Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"
Автор книги: Виктор Бушмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 77 (всего у книги 198 страниц)
Не прошло и нескольких минут как ворота раскрылись и навстречу Исмаилу в сопровождении огромной толпы горожан, муфтиев и солдат крепости вышел… живой, но бледный от ран, Филипп де Леви, которого все знали как Робера Бюрдета.
Рамон, не веря своим глазам, понесся навстречу своему командиру, которого он уже начал было оплакивать в своем сердце. Исмаила спрыгнул с коня и, упав на колени перед Филиппом, прикоснулся к его рукам губами и лбом, после чего замер в позе почитания, склонив голову, но сохранив в себе собственное достоинство и некое величие.
– Встань, мой верный и добрый Исмаил… – Филипп улыбнулся, протягивая к нему свои руки.
– Не смею, мой повелитель.
– Встань и запомни, что отныне ты и твои сыновья всегда будут стоять подле меня. – Громко, поворачивая голову в сторону горожан и духовенства, произнес рыцарь, ставший на плечах восставших новым законным властителем тайфы Таррагона.
Он обнял Рамона, подлетевшего к нему как порыв свежего ветра. Наемник едва сдерживал слезы радости при виде командира, удивительнейшим и непостижимым образом оставшегося в живых и, мало того, ставшего почти без потерь властителем Таррагона:
– Робер! Сукин ты сын! Живой! Невредимый!.. – Рамон крепко сжал рыцаря в своих железных объятиях и стал трясти его, намереваясь подкинуть в воздух. Филипп побледнел, ведь раны его еще толком и не начали заживать. Наемник понял, что немного переусердствовал, выпустил его из объятий, смутился и произнес. – Прости, забылся с радости… – он посмотрел на рану на лице рыцаря, поцокал сочувственно языком и прибавил. – Не переживай, у нас Бланка, служанка твоей супружницы, знатная знахарка. Мигом вылечит все твои хвори. А, как говорится, шрамы украшают мужчин. Да и что за рыцарь, коли, на нем нет боевых шрамов? – он понял, что опять сморозил очередную глупость, опустил глаза и пробормотал виноватым тоном. – И не рыцарь, а так… – он плюнул, выразив таким образом завершение своих мыслей.
Горожане с опаской впустили подоспевшие армии Рамона и Исмаила в Таррагон.
Филипп, как и подобало новому властителю, этим же вечером, превозмогая боль ранений, полученных им при пленении, вышел на большую центральную площадь города, где в присутствии епископа и муфтиев громогласно подтвердил все вольности и свободу религиям, не забыв, при этом, оговорить условия и подати, взимаемые с них и их приходов в его пользу. При этом, следуя нажиму епископа, он предоставил обоим религиям право привлекать в лоно христианства или ислама только путем проповедей и увещеваний, но не под угрозой насилия или смерти.
Из толпы, стоявшей на площади и оцепившей небольшой деревянный помост, с которого произносит слова присяги Филипп, вышел Ибрахим – бывший командир личной гвардии эмира Насира. Он упал на колени перед рыцарем, протянул ему сверток, завернутый в пропитанную кровью накидку.
Рамон, стоявший справа от Филиппа, быстро развернул его и извлек на всеобщее обозрение отрубленную голову. Вздох ужаса и, одновременно, облегчения пролетел над толпой горожан, торговцев, священников и солдат. Это была голова Насира, их бывшего эмира.
– Повелитель, уповаю на милосердие! – завопил Ибрахим и на четвереньках, словно собака, попытался приблизиться к де Леви. – Я всего лишь жалкий раб…
Филипп склонил голову к муфтию, который что-то тихо прошептал ему на ухо, после чего, сверкнув глазами, произнес:
– Тебя, равно как и остальных предателей и слуг убиенного узурпатора и самозванца Насира, ждет справедливый суд. – Он жестом приказал Исмаилу арестовать его.
Люди Исмаила, словно повинуясь мысленному приказу своего командира, тут же схватили Ибрахима и, не взирая на его истошные вопли, уволокли по направлению к городской тюрьме, в которой, по горькой иронии судьбы, еще утром держали под стражей Филиппа.
