Текст книги ""Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ)"

Автор книги: Елена Литвиненко

Соавторы: Катерина Цвик,Лия Новикова,Александр Фрост,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 230 (всего у книги 309 страниц)

Глава 2

Бритва опасная – инструмент честный: она сразу объясняет человеку, кто он в этом веке. Морозов объяснение выслушал, залепил порез клочком газеты и решил, что усы, пожалуй, останутся. Не из любви – из экономии крови.

Одевался он по вещам прежнего хозяина, как по описи: сорочка, воротничок на запонке – запонка далась с третьего раза, – тёмный сюртук, пальто. В зеркале стоял чиновник как чиновник. Морозов смотрел на него с тем чувством, с каким принимают чужое дело: всё вроде на месте, а что тут наработано до тебя – узнаешь в самый неудобный момент.

До Офицерской он взял извозчика – не из барства, а чтобы не спрашивать дорогу. Назвал адрес по предписанию, сел и всю дорогу работал: считывал город, как читают показания. Город показывал перекрёстки с городовыми, ломовые обозы, вывески зубных врачей и ссудных касс, трамвай на повороте – вагон визжал железом так, что лошадь у извозчика прижала уши. Пахло дымом, конюшней и морозом. К запаху претензий не было.

В сыскной пахло иначе: бумагой, сургучом, мокрым сукном и керосином. Знакомо пахло. Он тридцать лет прослужил там, где так пахнуть уже не могло, и вот поди ж ты – родной запах догнал его на сто сорок лет назад.

Дежурный чиновник принял предписание, сверил с журналом и подвинул к нему этот журнал – расписаться о прибытии.

Вот и первый экзамен, подумал Морозов. Полночи он гонял чужую подпись по бумаге, пока рука не перестала спрашивать разрешения у головы, но одно дело гонять при лампе, другое – вывести её при свидетеле, на казённом развороте, между чужих строк. Он взял перо, обмакнул – не глубоко, отметил краем сознания, здесь макают не глубоко, – и расписался, не позволив руке замедлиться. Подпись легла как влитая. Дежурный промокнул её пресс-папье без всякого интереса, и Морозов испытал короткое, совершенно неуместное удовольствие – как от первого раскрытого дела.

Затем его повели по коридору – докладывать начальнику отделения. Морозов шёл следом и мотал на ус: где какая дверь, кто как здоровается, у кого на столе что лежит. Люди в коридоре скользили по нему взглядом без интереса. Приезжий и приезжий. Никто здесь не знал его в лицо – и каждое утро он собирался благодарить за это судьбу отдельно.

Статский советник Вельяминов оказался человеком сухим, аккуратным и немолодым, с бакенбардами, подстриженными до состояния ведомости. Кабинет у него был под стать: ни одной лишней бумаги на виду, чернильный прибор по линейке, на стене – портрет государя и расписание докладов.

– Морозов Александр Петрович, – сказал Вельяминов, глядя не на него, а в его формуляр. – Из губернского сыскного. Аттестован удовлетворительно. Похвальных отзывов... – он перевернул лист, – умеренное количество.

– Стараюсь не выделяться, ваше превосходительство.

– Здесь это ценят. – Вельяминов поднял наконец глаза. Глаза были умные и усталые, как у человека, который двадцать лет подписывает чужие ошибки. – Порядок у нас простой. Мне нужны раскрытые дела в отчёте и не нужны происшествия вокруг моих чиновников. Всё, что раскрыто, должно быть изложено на бумаге так, чтобы прокурорский надзор читал и плакал от умиления. Чутьё, нюх, озарения – это к беллетристам. У меня служат бумаге. Вопросы?

– Никак нет.

– Похвально. – Вельяминов взял со стола тонкую папку и протянул её движением человека, передающего надоевшую вещь. – Вот вам для начала, по вашей части, без шума. Лиговская улица, доходный дом Севрюгина. Третьего дня найден мёртвым закладчик Пыжов. Доктор пишет – паралич сердца. Дверь была заперта изнутри, стало быть, и говорить не о чем. Но домовладелец шумит, будто покойника ограбили, пишет приставу, пристав пишет нам. Съездите, посмотрите, составьте заключение – и чтобы к пятнице этой папки в моём кабинете не было. Возьмёте надзирателя Дроботова, он вам заодно покажет, где у нас что.

