Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"

Автор книги: Виктор Бушмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 198 страниц)

Филипп побледнел, бросил раздосадованный взгляд на ристалище, поискал глазами графа де Блуа, но тот еще не показывался из своей палатки, стоявшей на самом отдаленном конце огромной поляны, вздохнул и ответил:

– Я готов, сир!

Людовик оперся на руки своих гвардейцев, неторопливо спустился по крутым деревянным ступеням и, вдев ногу в стремя коня, с огромным усилием залез в седло. Филипп подъехал к нему и встал слева от короля, предлагая свое плечо в качестве опоры. Король натужно улыбнулся и, поискав глазами кого-то из придворных, произнес:

– Дочь моя, сопроводи меня до опочивальни…

Констанс, казалось, только и ждала этих слов. Она внезапно покраснела, сделавшись похожей на прекрасную розу, опустила глаза и стала спускаться к своему отцу. Филипп перехватил взгляд короля, быстро соскочил с коня и деликатно усадил принцессу на коня, услужливо подведенного конюшими. Констанс села боком на специальное женское седло и, снова покраснев, тихо пролепетала:

– Ах, благодарю вас, шевалье… – ее нежная белая ручка высвободилась из-под складок меховой накидки и появилась перед глазами рыцаря.

– Это честь для меня, ваше высочество… – Филипп зарделся от смущения и едва коснулся губами нежной кожи крохотной руки Констанс.

Людовик громко кашлянул и, дождавшись, когда де Леви снова запрыгнет в седло, жестом подозвал к себе главного распорядителя турнира, после чего приказал:

– Как можно деликатнее оповести всех участников, что нам с мессиром де Леви сделалось плохо, и мы вынуждены, скрепя сердцем, покинуть славное ристалище… – король перехватил раздосадованный и несколько ошеломленный взгляд Филиппа, ойкнул, схватился за сердце и, кряхтя, прибавил. – Передайте от меня личное послание его светлости де Блуа, в котором настоятельно скажите, что, мол, юный шевалье не отказывается от поединка, но, как верный вассал обязан исполнить по первому требованию любую волю своего сюзерена. Сегодня, – Людовик похлопал де Леви по плечу, – воля заключается в сопровождении и личной охране покоев короля…

Главный распорядитель турнира величаво поклонился и, развернувшись, поспешил к палаткам графа Тибо, чтобы в точности передать слова короля.

Людовик жестом подозвал принцессу Констанс и, когда девушка подъехала ближе и поравнялась с конями отца и рыцаря, произнес:

– Милая, позволь представить тебе шевалье Филиппа де Леви и де Сент-Ном, моего верного паладина, вассала и… – король испытующе посмотрел на рыцаря, – верного друга.

Филипп зарделся под шлемом, ему показалось, что его лицо так раскраснелось, что стало напоминать Орифламму, опустил глаза и неуклюже пролепетал:

– Это слишком большая честь для меня, ваше величество…

Людовик засмеялся. Они не спеша покинули ристалище и направились к острову Сите, где располагался королевский дворец. Когда шум, поднятый толпой зевак на турнире, немного утих, король повернул голову и, тряхнув своими кудрями, переспросил рыцаря:

– Простите меня, мессир де Леви, но мне хотелось бы уточнить, что скрывалось под вашими словами?..

Филипп растерялся, помялся немного и ответил:

– Честь сопровождать Вас и честь быть представленным столь знатной сеньоре…

Людовик засмеялся, и, казалось, словно позабыл о приступе болезни, вынудившей его спешно покинуть турнир.

– Констанс – девушка скромная. Ваши слова, мой паладин де Леви, чего доброго, еще вскружат ее нежную головку и всколыхнут сердечко. – Он повернулся к дочери. – Верно, я говорю, милая?..

Констанс покраснела до корней волос, опустила глаза и залепетала что-то едва слышно.

Они проехали заставы на мосту и, углубившись в узкие и извилистые улочки острова, подъехали к дворцу. Принцесса, всю дорогу молчавшая и лишь изредка бросавшая быстрые взгляды на статного и молодого рыцаря, быстро слезла с коня и, поклонившись, убежала к себе в покои.