Муфтий, стоявший возле Филиппа и рядом с епископом, косящимся на него, словно собака на кошку, поднял вверх руку и, дождавшись тишины в толпе, окружившей их, громко произнес:
– Наш милосердный, законный и справедливый повелитель Робер, сын почтенного Билала, был ранен злодеями, служившими безбожному Насиру! Умоляю вас, граждане и подданные, правоверные мусульмане и христиане, дозволения отпустить нашего доброго властителя на отдых, дабы он смог восстановить свои силы и излечить раны!..
– Дозволяем! Дозволяем! – закричали граждане, толпой обступившие помост.
Муфтий повернулся к де Леви, поклонился и, скосив взгляд на епископа – того буквально передернуло от зависти, что не он, а муфтий первым додумался высказать такую идею, произнес:
– О, мой благородный и справедливый властелин! Народ умоляет вас покинуть нас и отправиться на отдых…
Филипп обнял старика, который явно растерялся, не ожидав от рыцаря такой искренней выходки, говорившей о его чистоте и доброте души.
Рыцарь, ставший теперь новым властителем Таррагона, пошел пешком к себе во дворец, туда, где его с нетерпением и переживаниями ждала Изабелла. Она хотела его порадовать известием о том, что он скоро станет счастливым отцом, старательно прибралась и, принарядившись, вышла на балкон, ожидая его возвращения…
Рамон и Исмаил, правая и левая рука нового повелителя, остались на площади, принимая присягу верности от граждан и жителей тайфы. Рамон принимал присягу у единоверцев и евреев, а Исмаил – мусульманин до мозга костей, выслушивал клятвы у остальной части подданных.
Принятие присяги растянулось до глубокой ночи и только с первыми лучами восходящего солнца оба соратника Филиппа устало повалились на дощатый помост, не в силах больше стоять.
– Уф-ф-ф,– тяжело выдохнул Рамон. Он посмотрел на лицо Исмаила, измотанного также как и он сам. – Я и помыслить не мог, что власть такая тяжелая штука…
– Это, мой друг Рамон, только цветочки… – устало улыбнулся ему в ответ Исмаил. – Ягодки начнутся, когда, не приведи нас всех Аллах, придется выступить с походом на кого-нибудь…
– Это точно… – Рамон прикрыл рот ладонью и зевнул. – Пойдем, поспим часик другой, что ли?..
– Аллах еще не помутил твой разум, иноверец… – засмеялся и пошутил в ответ Исмаил. – Ты блещешь мудростью…
– Ну, ты и гад! – рассмеялся Рамон. Он встал и, отряхнув с себя пыль, прибавил. – Пошли, дервиш хренов…
– Дервиш – весьма почитаемый у нас вид проповедников… – сделал вид, что обиделся, Исмаил.
– Извини, погорячился… – Рамон похлопал его по плечу. – А можно я буду тебя дразнить… – он с хитрецой подмигнул ему, – лысая башка?..
– Это не дразнилка, мой дикий неверный друг, – снисходительно зевнул Исмаил. – Обритая голова не позволяет всякой поганой вше, противной Аллаху, кормиться телом правоверного и докучать ему укусами, лишая возможности посвятить мысли молитвам…
– Ух, ты, как здорово завернул! – Восхитился ответом Рамон. – Пошли…
Исмаил улыбнулся в ответ и произнес:
– Да-да, пора. Я ведь до сих пор толком не смог поговорить со своим сыном Абдаллой… – глаза воина потеплели, в них скользнула радость и гордость за героизм своего сына и наследника. – Он, как мне сказали, бился как лев.
– Молодец. – Похвалил юношу Рамон. Он улыбнулся своему мусульманскому товарищу, положил руку ему на плечо и произнес. – Я, признаться, боялся тебя спрашивать о нем. Думал, что твой сын погиб вместе с воинами отряда…
– Абдалла сильно изранен, – вздохнул Исмаил, – его приказали посадить на кол, но сотник спас его и спрятал у себя в доме…
– Хороший человек… – ответил Рамон.
– Да нет, Рамон. – Исмаил нахмурился. – Трус и предатель.
– Почему? Он же спас твоего сына !..
