Текст книги ""Фантастика - 2026". Компиляция. Книги 1-46 (СИ)"

Автор книги: Елена Литвиненко

…а потом наваждение уходило, оставляя капли пота на висках, дрожащие руки и отвращение к себе при воспоминании о рыдающей, бьющейся под ним девушке и ее теле, украшенном пятнами от его губ. Для полного сходства со Стефаном оставалось только начать ее избивать и запугивать.

Тошно было. От самого себя тошно – и это тоже не добавляло к ней любви.

Но справился же!

Перетерпел, притерпелся, заново, как пять лет назад, обуздал похоть, удержался на грани, встретив Лиру по возвращении из столицы. Даже смог вернуть доверие девчонки, на которую потратил столько денег и сил. Научившись противостоять одержимости, он снова стал нормальным – почти нормальным: флер еще прорывался беспричинной ревностью, горячечными снами, резким ароматом вербены и острым желанием близости; Раду заглушал его зов войной – слава Темным за мятежи и пиратов! – работой до изнеможения, до ряби в глазах от бесконечных отчетов и планов, и Лирой. Дважды в неделю – как пилюли от островной лихорадки.

И все было хорошо – до последнего времени. До той проклятой ночи, когда на спящий лагерь напали лизарийские маги, до того самого момента, как наемник-рау ударил Лиру, а она, стиснув зубы, заставила себя встать и ударила в ответ. Именно тогда впервые накатило ЭТО – изумление, недоверчивое восхищение, неуместное желание защитить – не прикрыть, чтоб не убили раньше времени, нет! – именно защитить, вывести ее из сражения, спрятать там, где никто не тронет. Оно же заставило его метнуть нож в волкодлака, хоть зверь и был обречен, – Раду сам научил девушку резкому, короткому удару снизу. Из-за него он едва не забыл об уроке, едва не прикончил мага, посмевшего замахнуться на глупую девчонку, вытирающую о траву испачканные ладони.

И после боя оно не прошло, осталось занозой где-то под сердцем. Острой, колючей, тревожащей, заставляющей снова и снова искать ее глазами – он успокаивался только тогда, когда девушка была рядом. Неделями наступал себе горло, отправляя Лиру с патрулями, а потом рычал на подчиненных, дожидаясь возвращения отряда, и каждую ночь проверял ее оружие и кольчугу. И часами лежал, задыхаясь, захлебываясь флером, но не прикасаясь к ней, потому что знал – прижимаясь, Лира ищет защиты, а не ласки, покоя хотя бы на время сна.

…у нее волосы пушистые и длинные ресницы, слипшиеся от слез, – она часто всхлипывает во сне. Розовые губы и по-детски нежные щеки. Тонкие запястья и холодные пальцы – и он все чаще ловил себя на мысли, что хочет согреть их дыханием.

Нежность, глупая, ненужная нежность угнездилась рядом с занозой, выросла из нее, как воздушный вьюнок, однажды увивший бизань «Райанского Волка». Тогда он безжалостно выдрал его, велев матросам отполировать мачту, а сейчас… Сейчас не получалось. И это копилось, копилось, копилось, пока наконец не прорвалось – в споткнувшемся сердце при виде ее горя из-за смерти Вороны, в объятиях, когда он утешал ее так, как умел, в ночных разговорах до самого утра.

…она любит вишни из Арааса и истории, написанные дочкой верзейского пирата. Мечтает увидеть Фесс и дернуть за кисточку хвоста Великого Сфинкса, примерить кафтан и найти в барханах бубенец песчаного духа. «Глупо, да?.. Ну не смейтесь, господин!»

Он не смеялся.

Смеяться оставалось разве что над собой, попавшим в собственную ловушку, расставленную для этой маленькой шильды. О, как сатанел он последние дни, пытаясь найти в ней хоть что-нибудь, хоть один недостаток, который позволил бы выползти, вынырнуть, выдохнуть!..

Искал – и не находил.

Лира была идеальной. Гордой, стойкой, упрямой. Злой и умелой в бою, умной и расчетливой. Жесткой. Когда нужно – циничной, жестокой. Сильной – война не сломала ее, лишь закалила, превратила в клинок темной райанской стали, упругий и прочный, прекрасный своими узорами.

«Вы ненавидите меня, да?»

Нет.

Она спит у него на плече пушистым котенком и восторженно слушает сказки о южных городах. Она нежная и сладкая, страстная, восхитительно чувственная и до смешного смущающаяся, вспыхивающая разом и вся, до самых кончиков волос. Она прячется от него за чашкой с чиаром и осторожно, будто ненароком, гладит его шрамы.