Людовик, кряхтя, слез с лошади, бросил поводья конюшему и, подмигнув рыцарю, произнес:

– Все. Она в вас влюбилась по уши… – Филипп даже рот раскрыл от удивления. Король махнул рукой и стал подниматься по ступеням лестницы. – О-о-ох, уж эта молодость. Помнится, и я, вот также, влюблялся по уши. Бывало, по нескольку раз за день… – Он посмотрел на рыцаря и добавил. – Как она вам, мессир?..

Филипп остолбенел и удивленно уставился на короля.

– Прелестная… – смог выдавить из себя рыцарь.

– Добрая и наивная… – грустно покачал головой Людовик.

– Ангел во плоти… – смутился Филипп.

– Вы, прямо, как ваш батюшка, такой же романтичный и искренний… – с грустью в глазах произнес Людовик. – Таких, право, уже и не найдешь. Время портит людей, превращая их в грубые и алчные создания… – король похлопал по плечу юношу, улыбнулся и добавил. – Слава Создателю, что это не скажешь о вашем отце, благородном и святом Годфруа.

ГЛАВА XI.    Юридическая контора мэтра Арнульфа в Брюгге.

Фландрия. Брюгге. 18 Январь 1027 года. За месяц до описываемого ранее турнира.

Городок Брюгге – столица графства Фландрии был небольшим и уютным поселением, разросшимся вокруг старинного замка, в котором издревле жили властители этих суровых и болотистых земель, жители которых привыкли ежедневно смотреть в лицо внешним угрозам, в изобилии накатывающимся на этот северо-восточный угол французского королевства. Волны Северного моря, постоянно пытающиеся поглотить низины и равнины глубинной Фландрии, орды норманнов, фризов и датчан, которые вперемежку с нападениями германских королей, своих непоседливых восточных брабантских или южных лотарингских соседей создавали и завершили, в конце концов, становление единой и сплоченной фламандской нации, подчиненной праву и воле графа, издавна правившего, защищавшего и карающего их, направлявшего объединенные силы народа на возведение дамб, закрывавших равнины от алчного моря, или крепостей, прикрывавших мирный сон народа от взоров не менее алчных соседей.

Его светлость Шарль, Божьей и королевской милостью граф Фландрии и Фризии, вассал короля Франции и ленник германского императора за часть земель, расположенных в империи, вот уже восьмой год правил своим народом и землями.

Шарль был приятным в общении и богобоязненным человеком, в котором удивительным образом гармонично сочетались доброта и храбрость, терпение и рвение, щедроты и стремление к экономии, здравый рассудок и всепоглощающая увлеченность.

После пресечения мужской линии графов Фландрии, народ и король разумно решили вручить графство старшему законному племяннику Робера Иерусалимского, ведь его мать – Адель Фландрская, приходилась старшей сестрой погибшему графу и была замужем за грозным королем Дании Кнутом Вторым. Несмотря на скорую женитьбу, Шарль все еще был бездетен. Это неприятное и продолжительное отсутствие потомства так глубоко засело в его голове, что граф проникся религиозным рвением и совершенно законно считал, что на него, как на продолжателе рода графов, лежит древнее проклятие за не менее старый грех его деда – графа Робера Фриза, отнявшего графство у своих малолетних племянников.

Двадцативосьмилетний граф был широк в плечах, голубоглаз и белокур, о его истовой набожности уже стали слагаться легенды. Он ежедневно раздавал милостыню нищим, толпами собирающимся возле главной церкви Брюгге, объездил вдоль и поперек все графство и наведался ко всем могилам и мощам известных святых, пару раз был в Эно и Лотарингии, даже посетил могилу святого Мартина в Туре и святого Жака в Испании – все тщетно.

Проникнувшись терпением и смирением, Шарль решился, пока есть время, навести порядок в подвластных ему землях, городах и замках. А здесь, скажу я вам, дел было невпроворот. Вот уже столетие, как низменные и болотистые местности Фландрии, Брабанта и Эно, задыхаясь от бедности и перенаселения, стали исправно поставлять наемников, которые выросли в суровых и крайне жестких условиях и привыкли смотреть в лицо смерти, с раннего детства воспитываясь в суровых фламандских краях.