– И только? – глаза Исмаила метнули молнии. – Он ослушался приказа своего повелителя и предал его. Кто предал раз, поверь, всегда сможет предать снова.
– Ты мыслитель. – Удивился Рамон. – Даже сына не пожалел бы?
Исмаил задумался, грустно посмотрел на него и ответил:
– Трудный вопрос…
Они встали и, сопровождаемые воинами охраны, среди которых были и христиане, и мусульмане, направились в цитадель, просыпавшуюся с криками первых петухов навстречу новому дню…
ГЛАВА XI. Капля счастья в море проблем.
Париж. 14 июня 1129г.
Для сегодняшней беседы Людовик выбрал самое неожиданное место – маленький сад монастырской школы Сент-Виктора, чем немало удивил Сугерия. Он, даже не подозревая, о чем могла зайти речь, собрал кучу финансовых пергаментов, строительных сводок и большие рулоны с перечислением доходов королевского домена. Всякое может ему прийти на ум, – решил министр, – Луи в последнее время сам не свой…
Он проследовал к монастырю пешком, сопровождал всесильного министра только один высоченный и немногословный королевский сержант, вооруженный короткой пикой, рондашем и мечом. Сугерий всегда чурался показного демонстрирования собственной значимости, ограничиваясь несколькими охранниками.
Людовик, располневший и разжиревший еще больше прежнего, трамбовал дорожки монастырского сада, засыпанные мелкой гранитной крошкой, поднимая тучу пыли и громко сопя, что выдавало его озабоченность и плохое настроение.
Аббат услышал его сопение издалека и понял, что сегодня король настроен весьма по-боевому. Он вышел из-за подстриженного куста шиповника и поклонился. Людовик засопел еще громче и, сурово посмотрев на него, устало плюхнулся на небольшую скамью, стоявшую рядом с ним.
– Сир… – Сугерий низко поклонился, выбрав самый нейтральный вариант приветствия его величества.
Людовик исподлобья посмотрел на него, надул щеки и, выпуская воздух, произнес:
– А мне доподлинно известно, аббат, что он до сих пор жив…
Сугерий оторопело вскинул вверх свои брови и удивленно переспросил:
– Кто?..
– Да протеже твой!!.. – рявкнул Людовик. – Филипп де Леви!..
Аббат понял, что король снова решил поиграть в месть, без разрешения присел возле него, чем вызвал еще большее сопение монарха, дал королю немного подышать и насладиться своей злостью, после чего, бросив на него быстрый взгляд, ответил:
– Глупости, сир. Он мертв и похоронен под Бургосом, на старом кладбище церкви Святого Михаила…
– Чушь собачья! – Взревел Людовик. – Он жив! Жив! И, заметь, абсолютно здоров… – последние слова он произнес почти шепотом.
– Вас ввели в заблуждение, сир… – аббат источал спокойствие и не поддавался на провокации короля, ожидавшего увидеть растерянность или, хотя бы, испуг в глазах своего министра, советника и главы тайной службы. – Священник, хоронивший его, дал клятвенные показания, они записаны и хранятся в моем архиве. – Сугерий снова искоса бросил быстрый взгляд на Людовика. Тот, столкнувшись с железной логикой и доводами своего министра, начинал успокаиваться. Аббат решил довершить начатое до конца, повернулся к королю и, взяв его за руку, крепко сжал ее и сказал. – Луи, мой король и мой, я надеюсь, друг, – король часто-часто закивал головой, – успокойся. Филипп де Леви мертв. Он убит отцом девушки, которую соблазнил и обманом выкрал из дома некий Робер Бюрдет. Этот нормандец, который был с ним, до сих пор мается и не знает, как ему передать на родину де Леви фамильный меч и цепь владетеля Сент-Нома… – он осторожно выпустил руку короля из своих ладоней. – Кстати, этот Робер Бюрдет, насколько мне известно, приходится дальним родичем небезызвестного вам Гуго де Биго.
– Точно! – улыбнулся король. – Вот, пускай он или его люди проверяют… – Людовик с довольным видом погладил себя по большому животу. – Эта его застарелая месть к семье де Леви уже порядком утомила меня. Пускай сам проверяет, разбирается и карает…
– Я понял вас, сир… – Сугерий встал и поклонился. – Мне, надеюсь, можно покинуть вас?
