермана вытащили на улицу и рубили топорами. Из аптек выбрасывали склянки, из мануфактурных лавок – штуки ситца, и ситец этот раскатывали по мостовой и топтали.

К среде это перестало быть про немцев.

Морозов после, разбирая дело, установил по бумагам порядок, в каком это шло, и порядок вышел поучительный.

Во вторник громили по списку: у толпы были адреса, и адреса эти совпадали со списками германских и австрийских подданных, которые с осени печатались в газетах.

В среду списки кончились.

И тогда стали громить по вывеске: французскую фирму, английский магазин, чешскую мастерскую, армянскую лавку и, наконец, несколько русских – тех, у кого владельцы носили фамилии Штейн, Миллер и Клейн, будучи православными в третьем поколении.

К четвергу – Морозов записал это отдельно – громили уже просто богатые магазины.

В среду громили уже подряд: французские фирмы, английские, русские с иностранными фамилиями и русские с русскими, если владелец был богат.

Морозов был на улице все три дня.

Он не мог объяснить себе, зачем ходит, и объяснил уже после, задним числом: он ходил оттого, что в его прежней жизни таких дней не бывало, а он о них читал.

Он читал о них как о явлении – с цифрами, схемами и объяснением причин. Толпа, паника, слухи, механизм распространения. У него в той жизни это преподавали на третьем курсе, и он помнил формулировки.

Формулировки оказались верны все до единой и не объясняли ничего.

В них не было того, что он увидел на Кузнецком во вторник вечером: как хорошо одетая женщина лет тридцати, в шляпке, стоя посреди мостовой, топчет каблуками рассыпанные из аптеки пилюли – методично, ряд за рядом, с лицом человека, делающего нужную работу.

Он не участвовал в наведении порядка – сыскное отделение и следственная часть к этому отношения не имели, порядок наводили полиция, казаки и войска, – но он ходил и смотрел, потому что понимал: через неделю ему всё это придётся расследовать.

И то, что он видел, он записывал по ночам.

Он записал, что громили организованно и неорганизованно одновременно: толпа шла беспорядочно, но всякий раз кто-нибудь называл следующий адрес.

Он записал, что среди громивших было множество женщин, и что женщины несли награбленное домой, а мужчины чаще ломали и жгли.

Он записал, что полиция в первый день бездействовала – не из сочувствия, а оттого, что городовых на квартал приходилось двое, и что приказ о применении силы вышел только в среду вечером.

И он записал то, от чего ему сделалось хуже всего.

В среду, на Мясницкой, он видел, как толпа тащила по мостовой человека – старика лет семидесяти, содержателя аптекарского магазина.

Морозов пошёл туда.

Он отдавал себе отчёт, что делает.

Он был один против сотни; при нём не было ни оружия, ни людей, ни власти – бумага чиновника следственной части в такой толпе не значила ровно ничего. Всякий, кто в те дни выходил вперёд, рисковал оказаться следующим: в среду на Пресне толпа избила городового, попытавшегося остановить погром лавки.

Он посчитал это за две секунды и пошёл.

Не из храбрости – храбрости он за собой не знал и в прежней жизни к геройству не имел склонности. А оттого, что в это мгновение через дорогу от него семидесятилетнего человека тащили по мостовой за ноги, и рядом стояли ещё человек двадцать, которые смотрели.

Он был один, в штатском, без оружия – браунинг Стеши остался в Петербурге, а казённый револьвер лежал в отделении.

Он не стал ни кричать, ни предъявлять бумагу.

Он сделал единственное, что за два года выучил делать в толпе: подошёл вплотную к тем двоим, что тащили, и сказал негромко, не им, а вокруг:

– Городовые с Мясницкой части идут. Двадцать человек. Сейчас будут.

Это была ложь.

Она подействовала: те, что стояли по краям, стали оглядываться, и на несколько секунд толпа перестала быть толпой и сделалась двумя десятками отдельных людей, каждый из которых подумал о себе.

Морозов взял старика под руки и увёл в подворотню.