В коридоре его ждал человек, при виде которого Морозов внутренне выдохнул: такие люди в любом веке одинаковы. За пятьдесят, плечи как комод, шинель сидит горбом, усы жёлтые от табака, взгляд – будто он вам уже должен рубль и не отдаст из принципа.

– Надзиратель Дроботов, Кузьма Игнатьевич, – представился человек без восторга. – Мне велено при вашем высокоблагородии состоять. Извозчика брать будем или казённых прогонов пожалеем?

– Пожалеем, – сказал Морозов. – Пройдёмся. Заодно расскажете про Пыжова.

Дроботов покосился на него с первым проблеском интереса – начальство, желающее ходить пешком и слушать, встречалось ему, видимо, нечасто, – и пошёл рядом, выбрасывая слова, как лопатой:

– Пыжов, стало быть. Аристарх Кузьмич. Закладчик с Лиговки, сидел там лет пятнадцать. Патент имел на ссудную кассу, а работал, промежду нами, шире патента. Наш брат его знал: Пыжов брал такое, чего приличный закладчик не возьмёт. Вещь с чужим вензелем, ложки с монограммой, портсигар, который третьего дня в газете пропечатан. Брал и не спрашивал, откуда. За то воры его любили, а мы терпели: через него, бывало, краденое и выплывало. Тронешь такого – сто ниточек оборвёшь.

– Враги?

– У закладчика-то? – Дроботов хмыкнул. – Пол-Лиговки ему должно, вторая половина ему носила. Только, ваше высокоблагородие, врагов у него как раз не водилось. Должник – он ведь что? Он кредитору смерти не желает, он желает отсрочки. Помрёт Пыжов – долг-то не помрёт, долг наследникам перейдёт, а наследники, известно, хуже покойника.

– Кто нашёл?

– Приказчик его, Лоскутов. Пыжов два дня не отпирал и к обедне не вышел, Лоскутов дворника взял, городового кликнул, дверь сломали. А там – сидит хозяин в креслах у стола, остывший. Доктор приехал, глянул: сердце. Возраст, полнота, наливочку уважал. Всё чин чином, кабы домовладелец не полез в бумаги – ему за квартиру недоплачено, – да не увидел, что касса пустая. Вот и шумит: ограбили, дескать, а полиция спит.

– А домовладелец что за человек?

– Севрюгин-то? – Дроботов сплюнул с уважением. – Купец. Дом у него доходный, а сам он расходный: за копейку в прорубь нырнёт и вынырнет с двумя. Пыжов ему был жилец золотой, платил вперёд. И вот, изволите видеть, за последний-то месяц – недоплата. Севрюгин и взбеленился: куда, кричит, деньги девались, коли касса при жизни полная стояла? Он, промежду нами, в ту кассу через приказчика заглядывал: одолжался у Пыжова, когда его собственная копейка в обороте.

– То есть о том, что в кассе бывало, домовладелец знал.

– Знал, – согласился Дроботов и покосился уже с откровенным интересом. – Экой вы, однако. С утра приехали, а уже кто про что знал выспрашиваете.

– Привычка, – сказал Морозов. – В губернии, знаете, развлечений мало.

Дом Севрюгина стоял в ряду таких же – бурый, в пять этажей, с промёрзшими лестницами и запахом кислых щей, вбитым в стены навечно. Во дворе их перехватил дворник – бородатый, в бляхе, с лопатой наперевес, – и с ним, следом, сам домовладелец: багровый человек в лисьей шубе, начавший кричать за пять шагов:

– Наконец-то! Ограбили средь бела дня, а полиция четвёртый день чаи гоняет! У меня, милостивый государь, дом приличный, у меня генеральша во втором этаже...