Лира пахнет летом, тем летом, когда ему самому было семнадцать и Наставник возил его на Королевские Игры. Рох, Син и Алиса, маленький бумажный домик для гостей, садик с зарослями вербены. Чай с корочками лайма, терпкий акациевый мед. Горячий песок сквозь туфли и сменяющие друг друга противники. Лента паутинного шелка в кулаке – он живой, он трепещет на ветру! – и арена взрывается криком, приветствуя победителя. Солнце сквозь парус – прямо на веки, белый дуб корабля, Алиса, белкой прыгающая по канатам, и отрешенный Син, танцующий с лучами. Волны за бортом – прозрачно-синие, искрящиеся. Как ее глаза.

– Почему мы повернули, капитан?

– Дальше дикие воды, господин, – ответил пожилой фарлессец. И пояснил: – Там живут сирены. Заплывем – погибнем.

…Лира, Лира, Лира, брыгова ты девка!

Что же делать с тобой?..

Часовые выступали из тумана, вытягивались во фрунт при виде мрачного, как Лесная туча, Главнокомандующего, третий раз за ночь объезжающего периметр, и, на всякий случай, делали ему в спину отвращающие знаки.

Йарра вернулся на рассвете.

Глухо стукнули о настил сапоги, зашуршала одежда, плеснула вода. Хлопнула крышка сундука, где хранились свежие сорочки, запахло кофе и шипром.

– Доброе утро, Лира.

Надо же, он снова со мной разговаривает.

Я порадовалась, что лежу к Йарре спиной, и закрыла глаза. Может, уйдет?..

– Я вижу, что ты не спишь, – негромко сказал граф.

Сплю.

Кровать скрипнула, прогнулась под его весом.

– Повернись-Я с тобой разговариваю, Лира!

Я рывком села, обняла колени, не глядя на Его брыгово Сиятельство. Что на этот раз не так? Бумаги не в алфавитном порядке? Одеяло не параллельно доскам настила? Что еще ему от меня нужно?

– Последние дни я был несдержан. Подобного больше не повторится. – Помолчал и, не дождавшись ответа, протянул бархатный мешочек. – Это тебе.

Извиняясь за ночь в замке Дойера, ту, что последовала за спасением Сорела, Йарра подарил мне тяжелый золотой браслет, украшенный рубинами, – убегая, я бросила его под стол. Неделю нервотрепки граф приравнял к стоимости филигранной серебряной заколки со впаянными звездочками молочно-белых камней.

Я повертела украшение и положила его на подушку.

– Спасибо. Очень красиво.

– И все?

Я изумленно уставилась на Йарру – а чего еще он ждет? Что я с благодарностями брошусь к нему на шею? У меня аж глаз задергался от возмущения. И руки задрожали – я сцепила их, чтобы тремор был незаметен. Граф меня изводил, шпынял, хамил, грубил мне, обращался как со слабоумной идиоткой, а теперь подсунул заколку и ждет, что я запрыгаю от радости?! Понятно, я все проглочу, никуда не денусь: я же его девка, его собственность, его орудие – шпионка, отравительница, убийца! – но у меня тоже есть гордость!

Скрипнув зубами, я повторила:

– Это очень красивая вещь, господин. Я вам очень благодарна. Мне сложно описать всю глубину моей благодарности.

– Дерзишь? – усмехнулся Йарра.

– Нет, что вы. Простите, – угрюмо процедила я, безуспешно пытаясь подавить обиду и злость.

– Прощаю, – кивнул граф и вдруг подался вперед, стиснул мое лицо в ладонях, впился в губы, заставляя принять поцелуй. А я, ошалев от бесцеремонности Его Сиятельства, влепила ему оплеуху. И сама испугалась того, какой звонкой она получилась – кажется, ее слышал весь лагерь.

– Простите, господин, – залепетала я, вмиг растеряв весь запал при виде алого пятна на мужской щеке. – Я не хотела…

– Пар спустила? – ровно спросил Йарра. – Идем завтракать.

Я пряталась от графа весь день: за кружкой, за книжкой, за ширмой, за документами, за чашкой ранних араасских вишен. С удовольствием бы сбежала из шатра, но он не отпустил, указал на низкий табурет:

– Сиди здесь.

Я сидела. Большей частью молчала, на прямые вопросы отвечала коротко и почтительно. Если приказывал – подходила, зарывалась в бумаги, разыскивая нужные цифры, на шутки и прикосновения реагировала натянутой улыбкой, от которой могло бы скиснуть молоко. И чувствовала себя при этом дура дурой. Я ведь не боялась Йарру – побаивалась, да, но тоскливого ужаса, отравившего прошлое лето, уже не испытывала. Не ненавидела его – ненависть давно прошла, даже не злилась – пощечину графу я отвесила от души, действительно спустив накопившийся пар.