Шарль, слава Господу, получил в свои руки богатые владения, которые, на первый взгляд, четко и разумно управлялись и контролировались его предшественниками, поставившими над растущими торговыми городами своих преданных шателенов, укрепившихся в замках, возвышавшихся в каждом городе, порту или большом селении, и подчиненных воли единого властителя. Но, именно на первый взгляд.

Теперь же, после восшествия на графский престол Шарля Доброго, графство столкнулось с другой, не менее важной проблемой – куда девать всех этих воинов, умеющих только сражаться и убивать, если наступил долгий мирный отрезок жизни.

Рост и развитие торговли обеспечили расцвет нового класса свободных жителей, которые, не будучи торговцами или ремесленниками, жили в тесном сплетении с ними, обеспечивая охранение торговых караванов и составляя наемные гарнизоны замков.

Шарль, не долго думая, издал специальный ордонанс, которым запретил, причем, под страхом смерти, свободное ношение оружия среди вольных жителей графства. Люди подчинились, но не простили этого поступка своему властелину. То тут, то там, стали вспыхивать бунты недовольных, которые выливались в погромы евреев, торговцев и остального, ни в чем неповинного населения.

Мобильному отряду графа приходилось, буквально, носиться из одного городка к другому, усмиряя бунты и умножая недовольство. Но, все-таки, это было более привычное занятие для рыцарства, нежели пустое просиживание без дела в замках или крепостях.

Простой люд, горожане, торговцы и ремесленники пели «осанну» Шарлю, справедливо добавляя к его имени прозвище «Добрый».

Шарль же, напротив, не успокоился и, используя относительно долгие срок мирной и спокойной жизни, решил навести порядок в законодательстве и, что самое страшное, в казначействе и, это будет в последствии равносильно самоубийству, в вопросах собственности на людей.

Вот и сегодня, как в прочем и почти каждый четверг, граф прогуливался по узким, грязным и извилистым улочкам старинного городка, приютившегося возле стен его родового замка, вместе с небольшой свитой, походившей на грамотно сплоченный отряд наемников, чем на группу придворных. Отряд, выстроившись по бокам от своего предводителя, решительно, но довольно-таки вежливо (так требовал граф), раздвигали толпу горожан, купцов, ремесленников, подмастерьев и крестьян, спешивших со своими пожитками, скарбом и товаром по улочкам. Граф остановился возле большой и красиво нарисованной вывески, разместившейся над крепкой дубовой, окованной железом и бронзовыми накладками, дверью приземистого трехэтажного домика. Два этажа его были сложены из плотно подогнанных один к другому красновато-серых неровных камней, а третий этаж был деревянным, обшитым мореными оструганными досками. Ставни были плотно закрыты, только большие, на удивление, окна первого этажа, застекленные слюдой и украшенные разноцветными привозными стеклами (невиданная для того времени роскошь) были открыты, словно приглашая гостей и посетителей войти внутрь здания.

«Юридическая контора мэтра Арнульфа в Брюгге». – Гласила вывеска, гордо и величаво покачиваясь под дуновениями северного ветра.

Рука графа, одетая в перчатку из мягкой замши дорогой испанской выделки, дотронулась до большого бронзового кольца, служившего чем-то вроде звонка и одновременно ручкой двери, Шарль хотел, было, несколько раз ударить по бронзовому основанию кольца, но усмехнулся, удивившись своей, непонятно откуда появившейся робости, плюнул на булыжники мостовой и с силой толкнул дверь.

Дверь слегка скрипнула и отворилась, раскрывая перед взором Шарля легкий и загадочный полумрак приемной.

Шарль вошел и сразу же услышал приветливый, громкий, но не испуганный голос:

– Ваша светлость! Право, не было нужды самолично идти ко мне… – из полумрака вышел высокий и широкоплечий человек, судя по одежде – законник, или, как тогда только начинали говорить: Юрисперитус. – Я и сам уже собирался спешить к вам с подробным докладом.

Шарль улыбнулся, вернее сказать, изобразил на своем лице некое подобие снисходительной улыбки, прошел к середине комнаты и окинул взглядом ее содержимое. Всюду, куда не скользил его взгляд, стеллажи и полки были уставлены кучами пергаментов, книг в тяжелых переплетах, каких-то картах и генеалогических древах.

