Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"

Автор книги: Виктор Бушмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 198 страниц)

– Но я слышал, – Арнульф снова залпом выпил вино, вытер губы рукавом и, пьянея прямо на глазах, прибавил запинающимся языком. – Я с-с-слышал, что папа Римский уже прислал буллу, где нап-писал, что принял графство под сень ц-церкви Святого П-п-петра и возвратил графу в качестве лена за ежегодную подать в тысячу ливров труасского веса серебром!..

– Да, это так… – рыцарь стал хмурым, как предгрозовая туча. – Вы удивительнейшим образом осведомлены, мэтр. Можно подумать, что вы, мэтр, шпион…

– Что вы! – Арнульф даже поперхнулся вином и зашелся кашлем.

Рыцарь похлопал его по спине и прибавил:

– Граф разумно решил, что его величество наиболее подходит на роль верховного сюзерена… – он едва заметно улыбнулся. – Он менее настойчив, чем его барселонский сосед… – Робер взял свои эмоции в руки и, сделавшись серьезным, сказал. – Король был сильно удивлен, приняв послов графа с таким неожиданным желанием изъявить волю…

– Вы тоже осведомлены, словно были там… – заметил Арнульф.

– Все возможно… – туманно ответил рыцарь, поднялся и, расправив складки под своим широким поясом, поклонился, после чего произнес. – Мне пора. Приглашаю вас во дворец его светлости завтра сразу же после утренней молитвы…

– Но, как я туда попаду? Там же охрана и, наверное, нужен пропуск?!..

– Вот, – он вынул из кошеля маленький прямоугольный слиток серебра, на котором была выдавлена печать графа, изображавшая рыцаря, скачущего на коне, – покажите это рыцарю охраны и скажите: мессир Робер-нормандец пригласил меня…

– И только?.. – Арнульф удивленно поднял вверх брови.

– Этого, будьте уверены, вполне достаточно. Слово рыцаря… – его собеседник как-то странно и загадочно усмехнулся, чем поверг Арнульфа в еще более смятение. Блеск его глаз, несмотря на полумрак таврены, показался ему до боли знакомым. Англичанин протянул ему руку. Рыцарь бросил быстрый взгляд на его исковерканные фаланги пальцев, отвел взгляд в сторону и словно кому-то невидимому произнес. – Работа палача…

Арнульф резко отдернул руку и сжал ее в кулак, пряча от него свои пальцы.

– Телега раздробила… – неуклюже попытался соврать он.

– Работа щипцов. Палач, видимо, решил удостовериться в том, что все сказанное вами – правда… – рыцарь поднялся и, кивнув ему на прощание, направился к выходу из переполненной таверны.

Проходя мимо стойки хозяина, он со всей вежливостью положил на тарелку, стоявшую перед стариком-владельцем таверны, несколько мелких золотых монет и что-то тихо сказал ему, бросив едва заметный кивок в сторону Арнульфа. Хозяин со всей вежливостью, могло показаться – с подобострастием, раскланялся перед ним и, подозвав прислугу, стал что-то шептать им, указывая пальцем на столик, за которым в одиночестве сидел англичанин.

Не прошло и пары минут, как стол Арнульфа буквально ломился от свежих овощей, а во главе стола красовалось большое блюдо дымящейся баранины, обильно сдобренной специями и соусами.

– В знак радушия… – хозяин таверны подошел к нему и учтиво поклонился. – Столь знатный и важный гость для нас большая честь… – он перехватил растерянный взгляд Арнульфа, широко осклабился в беззубой улыбке и прибавил. – За угощения платить не надо…

Англичанин почувствовал, что и впрямь голоден, как волк. Он с жадностью набросился на баранину и, обжигаясь, стал рвать большие куски мяса зубами.

Его удивлению не было предела. Все дни пребывания в Таррагоне были одной сплошной вереницей удивлений. Поздно ночью он поднялся к себе в комнату и, не раздеваясь, повалился на смятую кровать. Он еще не знал о том, как очередное удивление приготовило ему утро начинающегося дня.