– Кричать будем или показывать? – спросил Морозов, не прибавляя голосу ни силы, ни злости, и Севрюгин осёкся, как осекались до него сотни людей в другом городе и в другом веке. Работало, стало быть, и здесь. Хоть что-то переносилось через года без порчи.

Дворника он взял в оборот тут же, во дворе. Тот отвечал обстоятельно, поглядывая на Севрюгина: чужих в те дни не видал, по чёрной лестнице ходит кухарка генеральши да угольщик по средам, ворота на ночь запираются, а калитка – она, известно, калитка. К Пыжову ходил народ разный, всех не упомнишь, а в последний вечер, как сейчас помнит, приходил под фонарём человек – а какой человек, того не помнит: в пальто-с.

– Богатая примета, – сказал Дроботов. – В пальто. Пиши в розыскной лист: пол-Петербурга задержать до выяснения.

Третий этаж, дверь с латунной табличкой «А. К. Пыжовъ. Ссуды подъ закладъ». Дверь была опечатана; замок из неё торчал выломанным мясом.

Городовой снял печать, Лоскутов уже ждал на площадке – молодой человек лет двадцати восьми, узкоплечий, в чистеньком пальтишке, с лицом из тех, что забываются, пока на них смотришь. Он поклонился, придержал дверь, сказал «сюда-с, ваше высокоблагородие» – и вообще был услужлив ровно настолько, насколько положено осиротевшему приказчику.

– Показывайте, – сказал Морозов. – И рассказывайте. Всё подряд, я разберу, что лишнее.

Квартира была из двух комнат: приёмная с конторкой и решётчатой перегородкой да хозяйская, где Пыжов жил и умер. Тело уже увезли в покойницкую – Морозов мысленно поставил галочку съездить туда сегодня же, пока тело не ушло под бумаги, – но кресло стояло как стояло, у стола, вполоборота к двери. Сидел, стало быть, лицом к гостю, если гость был. Умирающий от сердца человек хватается за грудь, сползает, роняет – здесь ничего не уронено: счёты на месте, чернильница закрыта, бумаги стопкой. Либо смерть была мгновенной и милосердной, либо после неё кто-то навёл порядок. Милосердие Морозов по опыту исключал первым.

На столе стоял стакан и графинчик с остатками тёмной наливки на донышке. Он поднял графин к свету, понюхал. Вишня, спирт – и под ними, на самом дне запаха, что-то ещё: тонкая, лекарственная горчинка, которой у вишни быть не положено. Он понюхал ещё раз – горчинка не померещилась, но и предъявить её было некому: запах к протоколу не подошьёшь.

– Графин и стакан – опечатать и со мной, – сказал он. – В опись: изъято для исследования.

– Наливку-то? – искренне удивился Дроботов. – Александр Петрович, помилуйте, кто ж наливку исследует. Её пьют-с.

– Вот и посмотрим, что он пил.

Морозов начал, как всегда, с двери.

Замок врезной, тяжёлый, ключ так и торчал в скважине с внутренней стороны – его не тронули, когда ломали, полотно высадили из коробки. Морозов присел, осмотрел ключ, не касаясь: бородка тёртая, потемневшая от лет, а по самому краю – свежие светлые царапины, тонкие, как волос. Он зафиксировал это машинально, как фиксировал всё, – в общий ящик, разберём позже, – окликнул городового и велел ключ с замком, как есть, вынуть при понятых и приобщить.

– И замок туда же? – Дроботов посмотрел на него, как смотрят на человека, который солит чай. – Наливка, замок... Александр Петрович, у нас на вещественные один шкап, и тот сторож дровами занял.

– Потеснится, – сказал Морозов.

Затем он перешёл к окну. Рама двойная, зимняя, заклеена по-хозяйски бумагой, щеколда опущена, на подоконнике пыль лежала ровно, как снег в поле. Третий этаж, под окном отвес – ни карниза, ни трубы.

– Печь топлена? – спросил он.

– Вьюшка закрыта-с, – с готовностью отозвался Лоскутов. – Труба узкая, туда и кошке тесно.