Король, словно маленький ребенок, обиженно надул губы и произнес:
– Спешишь, да? Мол, дел по горло?.. – Сугерий в ответ покачал головой, соглашаясь со словами короля. – Бросаешь своего друга в тоске и одиночестве…
– Сир… – аббат развел руками в стороны. – Дела королевства…
– Наплюй, давай, может, в кости поиграем или в шары?.. – он умоляюще посмотрел на аббата.
– Нет, ваше величество, – сухо отрезал Сугерий, – дела короны не терпят отлагательств.
Аббат поклонился и, развернувшись к королю спиной, поспешил прочь, семеня по каменистым дорожкам монастырского сада.
– Вот двуликий… – прошипел он, когда король, сидевший на лавочке, исчез за поворотом аллеи. – Совсем стыд потерял. Заставляет меня убить сына человека, который, пожалуй, был его самым преданным и верным другом, безропотным слугой и безжалостным мечом. Увольте… – он шел и размышлял обо всем, что сказал ему Людовик. – Неужели Филипп, каким-то чудом выжил? – он остановился и, подперев пальцами подбородок, задумался. – Нет. Это невероятно. Хотя… – Сугерий улыбнулся, его глаза потеплели, он вздохнул с облегчением и скрытой надеждой, осенил себя крестом. – Молодец, малыш…
Аббат вернулся в свой маленький домик, расположенный на острове Ситэ, сел за стол и, обмакнув перо в тушь, стал писать спешную и секретную депешу в Англию.
– Моему брату во Христе, достопочтенному мессиру Гуго де Биго, графу Норфолка и коннетаблю его величества короля Англии и герцога Нормандии Генриха, сына почитаемого мной покойного короля и герцога Гийома… – он поднял глаза, уставился на старые стропила, державшие крышу его маленького домика, задумался и, улыбнувшись, продолжил. – Твой старинный друг, аббат Сен-Дени Сугерий, шлет поклон и справляется о твоем здоровье. Известия, заставившие нас всех волноваться, слава Богу, оказались ложными. Тот, о ком ты так сильно беспокоился, уже никогда не омрачит твоё сердце, равно, как и сердце моего сюзерена, Божьей милостью и с согласия Его святейшества папы Римского, короля Людовика, сына Филиппа… – аббат подумал, что, коли он начал врать, надо прибавить что-нибудь из правды, имевшееся у него. Он снова обмакнул перо в тушь и стал старательно выводить витиеватые буквы. – Доподлинно известно, что он покоится на кладбище…
Сугерий встал и прошелся по комнате, бросил взгляд на пергамент, расстеленный на столе и, вспомнив что-то, по-видимому, очень важное, подбежал и, усевшись на скрипучий стул, дописал:
– Смерть оного может подтвердить монах церкви и мессир Робер Бюрдет, похоронивший его и оплативший панихиду. Как мне доподлинно известно, сей шевалье приходится тебе родственником. Твой друг во Христе. Сугерий. Аббат.
Он встал и, свернув пергамент в рулон, поместил его в кожаный футляр, залил сургучом и приложил свою печать, с довольным видом потер руки и вслух произнес:
– Может и проглотит наживку, упырь…
Таррагон. 16 июня 1129г.
Большой зал дворца нового графа Таррагона был готов к торжественному приему гостей из Арагона и Барселоны, приславших своих министров для того, чтобы, как они размечтались, принять присягу верности и земли от Робера Бюрдета.
Филипп де Леви, который, как вы помните, стал Робером Бюрдетом, сразу же после вступления во владение Таррагоном и его землями провозгласил себя графом Божьей милостью, чем немало потешил свое самолюбие и, разослав герольдов к королю Арагона и графу Барселоны, поиграл на их нервах.
И вот сегодня, словно сговорившись, к нему прибыли послы этих двух государей. Что они хотели – читалось без труда. Каждый из них мнил только себя верховным властителем этих земель и надеялся склонить самозваного графа к присяге на верность и передаче земель, даже не задумавшись о том, хочет этого граф или нет.