Помощники мэтра Арнульфа (так звали этого высокого и широкоплечего законника) проворно поставили рядом с красивое кресло с высокой резной деревянной спинкой, граф сел, вытянул ноги к камину и скрестил руки на животе, уставившись на него пронзительным взглядом.

– Излагайте, мэтр…

Арнульф щелкнул костяшками пальцев, слуги быстро принесли ему пергамент, свернутый в рулон и небольшой раскладной стульчик. Он выжидающе посмотрел на графа. Шарль едва заметным жестом руки приказал ему присесть рядом с ним.

– Ваша светлость, – спокойным и каким-то холодно-отстраненным голосом произнес Арнульф, – я и мои поверенные произвели доскональный розыск лиц, так или иначе числящихся сервами графов Фландрии. Конечно, – он горестно вздохнул, – прошло уже несколько поколений, многие из них уже забыли или, по крайней мере, – он, как показалось графу на мгновение, зло усмехнулся, – сделали вид, что забыли о своем грязном происхождении, обжились, некоторые даже умудрились породниться с благородными семьями Фландрии и, чего греха таить, соседних княжеств, заняли важные должности…

– Короче, мэтр… – кулаки графа побелели от напряжения. Шарль резко вскинул голову и в упор посмотрел на законника.

Тот не испугался, казалось, он ждал от него именно такой реакции, но для сущей показухи съежился, ссутулился и, втянув голову в плечи, даже заикаясь от волнения (впрочем, это была плохая игра), пролепетал:

– Его милость шателен Брюгге…

Глаза Шарля округлились от удивления, и казалось, готовы были вылезти из глазниц. Он открыл рот и, словно рыба, выброшенная на берег, стал судорожно глотать воздух, не в силах выдавить из себя ни единого членораздельного звука. Лицо мэтра тронула едва заметная улыбка, которую он, надо отдать должное его выдержке, мгновенно погасил, напуская на себя равнодушие и некий элемент формализма.

Граф Шарль помолчал несколько минут – на его лице (надо преклонить колени перед его выдержкой) не дрогнул ни один мускул – нехотя зевнул, поднял глаза на Арнульфа и тихо произнес:

– Полагаю, это все, мэтр?..

– Как бы вам сказать, ваша светлость… – мэтр немного замялся, – не все, очень даже не все…

Шарль криво ухмыльнулся и сказал:

– Надеюсь, что у вас, как грамотного человека, уже приготовлен список…

– Да, ваша светлость… – он протянул графу тонкий рулон пергамента, тот развернул и пробежал глазами.

– Просто диву даюсь… – Шарль зло плюнул на пол комнаты. – Выходит, что мои предки, вместо того, чтобы опираться на благородных сеньоров… – граф прервался и пристально взглянул в глаза мэтру.

– Вы опять правы, сир… – Арнульф учтиво поклонился. – Ваши предки… – он помедлил, выбирая слова… – надеюсь, сир, что я могу говорить открыто? – граф кивнул. – Так вот, ваши досточтимые предки-узурпаторы… – мэтр даже поежился от столь резкого слова, вырвавшегося у него изо рта, – вся цепь вашего рода, так или иначе, отягощалась узурпациями и захватами власти. Далеко ходить не будем – ваш прадед покойный граф Робер Фриз, здесь его еще прозывали «Болотный граф». Не он ли, случаем, не утерпел и лишил детей своего старшего брата законных прав на трон Фландрии? – Граф молча, с бледным и бескровным лицом, кивнул ему. – Ситуация того времени, простите, требовала резких и быстрый движений, все было на руку, лишь крепче закрепиться на троне…

– Но как же они могли?.. – Шарль растерянно посмотрел на мэтра.

– Понимаете ли, сир, – тот учтиво поклонился, – рыцарство всегда было, как бы выразиться помягче, несколько взбалмошным. А крепости, замки и форты надо удерживать любой ценой и, самое главное, как можно дешевле…

– Значит, выходит, что мои добрые предки, – Шарль почесал подбородок, – сами открыли двери людям подлого происхождения, своим сервам, чтобы удержаться на троне Фландрии… – он зло хмыкнул. – Оттолкнули благородных и побратались со свиньями…

Мэтр отвел глаза в сторону и едва заметно улыбнулся – стрела попала точно в цель.