– А вы, я вижу, уже прикидывали, – сказал Морозов, не оборачиваясь.

Лоскутов сзади тихонько хихикнул – виновато, услужливо:

– Так ведь два дня все только про то и говорят-с. Дверь заперта, окно заперто. Стало быть, Богу душу отдал, больше некому-с.

– Ключи от квартиры у кого были? – спросил Морозов, обходя приёмную.

– Один-с, – Лоскутов сложил руки на животе. – У Аристарха Кузьмича. Они второго не заводили, недоверчивы были-с. Я поутру приходил – они мне сами отпирали. И запирались за каждым посетителем, такой порядок-с.

– А в кассу кто имел доступ?

– В кассу – только они-с. Мне – размен на конторке, для мелких выдач. Большие деньги хозяин при себе держал, при мне из кассы брал, счёту не показывая. – Лоскутов вздохнул с приличествующей скорбью. – Недоверчивы были-с. Оттого и жили одиноко: супруга их который год отдельно проживает, на Боровой. Характер-с.

– Пил он с кем? – Морозов кивнул на графин.

– Наливочку? Больше в одиночестве-с. Разве гость какой из уважаемых... – Лоскутов запнулся на четверть секунды – Морозов запинку взял на карандаш – и договорил ровно: – Только в последние дни гостей не было-с. При мне-с.

– А не при вас?

– Не могу знать-с, – сказал Лоскутов, глядя чистыми глазами, – не при мне-с.

Ответ был безупречный, как новый гривенник. Морозов такие ответы не любил: у честных людей ответы обычно мятые.

Касса – железная шкатулка в конторке – была пуста, если не считать медной мелочи в углу. Морозов раскрыл залоговые книги. Почерков в них было два: круглый, ленивый – хозяйский, и мелкий, ровный, чистенький – приказчицкий. Записи шли густо: шуба енотовая, самовар, ризы серебряные, портсигар... Он листал назад от последнего дня и на записи недельной давности остановился.

«Принято отъ С-ва въ закладъ: предметъ каменный, старой работы. Оцѣнка по соглашенію».

Оценка по соглашению – и цифра, от которой у него дрогнула бровь: за такие деньги на этой улице можно было заложить полдома. Ни в описи вещей, ни на полках предмета каменного старой работы не значилось.

– Это что за запись? – Морозов развернул книгу к Лоскутову.

Тот заморгал:

– Не могу знать-с. Рука хозяйская. Аристарх Кузьмич, случалось, принимали сами, без меня, вечерами-с. Меня отсылали-с.

– Часто отсылал?

– В последний месяц – почитай, каждую неделю-с.

Хранилище было тут же, в хозяйской комнате: шкаф и полки за суконной занавеской. Морозов отдёрнул занавеску – и остановился.

Полки как полки: узлы, футляры, самовар с ярлыком. А одна – по правую руку, на уровне груди – пустая. И она светилась.

Не отблеском, не пылью в косом луче. Она светилась так, как светился давеча дверной косяк в его комнате, только ярче – сильным, ровным, зеленоватым светом, лежавшим на досках длинным пятном, будто вещь, стоявшая здесь, пропитала дерево. По краю пятна свет был смазан: брали торопливо, тащили на себя.

Морозов стоял и смотрел. Свет не мигал и не думал исчезать.

– Ваше высокоблагородие? – окликнул сзади Дроботов. – Вы чего там углядели?

– Пыль, – сказал Морозов ровно. – Пыли нет. На всех полках есть, на этой нет. Стояло что-то – и взяли.

– Знамо, взяли, – согласился Дроботов, подходя. – Касса пустая, полка пустая. Только вот дверь-то, Александр Петрович, заперта была. Изнутри-с. Вещи – они ведь через замочную скважину не ходят.

– Не ходят, – сказал Морозов.

Он опустил занавеску, и сквозь редкое сукно ему ещё с полминуты было видно, как на пустой полке ровно, никуда не торопясь, горит след вещи, которой здесь больше не было.