ГЛАВА IV.   Оммаж

Таррагон. 28 августа 1129г.

– Господи! – Арнульф вскочил с постели и испуганно вытаращил сонные глаза. – Я чуть не проспал! – Он подбежал к оловянному тазику, возле которого был устроен глиняный рукомойник, стал плескать на лицо прохладную воду. Немного придя в себя и отогнав остатки сна, все еще цепляющегося к его телу, англичанин смочил волосы водой и стал расчесывать их гребешком, пытаясь утихомирить взъерошенные и всклокоченные рыжие вихры. Повозившись пару минут и поняв всю беспочвенность этой затеи, он развернулся и, отбросив гребешок на кровать, стал спешно переодеваться, вытаскивая из походного мешка парадные одежды, но их сильно помятый вид вселил в него только уныние и раздражение. – Надо было вывесить еще с вечера… – проворчал он себе под нос.

Наскоро натянув чистые сапоги и, подскакивая на одной ноге – что-то сбилось внутри и сильно жало пальцы, Арнульф стал спускаться вниз по лестнице, когда внезапно остановился и, хлопнув себя по лбу, выкрикнул:

– Какой же я идиот! Попуск чуть не забыл…

Он снова вернулся в комнату и, порывшись в своих вчерашних вещах, вытащил на свет божий маленький прямоугольный серебряный слиточек с грубо выдавленной печатью нового графа Таррагона, положил его к себе в поясной кошель и, затянув его ремешки, кинулся на улицу.

Несмотря на ранний час улицы городка были полны народа: кто-то спешил с озадаченным видом к порту, кто-то наоборот, таща на спине корзину с рыбой, плелся вверх к центру города. Всадники, громко покрикивая на мельтешащих под копытами их коней жителей и торговцев, напустив на себя важный и серьезный вид, медленно ехали по этим узким, грязным и извилистым улочкам.

Арнульф втиснулся в сплошной людской поток, спешивший по правой стороне улочки к центру города и, юля между людьми, буквально побежал к цитадели, туда, где располагался дворец графа.

Мост, соединявший главные ворота цитадели с нижним городом, был опущен и так забит людьми, толпившимися возле ворот в ожидании бесплатной еды и напитков, что Арнульф даже вспотел, продираясь сквозь этот живой частокол.

Наконец, оказавшись внутри цитадели, он с облегчением выдохнул и поспешил к ступеням дворца, стоявшего в сотне туазов от крепостных ворот. Поднявшись по ступеням, Арнульф был остановлен рыцарем охраны, которому он молча сунул под нос серебряный слиток. Но одного этого жеста оказалось мало для начальника внешней охраны. Он смерил взглядом высокую фигуру англичанина, после чего, поразмыслив, на певучем франкском языке (он был уроженец Лимузена – прежде всего бросались в глаза его светлые, словно солома, волнистые волосы и распевная манера тянуть гласные буквы в словах) произнес:

– Будьте любезны прояснить мне, откуда у вас этот слиток…

Арнульф торопился, он боялся опоздать, но внушительный вид рыцаря, его спокойная и неторопливая манера выговаривать слова укрепило англичанина в мысли, что лучше все подробно пояснить, чем быть арестованным и засаженным в каталажку до выяснения причин своей же глупости.

Рыцарь, услышав торопливые и сбивчивые пояснения Арнульфа, удивленно поднял вверх густые брови, хитро посмотрел на него и спросил:

– Робер, говорите?..

– Да, он так и сказал: Робер-нормандец… – Арнульф растерянно посмотрел по сторонам и, почему-то, на свои ладони.

Рыцарь усмехнулся и сказал:

– Нормандец, говорите?..

– Да-да… – Арнульф часто закивал головой. – Нормандец. Мой, можно сказать, земляк…

– Есть тут у нас один нормандец. – Загадочным тоном произнес рыцарь. – А, простите, как он выглядел?..