Он довёл его дворами до Милютинского и сдал в первый попавшийся дом, дав дворнику три рубля.

Старик всю дорогу пытался что-то сказать и не мог: у него была разбита челюсть.

Уже в подворотне он вцепился Морозову в рукав и вытолкнул одно слово, которое тот разобрал:

– Товар...

– Товар пропал, – сказал Морозов. – Бог с ним.

Старик замотал головой и снова: товар.

И только через минуту Морозов понял, что тот говорит не о своём товаре.

Он говорил про склад с медикаментами, стоявший при магазине, – про то, что там карболка и спирт и что если подожгут, займётся весь дом, а во дворе жилые квартиры.

Морозов после проверил: склад не подожгли, до него не дошли.

Но он запомнил это на всю жизнь: семидесятилетний человек, которого только что тащили по мостовой за ноги, в подворотне беспокоился о том, чтобы не сгорели чужие квартиры.

Старик был жив, но не мог говорить: у него была сломана ключица и разбито лицо.

В четверг Морозов пришёл в отделение и застал там то, чего не ожидал.

Гвоздёв сидел за столом и плакал.

Он плакал беззвучно, отвернувшись к окну, и, увидев Морозова, встал и вышел, а через четверть часа вернулся и сказал как ни в чём не бывало:

– Виноват, Александр Петрович.

– Что случилось?

– Ничего, – сказал надзиратель. – Я вчера на Мясницкой был при разгоне. Нас человек тридцать было.

Он помолчал.

– Я, ваше высокоблагородие, тридцать один год служу. Я воров брал, я убийц брал, я в девятьсот пятом на Пресне был. А вчера я стоял и смотрел, как наши, московские, обыкновенные люди, у которых сыновья на фронте, тащат из лавки чужие сапоги.

Он сел.

– И знаете, что хуже всего? Я их разгонял и половину знаю в лицо. Это ж не воры. Это кузнец с Басманной, у которого я в прошлом годе дочку из ночлежки вынул.

К четвергу погром кончился.

По официальным сведениям, за три дня в Москве было разгромлено четыреста семьдесят пять торговых заведений и двести семь квартир.

Убитых, по официальным сведениям, было пять.

По сведениям, ходившим по городу, – от сорока до полутора сотен, и Морозов, слышавший обе цифры, не верил ни одной.

В следственной части на другой день после погрома выяснилось то, что Морозов после занёс в тетрадь отдельной строкой.

Из ста пятидесяти двух анонимных доносов, лежавших у них с апреля, за три майских дня были разгромлены заведения по сорока одному адресу.

То есть больше чем по четверти.

Кулагин, посчитавший это вместе с ним, сказал:

– Стало быть, они наши списки читали.

– Не наши, – сказал Морозов. – Газетные. Эти же адреса печатались с осени в списках подданных.

– И всё-таки совпадение неприятное.

– Неприятное, – согласился Морозов. – А знаете, что хуже? Что из этих сорока одного адреса мы к маю прекратили тридцать шесть дел за отсутствием состава. То есть мы уже знали, что люди ни при чём.

Он положил список.

– Мы знали, а город не знал. Мы прекращали производства тихо, а списки печатались громко.

А тридцать первого мая, в воскресенье, к нему на Пречистенку пришёл человек.

Морозов работал в тот день один: следственная часть после погрома захлебнулась делами, и в комнатах сидели с утра до ночи.

Посетителя провели к нему в комнату.

Это был мужчина лет сорока, в приличном сюртуке, худой, с воспалёнными глазами человека, не спавшего несколько суток.

– Моя фамилия Штальберг, – сказал он. – Роберт Иванович Штальберг. Я по делу об убийстве моего компаньона.

Морозов придвинул стул.

– Садитесь. Рассказывайте.

Он отметил про себя, входя в разговор, три вещи, которые за два года привык отмечать в первые полминуты.

Что человек пришёл сам, а не был вызван. Что он не начал с жалобы на полицию, хотя, судя по всему, имел на неё право. И что он принёс с собой бумаги – они торчали у него из бокового кармана, сложенные вчетверо и потёртые на сгибах, то есть их разворачивали и складывали десятки раз.