Глава 3

Покойницкая при больнице встретила их холодом, карболкой и голосом, который Морозов услышал ещё с лестницы:

– ...и передайте его превосходительству, что раньше пятницы бумаги не будет, потому что писать её некому, а те, кому есть, заняты де-лом!

Голос принадлежал сухому старику в клеёнчатом фартуке поверх сюртука – прозектору Штейну, Эмилию Карловичу, как отрекомендовал его шёпотом Дроботов, прибавив от себя: «Жёлчный немец, но покойника уважает». Штейн выпроводил больничного писаря, оглядел вошедших поверх очков и осведомился тоном, каким спрашивают «что вам угодно» у половых:

– Полиция? По Пыжову? Бумага будет в пятницу.

– Бумага мне не нужна, – сказал Морозов. – Мне нужно тело.

Штейн снял очки, протёр их фартуком и посмотрел уже внимательно.

– Любопытно, – сказал он. – Пятнадцать лет здесь служу. Полиции всегда нужна бумага. Тело им не нужно никогда. Кто вы такой?

– Морозов. Чиновник для поручений, из новых.

– Оно и видно, что из новых. Идёмте, пока не передумали.

Пыжов лежал на цинковом столе – большой, грузный, с лицом спокойным до обидного. Штейн откинул простыню движением лектора, открывающего доску.

– Извольте. Мужчина за пятьдесят, полнокровный, упитанный. Наружных повреждений нет. Знаков борьбы нет. Странгуляционной борозды нет, и не ищите, я смотрел. Доктор, выезжавший на место, написал «паралич сердца» – и знаете что? Я вскрывал. Formally он прав.

– А не формально?

Штейн помолчал, глядя на покойника с личной, застарелой неприязнью – не к нему, понял Морозов, а к формулировке.

– Не формально, милостивый государь, у этого паралича сердца – сердце как у молодого быка. Я такие сердца у ломовых извозчиков вижу, которые до восьмидесяти живут и помирают от водки, а не от сердца. Оно остановилось – это факт. Отчего остановилось – вот вопрос, которого мне никто не задал. Доктору на месте было холодно, приставу было некогда, а покойник, по своему обыкновению, промолчал.

– Я задаю, – сказал Морозов. – Отчего?

– Не знаю, – с видимым удовольствием сказал Штейн. – Впервые за год слышу вопрос, на который приятно ответить «не знаю». Содержимое желудка я, разумеется, сохранил – привычка, за которую меня здесь считают чудаком. Наливка, хлеб, рыба. И горечь. Слабая, но горечь, которой там быть не должно.

Морозов поставил на цинковый край опечатанный графин.

– Вишнёвая, из его комнаты. Понюхайте дно.

Штейн понюхал – раз, другой, – и лицо его сделалось таким, какое бывает у человека, встретившего старого врага в приличном обществе.

– Так-так, – сказал он. – Так-так-так. Обещать ничего не обещаю, исследование займёт время, реактивы у нас казённые, то есть их нет... но горечь я эту, кажется, знаю в лицо. Если это то, о чём я думаю, то сердце у вашего закладчика остановили, как часы, – аккуратно и со знанием дела. Наперстянка, милостивый государь. Лекарство. В малой дозе сердечных больных им лечат. В хорошей дозе... – он накрыл Пыжова простынёй, – лечат окончательно.

– Достать её трудно?

– Наперстянку? – Штейн пожал плечами. – Это вам не мышьяк, за которым в лавку ходят крыс морить. Digitalis – средство рецептурное, аптечное. Настойку держат сердечники, ею пользуют по каплям. Стало быть, ищите либо больного, либо того, кто возле больного кормится, либо аптекаря с плохой памятью. Утешу вас: капель тут было не десять. Тот, кто наливал, о каплях понятия имел твёрдое – именно поэтому и налил с запасом.

– В бумаге что будет?