Де Леви только отошел после ранений, полученных и в том злополучном бою в результате которого он и стал сначала пленником и ожидал казни, а к исходу суток стал владеть и городом и землями Таррагона. Шрам, тянувшийся ото лба через левое веко нос к подбородку и изуродовавший его лицо до неузнаваемости, заживал, оставляя после себя широкий розовый рубец. Филипп до сих пор еще не полностью восстановил мимику и даже говорил с трудом, но именно эти плохие новости о его здоровье, как ни странно, наиболее успокаивающе действовали на него. Если его с трудом узнавал Рамон, то чего тогда можно было требовать от людей, знавших его ранее.
Филипп, закончив парадное одевание, вошел в большой зал дворца через двустворчатые стрельчатые двери. Трубачи оглушили всех присутствующих звоном меди.
За ним медленно и степенно, словно наслаждаясь минутами триумфа, шли Рамон и Исмаил-бен-Рания, ставшие его военачальниками и олицетворявшие единение двух военных ветвей графства. Духовенство во главе с епископом, разодетым в золотые одеяния, вошли вслед за ним одновременно с мусульманскими муфтиями и, хотя бы сегодня, но демонстрировали видимый нейтралитет и показное наигранное дружелюбие.
Жена Робера Бюрдета, прекрасная Изабелла была разодета в шелка и тончайшие арабские ткани, подчеркивавшие ее округлившийся животик, в котором она носила будущего наследника графства. Специально для нее Филипп приказал изготовить маленькую женскую корону, украшавшую ее пышную прическу.
Сам Филипп был одет в тонкую золоченую кольчугу арабской работы, почти золотого цвета сюркот, на спине и груди которого был вышит его новый герб: четыре вертикальные извилистые червленые линии по золотому полю, который неделю назад официально утвердил в главном кафедральном соборе Таррагона епископ, которого сам Филипп утвердил своей волей накануне. На голове графа была корона из чистого золота, зубцами которой были земляничные листья и виноградины – символ мусульманской части населения. Чтобы обезопасить себя от возможных протестов со стороны соседей-королей, Филипп сразу же выслал в Рим специального гонца с грамотой, в которой он вручал земли и корону Таррагона в руки святого Петра и католической церкви и просил официально утвердить его герб, полученный им на поле битвы с врагами религии. Самое главное, что ни король Арагона, ни граф Барселоны ни сном, ни духом не знали об этом хитром и ловком маневре, иначе сегодня не прислали бы своих послов, надеясь получить от нового графа оммаж за земли…
Он прошел мимо послов и, поднявшись по ступеням помоста, покрытого дорогими арабскими коврами, сел на высокий золоченый трон, подлокотники которого украшали резные фигуры львов, искусно вырезанных древними мастерами.
Когда его жена присела чуть позади него на почти такой же высокий, но чуть меньше, стул, Филипп кивнул головой и приказал своему герольду начать церемонию встречи послов.
Герольд, одетый в цвета своего графа, вышел вперед – это был ни кто иной, а наш старый и хорошо знакомый рыцарь Хуан, к которому судьба тоже отнеслась милостиво и подарила жизнь вместо сдирания кожи. Он трижды жезлом-посохом ударил о каменные плиты изразцов мозаичного пола, после чего громко произнес:
– Мой грозный повелитель, граф Божьей милостью и по праву Робер, приветствует высокочтимых гостей-послов, присланных его величеством королем Алонзо Арагонским! – посол арагонец, гордо вскинув голову, вышел вперед и низко поклонился графу. – И послом его светлости графа Барселоны Рамона-Беранже!
Барселонский посол также вышел вперед и поклонился.
Хуан, преисполненный гордости и собственной значимости, еще раз ударил посохом и произнес:
– Послы, мой государь готовы выслушать вас!..
Посол короля Арагона – пожилой, но еще крепкий мужчина, голова которого была убелена сединами, а лицо несколькими шрамами, поклонился графу Таррагона и со словами протянул свиток, скрепленный лентой и большой сургучной печатью:
– Граф! Мой грозный и справедливый монарх, его величество Альфонс, прозванный врагами веры Воителем, – он бросил злой и раздраженный взгляд на мусульманских военачальников и священников, которые на равных правах стояли рядом с христианами, – прислал тебе сердечные поздравления и приказывает прибыть к нему в столицу, дабы король, твой законный сюзерен, смог принять от тебя, граф Робер, оммаж за города и земли, кои ты держишь безо всякого соизволения его величества!