История была такая.

Штальберг и его компаньон, Егор Егорович Функ, вели в Москве торговое дело: контора на Мясницкой, склад в Гавриковом переулке, торговля техническими маслами и резиновыми изделиями.

Оба – русские подданные, оба родились в Москве, оба крещены в православии, хотя и от немецких дедов.

Дело шло девятнадцатый год.

Функ был старше на шесть лет, начинал приказчиком, выкупил половину дела в девятьсот третьем. Штальберг вёл склад и закупки.

– Семья у него была?

– Жена и дочь, – сказал Штальберг. – Дочь замужем в Твери. А сын... – Он запнулся. – Сын у него убит в октябре под Варшавой.

Морозов положил перо.

– Егор Егорович Функ похоронил сына на войне с немцами.

– В октябре, – сказал Штальберг. – Он получил извещение и три дня не приходил в контору, а после пришёл и работал как всегда. Он только по-немецки перестал говорить. Мы с ним двадцать лет между собой говорили по-немецки, а с октября он ни слова.

Двадцать седьмого мая, в среду, около четырёх часов пополудни, толпа разгромила их контору на Мясницкой.

Функ был в конторе.

– Отчего он там был? – спросил Морозов. – Двадцать седьмого мая в Москве не работала ни одна контора.

– Он поехал за бумагами, – сказал Штальберг. – У нас в конторе лежали подрядные документы и наличность. Он сказал: заберу и увезу домой, покуда не поздно.

– Один поехал?

– Один. Я был на складе, вывозил товар.

Морозов записал.

– Он знал, что громят Мясницкую?

– Знал, – сказал Штальберг. – Он потому и поехал.

Его нашли на другой день в подвале дома, среди разбросанных бумаг, мёртвым.

– Полиция говорит: убит толпой, – сказал Штальберг. – И записала в общее число.

– А вы полагаете иначе.

– Я знаю иначе, – сказал он.

Морозов взял перо.

– Роберт Иванович, прежде основания – один вопрос. Отчего вы уверены, что его не убила толпа? Толпа в те дни убивала.

Штальберг посмотрел на него.

– Оттого, что я знал Егора Егоровича девятнадцать лет, – сказал он. – Он был человек тяжёлый, упрямый и... – Он поискал слово. – И осторожный. Он не стал бы кричать на толпу и не полез бы в драку. Он бы отдал ключи, деньги и всё что угодно.

– Это не доказательство.

– Не доказательство, – согласился Штальберг. – А доказательство вот.

Он положил на стол сложенную бумагу.

Штальберг положил на стол сложенную бумагу.

– На том, – сказал он, – что двадцать шестого мая, за сутки до погрома, Егор Егорович получил вот это.

Морозов развернул.

Это была записка, писанная печатными буквами, без обращения и без подписи, на четвертушке дешёвой бумаги.

«Жиды и нѣмцы, вашъ часъ пришёлъ. Готовься, Функъ».

Морозов прочёл дважды и посмотрел на просвет.

Бумага была обыкновенная, писчая, третьего сорта. Чернила фиолетовые, канцелярские.

– Как она пришла?

– Почтой, – сказал Штальберг. – Двадцать шестого утром, в контору. Конверт я тоже сохранил.

Конверт был при нём: московский штемпель, отделение при Мясницкой, дата – двадцать пятое мая.

То есть письмо опустили в ящик за сутки до того, как в Хамовниках рабочие бросили работу.

Морозов положил конверт рядом с запиской и посидел молча.

– Роберт Иванович, – сказал он. – Прежде чем я задам вам вопросы, я обязан объяснить вам ваше положение. Дело о смерти вашего компаньона ведёт полиция, и ведёт по разряду убийств во время беспорядков. Таких дел у неё за три дня накопилось несколько десятков, и раскрывать их она, скорее всего, не станет – потому что не сможет.

– Знаю, – сказал Штальберг.

– Следственная часть при штабе округа занимается делами о шпионстве, а не убийствами.