– В бумаге в пятницу будет «паралич сердца», – желчно сказал Штейн, – потому что переписывать заключение без прокурорского требования я не стану, я здесь не за тем, чтобы меня со службы погнали. А вот вам лично, если зайдёте на неделе, будет то, что есть. Тело я подержу, сколько смогу, – у меня оно, по крайней мере, в безопасности: сюда начальство не заходит, брезгует. Вы, я вижу, из тех, кому есть разница.

На улице Дроботов долго крутил головой:

– Двадцать лет немца знаю – первый раз видел, чтоб он с полицией разговаривал дольше трёх слов. Обыкновенно у него все три – «бумага будет в пятницу».

– Мы с ним одной веры, – сказал Морозов. – Оба не любим, когда за покойника расписываются другие.

Вдова Пыжова проживала на Боровой, в двух комнатах с геранью, образами и такой стерильной обидой на покойного мужа, что обида эта стояла в доме вместо мебели. Была она женщина ещё не старая, опрятная, с поджатыми губами.

– Восьмой год врозь живём, – сообщила она, не дожидаясь вопроса. – И не спрашивайте отчего. Оттого, что Аристарх Кузьмич обществу человеческому предпочитали общество вещей-с. Он и меня-то, я думаю, взял под залог, да выкупить забыл.

Морозов мысленно занёс формулировку в список лучших показаний года.

О делах мужа вдова знала мало и знать не хотела, однако из мелкой мстительной наблюдательности, свойственной брошенным жёнам, вынесла и сберегла много полезного. Что в последний месяц муж сделался «пужливый»: дважды присылал за какими-то бумагами, свечи жёг до света. Что приказчик его, Гришенька, – «тихий-тихий, а ночами шастает: кухарка севрюгинская его через двор затемно видала, и не раз». И что повадился к мужу под вечер ходить гость – «из благородных, в хорошем пальто, лица не видала, а походку видала: ходит, как землю не любит».

– Это как же? – не удержался Дроботов.

– А так, что легко ходит, – отрезала вдова. – Наш брат ступает, а этот – несётся. По земле ходить не приучен.

Остаток дня ушёл на залоговые книги. Морозов расстелил их в отделении и выписывал должников со всей канцелярской смиренностью, какой требовал Вельяминов, – а Дроботов сидел напротив и по каждой фамилии выдавал справку устно, без запинки, как читают наизусть псалтырь: этот пьёт, этот в отъезде, эта шуба спорная, за этим ничего, кроме глупости.

В коридоре отделения его перехватил Вельяминов – на ходу, между двумя докладами:

– Морозов. Мне доложили, вы по пыжовскому делу изымаете... – он заглянул в бумажку, – наливку. И дверной замок. Целиком.

– Так точно, ваше превосходительство. Для полноты заключения.

– Для полноты заключения достаточно свидетельства врача, – сказал Вельяминов. – Оно есть. Я ценю усердие новых людей, но предупреждаю: если из наливки вырастет дело, по которому нечего будет предъявить прокурору, кроме вашего носа, – отвечать за расход казённого времени будете вы. К пятнице, Морозов. К пят-ни-це.

– Слушаюсь.

Вельяминов ушёл, унося своё расписание, а Дроботов сказал в пространство, ни к кому не обращаясь:

– А наливку-то, между прочим, немец нюхал и в лице переменился. Я видел-с.

– Кузьма Игнатьевич, – сказал Морозов, – есть поручение. Тихое. Кухарка генеральшина, что Лоскутова затемно через двор видала, – свести бы с ней знакомство. Не допросом – по-соседски. Куда тихий приказчик ночами ходит, во сколько возвращается, один ли. И второе: пусть кто-нибудь из ваших, кому верите, поглядит за самим Лоскутовым день-другой. Без бумаги, без рапорта.

– Без бумаги, – с удовольствием повторил Дроботов. – Вот это по-нашему. А то я уж заскучал: думал, вы всё в опись да в опись.

Запись о «предмете каменном» стояла особняком. «Принято отъ С-ва». Сличили с алфавитом заёмщиков: на «С» за последний месяц один крупный – Севастьянов, Павел Егорович, из отставных чиновников путейского ведомства, проживает в меблированных комнатах у Обводного.