В зале поднялся глухой ропот возмущения. Христиане и мусульмане, переглядываясь и перешептываясь между собой, выражали возмущение столь дерзкому приказанию далекого короля.
Филипп, он же Робер, жестом приказал принять свиток из рук посла, но ничего пока ему не ответил, наслаждаясь шумом возмущения.
Барселонец, решив, что граф, возможно, таким образом выражает отказ и хочет встать на сторону его хозяина, вышел вперед и, поклонившись, также громко сказал:
– Граф Робер! Мой повелитель, граф Барселоны, чьи предки владели землями и городами Таррагона еще со времен Людовика Благочестивого, приглашает тебя, – он решил немного смягчить формулировки, дабы не злить, – граф Таррагона, в столицу его владений Барселону, дабы в торжественной обстановке, под звон колоколов и в присутствии духовенства, рыцарства и народа вручить тебе то, что принадлежит ему по праву в лен и наследственное владение!..
Барселонец гордо посмотрел по сторонам, надеясь получить одобрение и поддержку собравшихся в зале рыцарей, священников и именитых людей, но услышал еще больший шум, перешедший в неодобрительный гул, свист и улюлюканье.
Филипп, который слушал их горделивые приказы, улыбнулся и поднял вверх правую руку, требуя полнейшей тишины и повиновения. Зал тут же затих, все устремили взгляды на графа. Он, не вставая с кресла, громко ответил:
– Уважаемый посол его величества короля Альфонса, прозванного врагами церкви Воителем! – Посол низко поклонился. – Мы, Робер, граф Таррагона, не далее, как несколько месяцев назад посылали к твоему повелителю гонца, с которым предлагали принять участие и выделить нам войска для захвата земель! Твой король отказался! – зал снова загудел, поддерживая слова графа. Филипп снова поднял вверх руку и потребовал тишины. – Своим отказом король Альфонс лишил себя права каким-либо образом требовать с меня, графа Таррагона, принесения ему вассальной клятвы верности за земли, к завоеванию которых он не имеет никакого отношения!
Посол вспыхнул и, покраснев до корней своих седых волос, отступил на шаг назад.
Граф перевел взгляд на барселонца, который обрадовался отказу и надеялся, что к его предложению отнесутся более благосклонно, ведь под него были подведены хотя и призрачные, но законные основания. Филипп улыбнулся и произнес, адресуя слова к нему:
– Что касается вас¸ мой дорогой посол графа Барселоны, то и на ваше лестное предложение мы вынуждены ответить отказом! Граф никогда не склонит голову перед графом! А ваши претензии на Таррагон, кои якобы владели предки графа Барселоны, – Филипп обвел взглядом зал, – пусты! Предки графа давно потеряли права на эти земли, уступив их представителям ислама! А епископ, назначенный королем Людовиком Благочестивым в 818 году, лишь только мной введен в управление диоцезом! – Он посмотрел на своего епископа, который тут же вышел вперед и сказал:
– Истинно говорю, Господь, пастырь наш, мечом и кровью нашего повелителя графа Робера снова возвел меня на кафедру Таррагона!
– Но, кто дал вам право присвоить себе герб?! – Посол сделал запоздалую попытку хотя бы в вопросах геральдики заставить графа обратиться к королю Арагона или графу Барселоны, имевших право присваивать цвета и гербы рыцарям.
Филипп жестом приказал епископу ответить и на этот вопрос. Тот снова поклонился и, торжественным взглядом обведя зал, произнес:
– Согласно воле Его святейшества папы Римского Урбана, почившего в бозе, христианский рыцарь во время вооруженного паломничества имеет право взять землю в лен и получить герб… – епископ едва сдерживал гордость, выпиравшую из него наружу, – от епископа, поставленного по воле католической церкви в здешних местах! На церковной службе, в присутствии всех священнослужителей диоцеза Таррагона, рыцарю Роберу Бюрдету был присвоен титул графа Божьей милостью, а герб, в правоте присвоения которого вы изволили сомневаться, – он широко улыбнулся, – был присвоен мною, епископом, на поле сражения и олицетворяет кровь врагов, струящуюся по щиту рыцаря-защитника Веры…
– Мы заявляем вам, что мой государь не согласится с подобным актом захвата и направит послов к его святейшеству папе Римскому! – громко заявил посол Арагона.