– Именно так, сир…

Шарль гневно зыркнул на него, стукнул кулаком по подлокотнику кресла и ответил:

– Перестаньте раболепствовать и называть меня сиром! Я – всего лишь граф Фландрии, Божьей милостью, с согласия сеньоров и народа графства и по воле моего сюзерена – короля Франции Людовика Воителя!

– Которого все за глаза прозывают Толстый или, того хуже, жирный боров…

– А вот этого вам, мэтр, не позволено произносить. – Шарль резко вскинул голову. – Я не спорю, что вы, мэтр, благородный человек, происхождение ваше, хотя и английское, но древнее. Значит, мэтр, вам тем более не пристало высказываться в подобном ключе о помазанниках Божьих.

– Я, ваша светлость, самый младший в своем роду. – Арнульф спокойно посмотрел в глаза графу. – Моя дорога к землям рода слишком длинна и неисполнима. Я давно отринул светские интересы и ушел в науку. А она, да будет вам известно, вещь дотошная, пунктуальная и нетерпимая. Между нами, как вы сами изволили сказать, благородными людьми, я могу совершенно аргументировано заявить, что и Людовик Французский, и его предки ни кто иные, как узурпаторы и самозванцы на троне Шарлеманя. Один порок множит другие, можно сказать, заражает благородные сердца ересью и мерзостью.

– Я принес оммаж своему сюзерену, и буду четко соблюдать его. – Отрезал Шарль.

Арнульф очень почтительно склонил голову перед ним.

– Вы, ваша светлость, великий человек и настоящий рыцарь.

– Не надо дифирамбов. – Граф поднялся и направился к выходу. Он засунул свиток за пазуху камзола и обронил на выходе. – Ох, и тяжелая будет эта работенка. Делать из выскочек снова свиней…

Арнульф склонился в почтительном поклоне и не выпрямлял спины до тех пор, пока двери за графом не закрылись, и тот не вышел на улицу.

Арнульф блеснул глазами, щелкнул костяшками пальцев и тихо произнес:

– Перо, чернила, пергамент и голубя… – помощник Арнульфа – один из тех самых англичан, с огромными приключениями добравшихся до берегов Фландрии через Ла-Манш, весело засмеялся и исчез за тяжелой портьерой, отделявшей комнату от тыльной части дома.

Помощник принес чернила, перья и маленький кусочек пергамента. Арнульф заточил гусиное перо и стал выводить одному ему известные символы, состоявшие из крючков, цифр и еще Бог знает какой дребедени. Спустя пару минут он с довольным видом просушил пергамент, осторожно залил его с обеих сторон воском, сложил, превращая в маленький квадратик, снова залил воском, прикрутил тонкую кожаную полоску. Он поднял голову и снова щелкнул пальцами – помощник быстро подал почтаря, к которому он со всей нежностью привязал сообщение, поднялся из-за стола, подошел к окну, растворил слюдяную раму и выпустил голубя на волю.

– Лети, родной. Мессир Гуго уже, поди, заждался новостей…

ГЛАВА XIII.    Никуда не денешься от политики и без политики.

Лондон. Тауэр. 3 дня спустя. Вечер.

Гуго де Биго еще раз тщательно поправил складки своего сюркота, подпоясанного широким и богато украшенного рыцарского пояса, чуть передвинул на груди большую и массивную золотую цепь, выдохнул, прошептал слова молитвы и резко постучал в двери королевской опочивальни.

Генрих, несмотря на ранние зимние сумерки, промозглую и ненастную погоду, все еще не ложился спать, увлекшись просмотром целой кучи пергаментных свитков, присылаемых в Лондон изо всех уголков его обширной и богатой Англии. Сейчас он внимательно вчитывался в письмо верного графа Мортимера, который, разместившись на границах с непокоренным и неспокойным, но крайне разобщенным Уэльсом, писал ему об одном весьма интересном предприятии, которое тот намеревался совершить, заручившись согласием и финансовой поддержкой королевской казны.