– И это знаю, – сказал он. – Я потому и пришёл к вам.

– Отчего ко мне?

Штальберг поднял на него глаза.

– Оттого, – сказал он, – что мне вас назвали.

– Кто?

– Городовой с Мясницкой части, – сказал Штальберг. – Я к нему ходил третьего дня, просил, чтобы приняли заявление. Он не принял. А после, когда я уже выходил, догнал меня на улице и сказал: сходите на Пречистенку, там сидит чиновник из сыскного, Морозов. Он в среду на нашей улице у толпы старика отбил.

В комнате стало тихо.

– Он сказал ещё, – прибавил Штальберг, – что вы соврали про двадцать городовых и что городовых там было двое, он и напарник, и они стояли за углом и не выходили, потому что их бы убили.

Морозов молчал.

– Он просил вам это передать, – сказал Штальберг. – И просил передать, что ему стыдно.

Морозов положил перо и посидел с полминуты.

Потом придвинул к себе чистый лист.

– Роберт Иванович. Я вам сразу скажу, что могу и чего не могу.

– Слушаю.

– Дело я взять не имею права: оно не наше. Я сделаю иначе. Я попрошу у полковника Ярцева поручения проверить эту записку по нашей части – как угрозу, разосланную неизвестным лицом с целью возбуждения беспорядков. Это уже наше: возбуждение беспорядков в военное время идёт по нашей части.

– А убийство?

– А убийство, – сказал Морозов, – я буду вести в свободное время, у себя в столе, по московскому сыскному отделению. Не спрашивайте, как я это оформлю: я придумаю.

Он поднял глаза.

– И, Роберт Иванович. Скажите честно: у вашего компаньона были враги?

Штальберг помолчал.

– Были, – сказал он. – Один.

Глава 3 (83)

Врага звали Аркадий Саввич Бортников, и был он тем, чем в этом деле полагалось быть врагу: конкурентом.

Торговый дом Бортникова торговал теми же техническими маслами и той же резиной, и последние три года торговал хуже, чем Штальберг с Функом, потому что те брали дешевле и держали лучший склад.

А с началом войны началось главное.

Казённые подряды.

– Мы взяли поставку в апреле, – сказал Штальберг. – На резиновые изделия для интендантства. На сто восемьдесят тысяч.

– А Бортников?

– А Бортников торговался и проиграл.

– Как проиграл?

– По цене, – сказал Штальберг. – Мы дали на восемь процентов дешевле.

Морозов записал.

Сто восемьдесят тысяч.

За два года в этом веке он выучил простую вещь: суммы в делах об убийстве почти никогда не бывают такими крупными. Убивают за сто пятьдесят рублей в поясе, за медную застёжку, за наследство в семьдесят тысяч, – а сто восемьдесят тысяч подряда были деньгами того разряда, при которых убивать не нужно: там судятся, дают взятки и переигрывают на торгах.

Он записал это себе как соображение против версии и всё-таки взялся за Бортникова, потому что иначе было нельзя.

Тут была ещё одна причина, о которой он себе сказал прямо.

Штальберг назвал ему врага в первую же встречу, и назвал охотно.

За два года в этом веке Морозов усвоил, что версия, которую тебе приносит заявитель, требует проверки прежде всех прочих – и не потому, что заявитель лжёт, а потому, что он видит своё дело изнутри и потому уверен, что знает разгадку.

В четырёх случаях из пяти он ошибается.

А в пятом – оказывается прав, и тогда всякий, кто им пренебрёг, выглядит дураком.

Поручение от Ярцева Морозов получил на другой день, и получил в той форме, о которой просил.

Полковник прочёл записку, повертел конверт и сказал:

– Возбуждение беспорядков в военное время. Хорошо. Пишите постановление, я подпишу.

– Николай Аполлонович, я обязан вам сказать, что подлинный предмет моего интереса – убийство.

– Я это понял с первой минуты, – сказал Ярцев. – Александр Петрович, я двадцать восемь лет в военной службе и с бумагами обращаться умею. Вы просите у меня прикрытие. Я вам его даю.