– Знаю такого, – сказал Дроботов. – Тихий барин, в картишки поигрывает. По маленькой, но каждый вечер, а «по маленькой каждый вечер» – это, Александр Петрович, дороже, чем по большой раз в месяц.

Поехали к Обводному. В меблированных комнатах пахло щами и керосином; хозяйка, узнав, о ком речь, всплеснула руками: съехал! Третьего дня съехал, вечером, наскоро – за комнату доплатил, не торгуясь, вещи взял не все: самовар бросил, книги бросил, галоши новые бросил.

– Куда съехал, не сказывал?

– К родне будто бы, в Лугу. Только какая в Луге родня, коли он сам сказывал – один как перст?

Морозов осмотрел брошенную комнату. Комната подтверждала хозяйку: бежали. Бежали спешно, но не в панике – бумаги вывезены подчистую, ни письма, ни клочка, а самовар оставлен. Человек, которому есть что скрывать, бумаги ценит дороже самоваров.

– Вот вам и должник, – с удовольствием сказал Дроботов на лестнице. – Заложил камень за бешеные деньги, а через неделю закладчик – покойник, касса пустая и камня нет. Съездить в Лугу – и дело в шляпе.

– Складно, – согласился Морозов. – Даже слишком. Должник, который убил и обокрал, выкуп не оставляет. А этот доплатил хозяйке за комнату. Убийцы, Кузьма Игнатьевич, за собой долгов не платят – им уже всё равно. Платят те, кто собирается вернуться... или очень боится, что запомнят.

– Мудрёно, – сказал Дроботов, но спорить не стал.

Оставалось ещё одно место, куда Морозову было надо и куда Дроботов повёл его с видимым удовольствием предвкушающего человека: Сенная. По дороге он объяснял, понизив голос до делового:

– Есть там комнаты меблированные, Лукониной Степаниды. По бумагам – гостиница, по существу – сорочье гнездо: половина Сенной у ней столуется, ночует и вещи держит. Сама – баба умная, с полицией не воюет, но и не дружит: торгует. Сведениями-с. Хотите про Лиговку знать – вам к Стеше. Только, Александр Петрович, упаси вас бог у ней в доме шарить. Шарить будете – она вам год потом пустое место показывать станет, и вся Сенная с ней заодно.

Сенная к вечеру гудела, как гудит всякий рынок, доживающий торговый день: криком, санным скрипом, руганью и колокольным звоном сверху, надо всем. Морозов шёл сквозь неё и ловил себя на странном: третий день в чужом веке – а походка уже здешняя. Тело помнило то, чего не знал он: как разминуться с ломовиком, где прижать карман, когда снять шапку. Он пользовался чужой памятью, как пользовался чужой подписью, – без спросу и без благодарности, потому что спросить было уже не у кого.

Заведение Лукониной занимало этаж над трактиром. В коридоре пахло постным маслом, табаком и бабьим мылом; из-за дверей слышалась гармошка. Сама хозяйка вышла к ним в наброшенном на плечи платке – лет тридцати пяти, статная, с лицом скорее насмешливым, чем красивым, и глазами, которые произвели опись Морозова быстрее, чем он успел снять шапку: сукно, сапоги, руки, взгляд. По итогам описи она чуть приподняла бровь.

– Новенький, – сказала она Дроботову, как будто Морозова здесь не было. – Из каких краёв такого выписали, Кузьма Игнатьич?

– Из губернии, – сказал Морозов. – Морозов, чиновник для поручений. А выписали, Степанида... по батюшке как?

– Обойдёмся, – сказала она. – Стеша – и довольно, чай не в присутствии. Пыжов, стало быть? – Она усмехнулась его невысказанному вопросу. – А то по какому же ещё делу. Вся Сенная третий день гудит: помер паук, касса пустая, полиция дверь ломала. Заходите уж, ваше высокоблагородие. В коридоре о покойниках не говорят – примета дурная для заведения.