Суть заключалась в том, что, пользуясь зимним временем и сумятицей в Уэльсе, быстро продвинуться вглубь вражеской страны и наскоро отстроить два, а то и три замка, соорудив нечто, вроде плацдарма, удобного для дальнейшей экспансии.

Предложение было рисковое, но жутко заманчивое. Король налил подогретого, на германский манер, красного вина, обильно сдобренного пряностями и источавшего упоительный аромат по всей комнате, медленно втянул ноздрями его терпкий вкус и отпил большой глоток. Тело наполнилось пронзительной теплотой, проникая в руки и кончики пальцев на ногах, одетых в теплые, тройной вязки, шерстяные гетры. Генрих крякнул и нехотя произнес, услышав резкий стук:

– Войдите! – Король тихо добавил. – Кого черт таскает в такую погоду. Добрый хозяин и собаку не выпустит на улицу, а тут шляться по темным, сырым и холодным коридорам башни. Бр-р-р…

Он поманил пальцами вошедшего. За последние полгода у короля сильно ослабло зрение. Он с большим трудом различал предметы, расположенные от него дальше пяти метров, но никому не пытался сказать об этом недуге, опасаясь выказать слабость, которую, как он считал, негоже иметь монархам. Монарх, – не раз говорил он, – должен походить на скалу. Скалу крепкую, гордую и цельную. Любая слабость – это трещинка в ней. Поэтому и гнал от себя лекарей.

– А-а-а, это ты, Гуго. – Генрих чмокнул щекой. – Как ты меня замучил. И не спится тебе, и не сидится тебе. Все бродишь и бродишь, как… – он сдобрил свое предложение грязным ругательством. – Опять, видно, какую-нибудь гадость откопал? Все роешься, как свинья в сору…

Гуго побагровел, лоб его покрылся глубокими складками, но сдержался, поклонился и тихим, словно елейный голосом произнес:

– Сир! Стена пробита. Скоро, сир, вы сами не поверите в то, что вам донесут торговцы, агенты и послы…

– Мне кажется, что я уже тысячу раз просил тебя изъясняться короче и по существу! С твоей, Гуго, манерой, темнить, юлить и напускать туману, мой верный де Биго, мой верный коннетабль, тебе самое место было родиться и жить в Византии! Так, как на грех, просто с ума сходят от таких вот, как ты, интриганов и царедворцев. Говори, что там у тебя?

Гуго подбоченился, гордо выпрямился и, расправив руками малюсенький пергаментный клочок, произнес:

– Скоро Фландрия встанет вверх дном и надолго погрузится в пучину междоусобиц!

Генрих со злостью стукнул кубком по столу, расплескивая подогретое вино.

– Ты неисправим! Когда, о Господи, ты угомонишься! Чем тебе Фландрия-то помешала на этот раз?! То тебе всюду французские заговоры мерещатся, то ты везде руку де Леви видишь, а он, между прочим, весьма уважаемый прелат, сейчас уже епископ Шартра! Такие титулы, поверь, Тибо – мой племянник, не станет раздавать направо и налево! Его все уважают…

– Он виновен в смерти ваших наследников… – глухим голосом произнес Гуго. – Он его род и его люди должны понести кару и испытать всю полноту мщения…

– Бог ты мой! – Генрих всплеснул руками. – Ты, часом, память не пропил? Ты, наверное, забыл, что монсеньор епископ де Леви, в свою бытность рыцарем и сенешалем графства Дре, плыл вместе со мной и вместе же со мной нырял, помогая мне отыскивать тела детей!..

– Какой цинизм… – прошипел Гуго, – сначала укокошить невинных детишек, а потом вместе с несчастным отцом нырять, ища вчерашний день…

– Вместо того, чтобы баламутить пол-Европы, ты был лучше поискал варианты, чтобы уговорить нашего дражайшего Римского папашу узаконить права моего последнего сына-бастарда Робера. Вот тогда, поверь, я так бы возлюбил тебя, милейший и вернейший мой де Биго, что вся христианская Европа ахнула бы!

– Увы, сир, это почти невозможно… – Гуго опустил голову и тяжело вздохнул.