– Как-как? Обыкновенно выглядел. Рыжий, высокий, крепкий, спокойный, с бородой… – стал оправдываться Арнульф. – Меч был, помнится, шпоры…

– И только?.. – Рыцарь едва заметно улыбался, наслаждаясь паникой гостя.

– Ой! Чуть не забыл! – спохватился англичанин. – У него шрам на лице был! Здоровенный такой шрамище! В пол-лица… – он своем лице изобразил увечье своего знакомого. – Ото лба к подбородку, через веко, нос и губы…

– Теперь мне все понятно… – рыцарь вдруг вежливо поклонился перед Арнульфом, возвратил ему серебряный слиток с печатью. – Вы меня успокоили. Можете подниматься в главную залу дворца. Это на втором этаже, сразу напротив лестницы. Не потеряетесь. И убедительно прошу вас, когда подниметесь, покажите слиток стражнику – он проведет вас на почетное место, почти возле трона нашего государя.

Арнульф поклонился ему и стал подниматься по ступеням лестницы, но обернулся и, не в силах совладать с любопытством – кто же все-таки этот «Робер-нормандец», спросил у лимузенца:

– Мессир, простите мне мое любопытство. – Тот усмехнулся и кивнул в ответ. – А кто таков «Робер-нормандец»? Правая рука его светлости?..

– Вот подниметесь и сами увидите… – лимузенец развернулся к нему спиной и занялся очередным гостем, спешившим во дворец.

Арнульф взбежал вверх по лестнице, показал стражнику свой пропуск – стражник молча кивнул ему и провел в большой парадный зал дворца, где кивком головы указал на место слева от трона. Там уже толпились несколько знатных мусульман, среди которых он увидел евреев, одетых в красивые парадные одежды, а присмотревшись… и еврея Исаака.

Англичанин подошел к нему и, улыбнувшись, спросил:

– Какими судьбами, рабе?..

Исаак, казалось, нисколько не удивился встречи с ним и ответил:

– У меня дела здесь. Меняльные лавки. А тут, простите за каламбур, такой случай… – он глазами показал на трон. – Не каждый день увидишь такое…

– Да-да, вы правы… – растерянно ответил Арнульф.

– Тогда, мой молодой любопытный английский друг, – Исаак, не мигая, посмотрел на него. – Что вас привело сюда?

– Любопытство, также как и вас… – пожал плечами Арнульф. – Интересно и познавательно, знаете ли…

– А-а-а… – покачал головой Исаак. Он вздохнул, посмотрел на небо и, опустив глаза на собеседника, спросил. – Как ваши изыскания? Завершились удачно?..

– В целом да… – холодно и скупо ответил Арнульф. У него не было желания признаваться еврею в том, что все поиски зашли в тупик, и даже просвета не было видно.

– Искренне рад… – как-то загадочно ответил Исаак.

Толпа тихо, но очень возбужденно гудела, ожидая момента появления графа и архиепископа Толедо. Арнульф замолчал и, вслушиваясь в низкий гул толпы, стал наполняться трепещущим ожиданием чего-то значимого и торжественного. Англичанин заметил, что и сам стал в душе волноваться, словно волны переживаний столь ответственного момента передались и ему, сливая его индивидуальность с толпой…

Филипп, он же Робер Бюрдет – нормандский рыцарь, волею судьбы ставший в одночасье столь могущественным владетелем небольшого приграничного графства, смотрел на себя в большое серебряное зеркало, отполированное до блеска его придворным брадобреем – старым мусульманином Мустафой, который заканчивал успокаивающий массаж, следовавший после бритья.

Рыцарь был вынужден отпустить бороду, дабы не тревожить лишний раз свою ужасную рану, исполосовавшую его лицо и обезобразившую его до неузнаваемости. Теперь же, когда рана почти полностью зажила и превратилась в длинный почти багрового цвета рубец, Филипп решил сбрить ее, ведь даже Арнульф не смог узнать его – настолько рана изменила его внешность.

Сбривая бороду, он как бы рвал со своим прошлым миром, прошлой жизнью и начинал нечто новое, надеясь в душе, что, может быть, на этот раз судьба станет к нему мягче и терпимее.