Я на него обижалась. Дулась, как на Тимара, как, давным-давно, на Алана. Как на Сорела, когда тот отказывался со мной танцевать.

Но это же неправильно, лярвин дол! Кто мне Йарра? Друг? Брат? Жених? Кто?! Радоваться нужно, что он извинился, что подарок принес, что пообещал больше не вести себя как скотина!.. Вместо этого я упорно от него отворачивалась, отмалчивалась, а когда граф пригласил меня на прогулку, отговорилась разболевшейся головой.

То, что я вру, Йарра понял сразу, но ничего не сказал. Поморщился, повел плечами, будто замерз, вышел. А я осталась. Пнула скамейку так, что она пролетела через весь шатер, и выругалась от боли в рассаженном пальце. Дохромала до кровати, рухнула на шкуры, обняла подушку и заревела.

Нет, в самом деле, а чего я ждала?.. Что он прыгать вокруг меня будет? Прощения просить, как Тимар? Заглядывать в глаза, как Алан? Уговаривать?

«Был несдержан, этого больше не повторится».

Да что он за чурбан такой?! Сухарь! Пенек Лесной, бесчувственный!

И я… дура. Его Сиятельство Раду Виоре, граф Йарра, Советник князя, Хранитель Востока и ближних Островов, Лорд-Адмирал, Главнокомандующий армией райанов. А я Лира. Просто Лира. Шильда, смесок, глупо понадеявшаяся, что те ночи – они не просто так…

К возвращению графа я успокоилась. Сменила мятую одежду, заплела волосы в свободную косу – как нравится Его Сиятельству. Даже щеки пощипала, чтобы не выглядеть бледной немощью. Полила на руки, подала полотенце, протянула охлажденное вино.

…у вилланов есть чудесная поговорка о сверчках и шестках. Не стоит о ней забывать.

Даже когда он так смотрит.

В глазах Йарры горел темный огонь; раньше он пугал меня, но сейчас, наоборот, заставлял трепетать в предвкушении поцелуя. Граф медленно пил вино, лаская меня взглядом, и я чувствовала, как начинают гореть губы, как становится тесно в груди, как слабеют ноги.

– Ужин будет готов через час, господин, – сказала я, чтобы нарушить тишину.

Граф кивнул.

– Вас искал виконт Файлен.

Еще один кивок.

Допив вино, Йарра поймал меня за ремень, притянул ближе.

– Я… Простите меня за утро. Я правда не хотела…

Кубок негромко стукнул по поверхности стола, и мой рот накрыли прохладные губы. Твердые, требовательные, настойчивые. Очень умелые. Мужские руки обвились вокруг талии, стиснули так, что я застонала, и Йарра выпил мой всхлип, как до этого – табачное вино. Язык графа раздвинул мои губы, наполнил рот послевкусием черной смородины – как я не замечала его раньше? Горячая ладонь легла на затылок, не позволяя отстраниться, поцелуй, и без того жадный, стал глубже, грубее – но мне был приятен его напор, сладко было чувствовать, что я – его.

Я вцепилась в плечи графа, отвечая ему, ласкаясь. Сверчки, шестки… Ну их к лешему, я подумаю о них позже, а сейчас…

Жесткие ладони с мозолями от кхопешей на моей груди – я даже не заметила, как оказалась на шкурах, без рубашки. Его рот, сомкнувшийся на мочке уха, горячее дыхание, обдающее шею, мужские губы, задержавшиеся на плече, там, где ямка под ключицей. Укус и поцелуй, успокаивающий короткую боль, волчья метка.

– Моя…

Мурашки по телу – от холодного вина, от горячего языка, собирающего рубиновые капли, от рук, сжимающих ягодицы, когда граф спускается ниже. Он дразнит, играет со мной, но я уже знаю, что это игра для двоих. Граф научил меня, а я всегда была старательной ученицей.

– Ах ты, маленькая ведьма…

Чувствовать его на себе, в себе, прижиматься к нему, знать, что сейчас, прямо сейчас, он мой и только мой, отдаваться ему, быть его, смотреть в темные от страсти глаза и видеть в них свое отражение, двигаться в унисон, дышать одним воздухом, быть одним целым…

– Раду… Еще…

– Лир-ра!..