– Отчего?

Полковник посмотрел на него.

– Оттого, что в этом городе за три дня убили, по официальным сведениям, пятерых, а по неофициальным – до полутора сотен, – сказал он. – И ни одного из этих дел не будет доведено. Ни одного. Пусть хоть одно.

Место Морозов осмотрел первого июня.

Контора на Мясницкой представляла собой то же, что и вся Мясницкая после погрома: выбитые окна, сорванная вывеска, разорённые комнаты.

Дом был четырёхэтажный: внизу лавки, во втором этаже контора Штальберга и Функа, выше жильцы.

Морозов прошёл его весь.

В конторе всё было перевёрнуто: столы опрокинуты, шкафы вывалены, бумаги по полу в четверть аршина.

Касса взломана.

– Сколько было?

– Около четырёх тысяч, – сказал Штальберг. – Мы держали наличность для расчётов.

– Взяли?

– Взяли всё.

Морозов постоял посреди этого разгрома и стал читать его так, как читал за два года десятки комнат.

Он начал с двери и пошёл по кругу, как ходил всегда, и по дороге отмечал то, что за два года выучился отмечать прежде всего: не то, что сломано, а то, что не сломано.

Не сломаны были: конторские счёты на подоконнике, чернильный прибор, две лампы, зеркало в простенке и телефонный аппарат.

Зеркало и телефон – особенно.

Толпа, разгромившая помещение, бьёт зеркала непременно: это первое, что летит. И телефонный аппарат в те дни срывали со стены везде, где находили, потому что телефон в мае пятнадцатого считался вещью подозрительной.

Здесь и то и другое было цело.

И на третьей минуте отметил первое.

Разгром был не сплошной.

Толпа, громящая контору, действует одинаково: бьёт, выбрасывает, опрокидывает и уходит. Ей нужно не найти, а сломать.

Здесь же было иначе.

Шкафы с делами вывалены, но вывалены все восемь, подряд, начиная от двери и до окна. Ящики письменных столов выдвинуты все до единого. И книжные полки с конторскими книгами – Морозов сосчитал – сняты с полок, но не порваны.

– Роберт Иванович. Книги ваши где?

– На полу.

– Все?

Штальберг оглядел комнату.

– Все, – сказал он с недоумением. – А что?

– То, что толпа не снимает книги с полок аккуратно, – сказал Морозов. – Толпа сбрасывает их вместе с полкой.

Он присел и стал перебирать.

Конторских книг было девять: приходная, расходная, книга складских ордеров, книга подрядов и пять вспомогательных.

Он перебрал все девять и на второй пересчёт нашёл то, что искал.

Книги подрядов не было.

Прежде подвала Морозов опросил жильцов.

Дом был четырёхэтажный, шестнадцать квартир, и в среду двадцать седьмого мая дома сидели почти все: лавки не работали, служащих распустили, и люди с утра стояли у окон.

Он опросил одиннадцать человек за два дня и получил обыкновенную для такого дела картину: все видели много, и все видели разное.

Толпа пришла около четырёх. Одни говорили – человек триста, другие – тысяча. Одни говорили, что впереди шли рабочие в фартуках, другие – что мальчишки.

Полезное дала одна: старуха из третьего этажа, окна которой выходили во двор.

– А со двора-то к ним двое зашли, – сказала она. – После всех, как уж наверху ломали.

– Когда?

– Часу в шестом. Толпа-то с улицы шла, а эти со двора, тихонько.

– Молодые?

– Молодые. Один рыжий.

Морозов записал и подчеркнул: двое, со двора, после всех.

Спустились в подвал.

Подвал был большой, сводчатый, с двумя отделениями: складским и тем, где стояли ящики со старыми делами.

Функа нашли во втором.

Морозов осмотрел место, хотя тела там уже не было третий день и полиция успела всё истоптать.

Пятно на полу было в углу, у самой стены, за ящиками.

– Дальний угол, – сказал он вслух.

– Что?

– Роберт Иванович, если бы вас убивала толпа, где бы это случилось?

Штальберг подумал.