Изабелла была на сносях, беременность перевалила за середину и по словам местных мусульман-лекарей, в чьем искусстве он не переставал удивляться и чьими талантами он непрестанно восхищался, жена должна была принести ему наследника.

– Назову его Гийомом… – тихо буркнул он себе под нос, любуясь своим отражением в серебряном зеркале, откуда на него его же глазами смотрел абсолютно незнакомый ему мужчина со шрамом в пол-лица.

– Все, повелитель… – Мустафа немного протер его лицо влажной салфеткой, пропитанной успокаивающими благовониями – кожа сразу стала остывать, а зуд, тревоживший его в местах, где острая бритва слишком близко прошла с кожей, стал затихать. – Вас просто не узнать…

– Я и сам, Мустафа, себя не узнаю… – весело подмигнул ему Филипп де Леви.

Брадобрей часто закивал головой и, улыбаясь, произнес:

– Действительно, мой повелитель, стоит мужчине сбрить бороду как все, кто знал и помнил его с бородой, могут мимо пройти и не узнать…

Филипп встал и, расправив складки сюркота под своим широким и украшенным золотом поясом, надел на шею большую золотую цепь – символ его графской власти. Затем, поверх нее, еще одну – поменьше, но с прикрепленной к ней золотой Буллой, врученной его послу самим Его Святейшеством папой Римским.

Надо заметить, что сегодня его придворные превзошли самих себя: они буквально утром принесли ему новую парадную кольчугу такой тонкой работы, что звенья ее казались не больше горошинки перца, а золочение превращало это защитное одеяние в исключительно красивую и солидную вещь. Это был любезный и весьма дорогой подарок эмира Кордовы, можно сказать, широкий жест дипломатии и тонкий расчет на возможное мирное сосуществование. Граф буквально искрился золотыми блестками, едва солнечный свет касался его кольчуги, заставляя ее играть под своими нежными лучами.

Филипп надел на грудь маленький золотой щит с искусно нанесенным на него гербом: четыре червленые волнистые вертикальные линии по золотому полю. Этот герб был вручен ему на поле битвы и Филипп очень гордился, постоянно мысленно обращаясь к погибшему Роберу: «Друг мой, прости за то, что невольно и не спросив у тебя согласия, присвоил твоё имя и фамилию, но я, видит Бог, старался ничем ее не опозорить. Вот и теперь твоё имя останется в веках, а вместо старого и несправедливо забытого родового герба у тебя будет новый, гордый и сильный…»

– Сир, пора… – герольд – высокий и светловолосый нормандец, одетый в цвета его герба: червленый и золотой, засмеялся и поклонился. – Гости уже собрались и ждут вас в главной зале, на архиепископа больно смотреть – все ноги истоптал, прямо не священник, а боевой декстриер перед бугурдом!

Филипп надул щеки и шумно выдохнул:

– Пошли, негоже гостей томить. Как там Рамон?..

Герольд пожал плечами в ответ:

– Слава Господу, сир. Известия с наших южных рубежей пока спокойные…

– Тогда пошли, Рауль… – Филипп шагнул к выходу из своей комнаты. – Веди меня, мой славный герольд…

Они вышли из комнаты, и пошли по коридору. Взгляд Филиппа упал на альмогавара, стоявшего возле стенной ниши в парадном одеянии.

– Хавьер, здравствуй. Как наши дела?.. – обратился он к нему.

– Больше никого в городе нет. Это точно. – Хавьер кивнул в сторону раскрытых дверей большой залы. – Англичанин точно остался в одиночестве.

– Где его поставили?..

– Почти возле трона, среди мусульман и евреев… – усмехнулся Хавьер. – Надеюсь, что он их не покусает…

– Как я понял, он так и не понял, что с ними произошло?.. – Филипп медленно шел по коридору и разговаривал с ним.