Пьяная близостью, утомленная, я лежала в объятиях Йарры, водила губами по шраму – тому, что от шипованного цепа, и слушала, как успокаивается дыхание графа. Нега, нежность, легкие прикосновения мужской руки к волосам, смешное урчание, с которым Йарра терся колючей щекой о мою ладонь, – кажется, ему нравилось, как я хихикаю…

Молочно-белое сияние камней подаренной заколки. Их неверный свет, похожий на лунные дорожки, тревожил, беспокоил, и в голову снова полезли мысли о сверчках и шестках, о смесках и Высоких Лордах.

Йарра заметил, что я погрустнела, и объятия стали крепче.

– Что случилось?

Я пожала плечами и спряталась к Йарре под мышку. Как объяснить ему, если я сама себя не понимаю?..

Так странно, так тревожно… Хочется то плакать, то смеяться, то обнять его, то оттолкнуть, спрятаться. Быть с ним, а еще лучше – никогда его не знать. И царапает, царапает что-то, рвется наружу, ноет, болит…

– Тебе будет хорошо со мной, Лира, – глухо сказал Йарра, поглаживая меня по спине. – Нам будет очень хорошо вместе.

Сверчки, шестки…

Галии тоже было с ним хорошо. И где она теперь?..

– Глупая ты девчонка. – Йарра повернулся на бок, осторожно потянул за прядь волос. – Все будет хорошо, я обещаю, – повторил граф. – Веришь мне?

Я молчала, и татуировка на груди Йарры засветилась, загорелась серебром – Его Сиятельство господин Главнокомандующий изволили раздражаться.

– Веришь, Лира?

– Верю, – прошептала я. В конце концов, кроме Галии, есть еще леди Алиссандра…

В покоях Марианны не было ни зеркал, ни полированных поверхностей, и даже паркет перестали натирать мастикой и застелили коврами. Княгиня Анна, просидевшая у постели дочери всю ночь, погладила двумя пальцами руку девушки – чуть выше локтя, там, где белела не пораженная плесенью кожа, – и, сняв тонкие лайковые перчатки, бросила их в жаровню. Подобрала юбки и, сдерживая слезы, вышла из спальни.

Болезнь мутировала. Зеленая плесень, трудносводимая, но все же излечимая у полукровок, на чистокровной Марианне, и без того слишком подверженной магии Леса, превратилась в коросту, а вчера вечером новые пятна появились на шее, груди и ногах.

Не помогало ничего. Волшба, лекари, мази на основе хиэра, притирания, о составе которых княгиня предпочитала не задумываться, посты, молитвы, гимны, заговоры, даже темные ритуалы – все впустую. И Марианна, ее радость, ее гордость, ее красавица, медленно превращалась в урода. Кожа на девичьем лице и ладонях стала грубой, жесткой, бугристой, как кора старого дерева; иногда она лопалась, и из трещинок сочилась кровь пополам с жидким плесенным субстратом. Ресницы истончились и выпали, ногти расслаивались, не успевая отрасти, и только волосы, как в насмешку, стали еще красивее. Длинные, густые, блестящие – если смотреть со спины, Марианна казалась прежней. А потом она поворачивалась.

Будь он проклят!

Будь они оба прокляты! Йарра, изуродовавший ее дочь, Луар, поставивший на девушке крест, едва узнал о бесплодии!

Анна стояла на открытой террасе, и ветер трепал полы халата, нес обрывки платка, который княгиня раздирала в клочья, представляя на месте батиста Раду Виоре.

Подонок! Солдафон! Драконье отродье!

Что бы ни говорил Луар, Анна была уверена – слуга сенешаля, изуродовавший девочку, действовал по приказу графа. Пусть не по прямому, но княгиня отлично знала, сколь многого можно добиться одними лишь намеками и полуоттенками. И ничуть не сомневалась в способности Йарры на подобную подлость. Что для человека, пославшего убийц к родному брату, доведшего до самоубийства собственного отца, испоганенная жизнь невинной девушки!

– Вы устроите нашему герою великолепные похороны, – пообещал ей князь.

Но смерть будет слишком легким наказанием для Йарры. В промысел Светлых Анна давно не верила и точно так же не доверяла мукам посмертия. Граф должен страдать при жизни – чтобы она его видела, чтобы могла насладиться каждой минутой, каждой секундой его боли. Не в застенках, нет.

Его Сиятельство имел неосторожность влюбиться в свою подопечную, в Рэйлиру Орейо, ту самую, что участвовала в раскрытии заговора Дойера. Сперва Анна не верила слухам, но при виде фамильного украшения рода Виоре – заколки с молочными унами, поблескивающей в волосах смеска, зло улыбнулась.