В её комнатке – чистой, с самоваром и божницей, с конторкой, запертой на два замка, – Морозов повёл разговор так, как вёл его всю жизнь: не спеша и не записывая. Стеша отвечала в том же жанре: гладко, с улыбкой и ровно на копейку меньше спрошенного. Да, Пыжова знала – кто ж его не знал. Да, носили ему – а куда ж ещё носить, не в ломбард же казённый с бумагами. Кто носил – вот уж, ваше высокоблагородие, вопрос не ко мне: у меня гостиница, а не адресный стол.

– Севастьянов, – сказал Морозов. – Павел Егорович. Отставной путеец, играет по маленькой.

Что-то прошло по её лицу – не испуг, скорее быстрый щелчок костяшки на счётах.

– Слыхала, – признала она. – Играть – играет. У меня не бывал, врать не стану. А что вам в нём?

– Он неделю назад заложил Пыжову вещь. Дорогую. А третьего дня съехал в неизвестном направлении, бросив самовар.

– Самовар бросил? – Стеша покачала головой с искренним, кажется, осуждением. – Стало быть, крепко напугали человека.

– Кто напугал?

– А это, ваше высокоблагородие, уже сведения, – ласково сказала она. – А сведения у нас на Сенной – товар. Даром одни оплеухи раздают.

– Чем берёте?

Она не спеша налила ему чаю – сама, не кликнув прислугу, и Морозов отметил: разговор, стало быть, признан стоящим чая. В её деле это была валюта не хуже прочих.

– Прежний чиновник, царствие ему небесное месту его, начинал с того, что грозился заведение закрыть, – сказала она, ставя стакан. – Через то и знал всегда меньше всех на Сенной. Вы вон с уговора начинаете. Далеко пойдёте... или недалеко, тут ведь как повезёт. – Она села напротив, сложила руки. – А чем богаты? – И смерила его ещё раз, уже с интересом. – Деньгами казёнными сорить не станете, вы не из таких, это по сапогам видать. Тогда так: вы в мой дом без крайности не ходите и людишек моих по мелочи не трясите. По мелочи, говорю, – про крупное уговору нет, я не безумная. А я вам за то скажу, куда путеец ваш подевался. Не сей минут – к завтрему. Сенная большая, а язык у ней один.

Морозов встал, собираясь ответить, – и не ответил.

За её плечом, в простенке между конторкой и божницей, на голой стене висело зеленоватое пятно света. Оно было старое – не горело, а тлело, выцветшее, как застиранное, – но оно было: след, отпечаток, тень вещи или руки. Он смотрел на него, наверное, секунды три. По меркам допроса – вечность.

– Ваше высокоблагородие на стенку глядят, – ровно сказала Стеша. – Стенка как стенка. Клопов не держим.

– Контузия, – сказал Морозов, отводя глаза с правильной, отработанной за ночь неторопливостью. – Старая история. Находит иногда.

– Бывает, – согласилась Стеша тоном, которым соглашаются с ценой, чтобы запомнить её и передумать позже. И уже в дверях, в спину, добавила: – А за путейцем присылайте завтра к вечеру. Только сами не ходите... контуженый. Вам сюда часто ходить – приметы плохие.

На дворе смеркалось. Дроботов, отряхивая шапку, подвёл итог дня по-своему:

– Ну-с, Александр Петрович, поздравляю: Стеша с вами разговаривала. Это, чтоб вы знали, не со всяким начальством случается. А только помяните моё слово – путейца вашего мы не догоним. Кто самовар бросает, тот на месте не сидит.

К ночи выяснилось, что Дроботов ошибся ровно наполовину. Севастьянова видели: вечером третьего дня он взял извозчика у Обводного – и не к вокзалу, как сулила Луга, а вглубь города. С той поездки его не видел никто: ни в комнатах, ни за картами, ни в участках, ни – Морозов проверил особо – в покойницких.

Человек, заложивший каменный предмет за половину дома, исчез в городе, не выезжая из него. Так исчезают не должники.

Так исчезают свидетели.