– Наверху, – сказал он. – В конторе.

– Или на лестнице, – сказал Морозов. – Или в дверях. Толпа бьёт там, где встретила. Она не гонит человека через две комнаты, вниз по лестнице, через складское отделение и в дальний угол за ящики.

Он выпрямился.

– Сюда человека привели.

Кроме того, Морозов сделал то, чего в этом деле никто до него не делал: сосчитал.

Он взял в полицейском управлении сводку по убитым в беспорядках – ту самую, где значилось пять человек, – и прочёл её.

Из пяти: двое убиты при разгоне, солдатами; один упал с третьего этажа, выбрасывая товар; один – старик, умерший от разрыва сердца при разгроме лавки.

И пятым значился Функ.

То есть из пяти официально убитых четверо погибли обстоятельствами, а один – от чужой руки, и никого это не заинтересовало.

Медицинское заключение он получил на другой день через прокурорский надзор, и получил в том виде, в каком составляются такие заключения о погромных смертях: на полстраницы.

«Смерть отъ поврежденія черепа тупымъ орудіемъ. Множественные кровоподтёки на лицѣ, груди и рукахъ».

Вскрытия не производилось.

Морозов прочёл и поехал к городскому прозектору – не к тому вялому с Мясницкой, а к Бенедиктову, с которым познакомился зимой по лазаретному делу.

– Помогите, Аркадий Львович.

– Чем?

– Скажите мне, как отличить человека, забитого толпой, от человека, убитого одним.

Бенедиктов посмотрел на него поверх очков.

– По рукам, – сказал он. – Это первое и самое верное. У забитого толпой обязательно повреждены предплечья и кисти: он закрывается, и удары приходятся с разных сторон. У убитого одним ударом сзади руки чистые.

– А если бьют несколько раз?

– Тогда смотрите на направление, – сказал прозектор. – В толпе бьют со всех сторон и на разной высоте. Один человек бьёт из одного положения. Ежели все повреждения на одной стороне головы и под одним углом, милостивый государь, никакой толпы не было.

– И ещё одно, – сказал Бенедиктов, провожая его. – Вы, милостивый государь, сейчас пойдёте добиваться эксгумации, и вам её не дадут.

– Отчего?

– Оттого, что он в общей могиле, – сказал прозектор. – Разрешение на вскрытие общей могилы даёт не полиция, а врачебное отделение с согласия духовного ведомства, и оба нынче завалены. У вас на это уйдёт месяц.

– У меня нет месяца.

– Тогда идите к военным, – сказал Бенедиктов. – В военное время у них полномочий больше, чем у всех нас вместе. Ежели ваш полковник подпишет, вам откроют завтра.

Морозов записал и это – и добился эксгумации именно так, за три дня, подписью Ярцева.

Добиться её оказалось труднее всего, что он делал за два года: тело было погребено пятого июня в общей могиле на Пятницком, вместе с прочими погибшими в беспорядках, и разрешение потребовало трёх дней хождения и, в конце концов, подписи полковника Ярцева, которую тот поставил, крякнув.

Эксгумацию производили одиннадцатого июня, на Пятницком, в семь часов утра.

Общая могила была раскопана до третьего слоя, и Морозов стоял при этом от начала до конца, потому что обязан был удостоверить личность и потому что не считал возможным послать вместо себя кого-нибудь.

Опознавали по одежде и по кольцу; Штальберг был при этом и опознал.

В могиле лежало, по кладбищенской книге, двадцать девять человек, погребённых пятого июня из числа погибших в беспорядках.

Морозов посмотрел эту книгу.

Из двадцати девяти двенадцать были записаны без имени: «неизвѣстный мужчина, лѣтъ сорока», «неизвѣстная женщина».

Он списал себе эти двенадцать строк – зачем, объяснить бы не сумел.

Заключение Бенедиктова, составленное четырнадцатого июня, было на четырёх страницах.