– Я хочу, чтобы ее убили. Медленно. Что вы с ней сделаете, мне неинтересно. Тело оставьте там, где граф сможет его найти, если вернете в шатер – получите еще сто рейнов сверх обещанного. Не подведите меня, лорд Стен, – пригубила чиар княгиня, тайно прибывшая в военный лагерь.

– Мои люди выкрадут бастарда Орейо во время штурма Пратчи, Ваша Светлость, – поклонился плешивый, несмотря на неполные тридцать лет, мужчина.

Через четыре дня.

ЧАСТЬ 2
ВКУС ПОБЕДЫ

– Ай-я, римела!

Летят расписные кибитки, пылит дорога, стучат копытами некованые кони. Встречный ветер надувает пузырями алые рубахи верховых, обжигает смуглые лица, несет запах дыма и копоти. Впереди разоренный город, и не понять, кто бродит по его руинам – люди или нежить.

– Ай-я римела!

Римела бегут. Прочь от войны, подальше от потерявших человеческий облик райанов и лизарийцев. Звери – вот в кого превратились завоеватели… и завоеванные. Драконий огонь пожирает города вместе с жителями – им больше не предлагают сдаться, а на уже оккупированных территориях один за другим вспыхивают кровавые бунты.

Самый первый, самый страшный был в Ториссе – провинция поднялась, когда до нее дошли слухи о Пратче, городе, чьих жителей лишили посмертия. Говорят, там кого-то искали. Райаны разобрали город по бревнышку, перекопали его в поисках подземных ходов, пустот и катакомб, даже вскрыли старую, еще эльвийскую, клоаку. Живых тщательно осматривали, найденные тела свозили в предместья и замораживали. Когда же заклятие сняли, оказалось, что отпевать нечего – трупы растеклись зловонными лужицами.

И Торисса взбунтовалась. Райанские гарнизоны заперли в казармах, здания облили маслом и подожгли. Конные разъезды забили камнями – озверевшие горожане стаскивали рыцарей с лошадей и чуть ли не голыми руками разрывали на части. Мечников и арбалетчиков давили числом, оттесняя в тупики узких улочек. За двое суток в мирной, считавшейся лояльной провинции, не далее как три месяца назад открывшей порты княжеским кораблям, не осталось ни одного райана.

Тогда же появилась Вероника Малек. Опальная магиана, бастард правящего дома Русси, она объявила себя спасительницей Лизарии и новой королевой, а ее армия, десять тысяч наемников-Рубинов и четыре некроманта, уничтожила семнадцатитысячный корпус райанов, посланный для подавления мятежа в Ториссе. Эта победа привела под ее знамена Высокие Роды Лизарии, и восстание перекинулось на Альери и центральную провинцию Лэйн.

Именно Вероника совершила то, что до нее смог сделать лишь борг Сибилл и не удалось драконам, – проломила стены крепости Альери. Иссушая себя, женщина открыла проход для Рубинов, а потом повела их в атаку. Пленных не брали, и крестьяне, набиравшие воду для полива в Астэе, еще долго вылавливали трупы с бледными искрами татуировок.

Она была смелой, Вероника Малек. Смелой, отчаянно храброй и не жалеющей себя. Умной и дальновидной – магиана отлично выбрала момент для возвращения в Лизарию. Она могла бы стать хорошей королевой… Если бы ее не убил Райанский Волк.

Говорят, сначала он собирался отдать ее солдатам. Вероника была красива – длинные золотистые волосы, ярко-синие глаза, гордо вздернутый узкий подбородок и идеальная осанка, которую не испортили даже запирающие магию оковы. Йарра долго рассматривал ее лицо, а потом убил ударом стилета в сердце.

Ториссу, Альери и Лэйн подвергли децимации. Бунтовщиков вешали на воротах их собственных домов, на деревьях, на верстовых столбах, и римела, проселочными дорогами пробирающиеся на запад, к Меоту, не выпускали детей из кибиток. Дважды табор грабили Рубины, четырежды перетряхивали райаны, сдирая мониста с женщин и отбирая наборные пояса у мужчин, и лишь удача римела да заговоры старой шунави позволили им выжить и выбраться из Лизарии.

И до сих пор не верится, что этот кошмар позади.

Впереди, всего в двух днях пути, Врата Меота – и гремят, гремят колесами расписные кибитки, пылит дорога, надуваются пузырями от встречного ветра алые рубахи верховых.

– Ай-я, римела! – летит над табором.

Только шунави приказывает зятю натянуть вожжи. Старая женщина делает благословляющий знак в сторону сожженной Тренты и шепчет:

– Да примет вас в объятия Матерь, пусть будет легким ваш путь к ее порогу…