Хавьер, шедший чуть позади него, ответил:

– До сих пор в прострации, никак не уразумеет, что их накрыли…

Филипп похлопал его по плечу и сказал:

– Подойди к нему и скажи, что, мол, Робер-нормандец желает переговорить с ним по одному щекотливому дельцу сразу же после церемонии оммажа. – Они подошли к распахнутым дверям зала, переполненного народом. Филипп притормозил свой неторопливый ход и бросил через плечо. – Сам немного переживаю…

– Мы всегда с вами, дон Робер… – Хавьер поклонился и отстал, предоставляя возможность графу вступить в зал вслед за герольдом, громко объявившим всем собравшимся о начале церемонии…

Арнульф немного освоился в этой тесной толпе и стал осматриваться по сторонам, тщетно ища глазами его вчерашнего знакомого – загадочного Робера-нормандца. Кругом стояли совершенно незнакомые ему люди, ожидавшие, как и он, начала торжественного действа.

Архиепископ, представлявший короля Арагона на основании доверенности, уже восседал на троне, установленном на высоком постаменте. Рядом с ним стояли два крепких арагонских рыцаря в полном вооружении, держащие на руках большой королевский щит, олицетворявший власть Альфонса Воителя. Архиепископ нервничал. Еще бы! Такая торжественная и ответственная минута. Меч, который он сжимал в своих руках, свинцовой тяжестью давил ему на руки, взмокшие от нервного напряжения.

Внезапно гул, витавший над залом, прекратился. Вошел герольд графа, который, трижды ударив длинным жезлом по каменным плитам пола, украшенного мусульманской геометрическим орнаментом, прокричал имя и титул графа:

– Его светлость, граф Божьей милостью и волею Его Святейшества, Робер Первый!..

Арнульф прищурился и посмотрел на входившего через широко раскрытые двери рыцаря. Это был высокий и крепкий рыцарь средних лет. Он был коротко острижен и гладко выбрит. Его рыжие, цвета меди, волосы украшала скромный обруч золотой графской короны, украшенной многоцветием рубинов и изумрудов, подчеркивающих ее значимость и величие. Длинный сюркот повторял цвета герба графа: четыре вертикальные червленые волнистые линии по золотому полю, на груди висел маленький щит, в точности повторявший герб владельца. Но, самое удивительное было в том, что граф… светился золотом! Его роскошная парадная кольчуга, чьи тонкие колечки были едва различимы, была позолоченной и искрилась под лучами солнца, проникавшего в зал через большие стрельчатые окна, распахнутые по случаю торжеств, да и практических соображениях, ведь было жарко, а народу набилось множество – могли и угореть…

Англичанин не поверил своим глазам! Робер-нормандец, вручивший ему серебряный слиток-пропуск, и был тем самым графом Таррагона, о котором он так много слышал и которого еще ни разу не увидел.

Арнульф ошарашено уставился на него и даже не заметил, как раскрыл в изумлении рот. Эх, видел бы он себя со стороны – форменный идиот! Рот раскрыт, глаза глупо хлопают ресницами, да и топчется с ноги на ногу, словно мишка косолапый…

Филипп медленно вошел в зал и, окинув взглядом толпу, торжественным медленным шагом приблизился к архиепископу Толедо.

Герольд, шедший впереди него, громко произнес все его имена и титулы, после чего, отступив в сторону, позволил ему приблизиться к тому, кто в настоящий момент олицетворял власть короля Арагона.

– Мы, Ф… – Филипп даже вздрогнул от неожиданности, ведь он в волнении был готов назвать свое настоящее имя. Он собрался с силой, успокоился и медленно, но достаточно громко, чтобы его услышали в самых отдаленных уголках зала, произнес, устремив немигающий взгляд на архиепископа. – Мы, Робер Первый, Божьей милостью и по воле Его святейшества папы Римского граф Таррагона, приветствуем тебя, король Арагона Альфонсо и желаем тебе здравия, долгих лет правления и торжества веры на земле!