Из него следовало:

повреждения черепа сосредоточены в правой теменно-затылочной области, нанесены не менее чем тремя ударами тупого орудия с ограниченной поверхностью, все – сверху и слева, при положении потерпевшего, вероятно, стоя на коленях либо сидя;

предплечья и кисти повреждений не имеют;

кровоподтёки на лице и груди прижизненные, но нанесены за несколько часов до смерти и не могли быть причиной её.

И последнее, ради чего всё и затевалось:

на левом запястье имеется след от перетяжки шириною в полвершка, характерный для связывания.

Морозов дочитал и положил заключение на стол.

Егора Егоровича Функа били в конторе – вероятно, в толпе, вместе со всеми.

А после отвели в подвал, связали и убили тремя ударами по затылку.

Бортникова он проверял двенадцать дней, и все двенадцать дней ему нравилась эта версия.

Она нравилась ему слишком, и он это за собой отметил.

За два года в этом веке он трижды попадался на одном и том же: версия, объясняющая всё сразу, оказывалась ложной. Приказчик Стеблов, скупщик Ярыгин, фельдшер Терентьев – все трое подходили безукоризненно и все трое были ни при чём.

Он записал себе на первом же листе: «Провѣрять до конца, а не до подтвержденія» – и подчеркнул.

Она нравилась и полковнику Ярцеву, который, узнав об эксгумации, вызвал Морозова и сказал:

– Стало быть, подряд?

– Похоже на то.

– Александр Петрович, если это подряд, дело будет громкое, и я вам скажу заранее: я его не отдам ни в полицию, ни в жандармское. Мы его доведём сами.

– Отчего?

– Оттого, что мне за восемь месяцев надоело прекращать дела, – сказал полковник. – Хоть одно доведу.

А на двенадцатый день версия рухнула.

Бортников Аркадий Саввич, шестидесяти двух лет, с двадцать второго мая находился не в Москве.

Он уехал в Нижний, где у него был склад, и находился там до третьего июня, что подтверждалось: билетами, гостиницей, тремя свидетелями и, главное, тем, что двадцать восьмого мая, в четверг, он подавал в нижегородский окружной суд прошение и подписывал его собственноручно при секретаре.

Морозов проверил это лично, съездив в Нижний.

Прежде людей Морозов проверил самого Штальберга – и проверил основательно, потому что обязан был.

Компаньон покойного получал от его смерти прямую выгоду: по условию товарищества доля выбывшего оставалась в деле, и Штальберг делался единоличным хозяином подряда на сто восемьдесят тысяч.

Морозов проверял его девять дней.

Двадцать седьмого мая, в среду, Штальберг находился не в конторе, а на складе в Гавриковом переулке, где с двумя работниками грузил и вывозил товар, – и находился там с полудня до девяти вечера, при семи свидетелях.

Кроме того – и это Морозов счёл важнее алиби – Штальберг был единственным человеком, который не поверил в погромную смерть компаньона и ходил с этим по инстанциям три недели.

Убийца так себя не ведёт.

Убийца соглашается с первой же удобной версией.

Оставались люди Бортникова.

Приказчиков у Бортникова было четверо, и всех четверых Морозов проверил за неделю.

Двое двадцать седьмого мая были на складе в Гавриковом, при свидетелях. Третий болел. Четвёртый, самый молодой, был в тот день на Мясницкой – и это первые сутки выглядело как удача.

А после выяснилось, что был он там в качестве пострадавшего: толпа разгромила и лавку его отца, торговавшего галантереей на той же улице, и парень весь день таскал из огня товар.

– И что теперь? – спросил Ярцев.

– Теперь я возвращаюсь к началу, – сказал Морозов.

– То есть?

– То есть к записке, – сказал он. – Николай Аполлонович, у меня в этом деле два обстоятельства, которые никак не объясняются погромом. Первое: Функа отвели в подвал и связали. Второе: за сутки до погрома он получил письмо с угрозой, а из конторы пропала книга подрядов.

Он положил на стол конверт.

– И вот это письмо, я полагаю, важнее убийства.

– Отчего?

– Оттого, что оно опущено в ящик двадцать пятого мая, – сказал Морозов. – А погром начался двадцать шестого.