– Значит, де Биго… – Генрих посмотрел на коннетабля. – Говори…

Коннетабль топнул ногой, прикусил губу и произнес:

– Не приведи Господь, но, случись что-нибудь с Вами, сир, корона по праву наследования перейдет к графу Роберу, а ежели и его господь успеет прибрать, то к его старшему сыну – Гильому Клитону.

– А моя дочь Матильда? – Генрих все еще не сдавался и пытался любой ценой сохранить для своего потомства права на короны Англии и Нормандии.

– Бароны, рыцарство, церковь и народ не допустят германского императора на престол Эдуарда Исповедника. Слишком уж свежи воспоминания о бесчинствах датчан и саксонцев по всей Англии, сир.

– Тогда делай все возможное и невозможное, чтобы корона перешла в руки моего бастарда Робера! Засыпь папу по самые уши золотом, обещай что угодно, хоть крестовый поход в Китай или на Луну, только выбей у него буллу, где признаются права моего мальчика…

Гуго де Биго понял, что снова попал, можно сказать, в самую точку. Генрих расчувствовался, в такие моменты из него можно было тянуть все, что заблагорассудится, поэтому де Биго решил, не упуская инициативы, снова завести разговор о Фландрии и, естественно, о мщении семейству де Леви, на которое он и сам имел зуб. Король энергично махнул рукой, приглашая его к столу. Коннетабль сел, Генрих укрылся теплым леопардовым покрывалом и снова взял бокал с уже порядком остывшим вином, кивком пригласил Гуго присоединяться, тот молча налил из Большого серебряного кувшинчика, стоящего на треножнике, под которым тлели угли, вино, освежил бокал короля и заговорил:

– Сир, вы даже не представляете, что сулит нам перспектива анархии во Фландрии… – Генрих отпил вино, молча посмотрел на него, зевнул и кивком приказал продолжать. Коннетабль обрадовано вздохнул и затараторил, едва поспевая за ходом своих мыслей. – Сир, если граф Шарль, рано или поздно, купился на нашу ловко задуманную западню… – он поднял глаза к потолку, – скоро такое начнется, что папе будет далеко не до нас и он, в пылу забот, может и подмахнуть, можно сказать, не глядя, нашу буллу относительно вашего сына-бастарда. – Генрих согласно кивнул. Он был готов на все, лишь бы его сын был признан законным, стал принцем крови и получал право на корону своего великого деда – Гильома Завоевателя.

В это время комендант Тауэра осторожно постучался и заглянул в опочивальню короля. Гуго понизил голос почти до шепота, Генрих, увидев коменданта, раздраженно замахал руками, мол, он свободен и чтобы его не беспокоили. Коннетабль, не слишком-то доверяя стенам, ведь и них, как говорится, могут быть уши, вплотную приблизился к королевскому уху и стал что-то с жаром шептать.

Трудно было понял смысл его плана, но периодически брови Генриха резко вскидывались вверх, и он вскрикивал, «какие, к чертям, шателены?», то «Тьерри де Эльзас», то «Гильом де Ипр? Так он же бастард!», на что Гуго шипел, косился по сторонам и прикладывал свой палец к губам, давая понять королю, насколько секретен его проект.

Только под утро, часам к пяти, Гуго, наконец, оставил короля в покое. Генрих даже и не заметил, как увлекся его планом и прослушал его всю ночь, зевнул и, перекрестив коннетабля, произнес:

– С Богом, Гуго. Давай…

Тот улыбнулся, на его осунувшемся лице ярко светились глаза, окруженные темными синяками бессонных ночей, переживаний и долгих раздумий, вздохнул и спросил:

– Еще одна малость, сир.

Генрих, который уже лег на кровать и в эти мгновения закутывался в меховые одеяла, удивленно посмотрел на него:

– Что еще?

– Разрешение на семейство де Леви…

Король, порядком уставший и не выспавшийся, громко зевнул и отмахнулся:

– Делай, что хочешь….

– Спасибо, сир… – Гуго низко поклонился и стал пятиться к дверям.

– На здоровье… – Генрих увидел маневр своего коннетабля, рассмеялся и громко сказал. – Все-таки, Гуго, я прав! Тебе, правда надо было родиться и жить в Византии! Иди-ка ты спать, да и мне дай, ради Создателя, вздремнуть часик-другой…