Архиепископ покрылся пятнами от волнения, замешкался, но тут же собрался с силами и, напрягая связки, громко ответил:

– Мы, Альфонсо, Божьей милостью и по воле Его святейшества папы Римского, король Арагона… – дальше шло долгое и длинное перечисление титулов и владений, – приветствуем тебя, граф Робер, и спрашиваем: готов ли ты стать нашим человеком за титулы и земли, которыми ты владеешь в Таррагоне? Готов ли ты, Робер, служить нам мечом и советом, исправно выполнять все приказы и поручения, готов ли ты выдавать свои крепости и замки по нашему требованию, готов ли ты копьем участвовать в нашем войске?..

Робер молча преклонил колени перед архиепископом и протянул к нему ладони, громко произнеся:

– Я, Робер, становлюсь твоим человеком за земли, титулы и владения, что я владею в Таррагоне! Клянусь служить тебе, король Альфонсо, мечом, копьем и советом против всех врагов, живых и мертвых, мужеского и женского рода, за исключением христианского графа Барселоны Рамона Беранже и его потомков!..

Архиепископ молча кивнул и торжественно бросил меч на пол, он со звоном упал и остался лежать возле ног графа, потом, медленно подошел к коленопреклоненному Филиппу и, вложив его ладони в свои, поднял с колен, после чего троекратно поцеловал в уста, произнося:

– Будь моим человеком, граф Робер Таррагонский! И пусть залогом и символом моей любви к тебе послужит этот щит, кой я навеки оставляю в этом дворце, дабы все видели, что отныне ты и твои дети будут находиться под моим скипетром и защитой от всех врагов, живых и мертвых, как заповедует нам Его святейшество папа Римский и христианская католическая вера!.. – Архиепископ выдохнул. Половина дела была сделана. – Подними сей меч и владей им, как владеешь отныне графством, Робер!..

Робер наклонился и поднял меч с пола, поднял его вверх и крикнул:

– Сим мечом, дарованным мне его величеством королем Арагона Альфонсо я буду карать врагов и судить своих подданных! Отныне и до скончания веков! Аминь!..

Рыцарство и мусульманские военные вожди – вассалы графа шумно упали на колени и гулко произнесли:

– Отныне и до скончания веков!!!..

Архиепископ поискал в толпе монаха-писца и кивком головы подозвал его. Тот, подбежал и, низко поклонившись, протянул ему два больших пергаментных свитка, скрепленных большими сургучными печатями короля Арагона, висевшими на красных шелковых лентах. Он развернул один из них и сказал, адресуя свои слова графу:

– Готовы ли вы, ваша светлость, приложить свою гербовую печать на тексте оммажа?

– Готов, и да поможет мне в этом Господь! – Филипп вынул свою печать и, дождавшись, когда к свитку прикрепят еще одну ленту с сургучом, приложил печать.

Процедура оммажа завершилась. Теперь наступала часть торжественного обеда.

Арнульф направился в топе гостей к выходу, когда кто-то резко взял его за рукав. Он обернулся и увидел сияющее лицо Хавьера, разодетого в парадный одежды.

– Ба, дон Хавьер… – наигранно беспечно произнес англичанин. Сам же он вздрогнул и, как ни старался контролировать свои эмоции, сильно побледнел. – Какими судьбами?..

– Волею Всевышнего… – засмеялся альмогавар. – Да и по воле его светлости графа. Он желает видеть вас…

– С-с-сейчас?.. – от волнения Арнульф не заметил, как стал заикаться.

– Н-н-нет… – передразнил его Хавьер. – Вечером, после первой стражи. За вами придут.

– Хорошо… – уже гораздо спокойнее ответил Арнульф.

– Хотите, еще кое-что расскажу? – хитрый взгляд альмогавара светился от радости.

– Валяй… – равнодушно произнес Арнульф.

– Ты искал кого-то и больше недели ходил в главный кафедральный собор? Так? – Хавьер широко улыбнулся. – Их больше не жди. Нет их больше. В раю они, сердешные…

Арнульф побледнел еще сильнее. Теперь он был совершенно один, без надежды на помощь и прикрытие…

– Ладно, поспешай домой. За тобой придут… – Хавьер показно зевнул. – Мне пора…