– Барселона не возражает! – Поддержал его второй посол.
Филипп встал и, спустившись с помоста, подошел к ним, посмотрел на них и произнес:
– Вы должны знать, досточтимые сеньоры, что мы направили герольда к Его святейшеству в Рим, дабы он от нашего имени положил на алтарь святого Петра землю Таррагона и получил ее обратно в лен, но не от земных владык, а от нашего Небесного Отца!.. – он повернулся к ним спиной, показно зевнул и прибавил. – Я признаю себя вассалом только Господа Бога! Аудиенция закончена…
Рамон и Исмаил вышли вперед и, приблизившись к послам, произнесли:
– Извольте сегодня же убыть из города и земель…
– Какая наглость… – ответил арагонец, – мой король и его непобедимая армия…
– Полагаю, что вашему королю понадобится надежный и мощный союзник, готовый привести за собой внушительные силы. – Исмаил решил проявить дипломатию, намекнув послу о других сторонах взаимоотношений.
Посол кивнул и, успокоившись, ответил:
– Мой король, думаю, с благосклонностью рассмотрит такое лестное предложение союза.
– Аллах воистину велик… – поклонился ему Исмаил.
Когда послы ушли из зала, он тихо шепнул на ухо Рамону:
– Через неделю нам придется удвоить приграничные гарнизоны и готовиться к войне…
– Ты так думаешь?.. – удивленно посмотрел на него альмогавар. – Война?..
– Все в руках Всевышнего, но и такое не исключено… – пожал плечами опытный Исмаил.
– Кто первый начнет?..
– Могут и оба… – Исмаил посмотрел в окно, – хотя, вряд ли. Они не очень жалуют друг друга… – мусульманин был прав, ведь каталонцы и арагонцы очень ревниво относились ко всему, что было связано с историей, причем, как это ни смешно, у каталонцев было больше козырей на руках: древнеримская история, завоевания Карла Великого и, через владения в Провансе, связь с империей. – Нет, они словно две глупые и ревнивые жены при мягком муже…
Филипп вошел в спальню и стал с раздражением стаскивать с себя парадный сюркот, цепи и прочие украшения, снял перевязь меча и, расстегнув широкий парадный рыцарский пояс, богато украшенный золотом, каменьями и шитьем, повалился на кровать.
Изабелла подошла к нему и, присев на краешек постели, стала нежно перебирать своими мягкими пальчиками его волосы.
Он открыл глаза и, улыбнувшись, произнес:
– Боже, как же я устал и вымотался… – он придвинулся к ней ближе и, положив голову на ее колени, устало закрыл глаза.
Она нежно гладила его, перебирала волосы, ее чуткие пальцы так успокаивающе действовали на Филиппа, что он немного успокоился и задышал ровнее.
– Успокойся, мой милый, я с тобой… – тихо сказала она, склоняясь над его ушком. – Я здесь…
Филипп улыбнулся, открыл глаза и, притянув ее лицо к своему, нежно поцеловал в губы. Изабелла со всей страстью ответила на его поцелуй.
– Все это я сделал ради тебя и нашего ребенка… – рыцарь нежно посмотрел в ее большие глаза. – Мне абсолютно наплевать на всех, лишь наше дитя было счастливо.
– Я так перепугалась сегодня. – На ее глазах навернулись слезы. – Так страшно. Ты прогнал послов короля Арагона и графа Барселоны, а их земли уже почти окружили Таррагон… – она с испугом прижалась к его груди, словно пряталась на ней и искала защиту. – Вдруг они нападут на нас…
– Не нападут. – Твердым голосом ответил ей рыцарь. – Вчера Исмаил заключил секретный договор с эмиром Кордовы. Мы им не интересны, а вот к королю Арагона у них имеются несколько вопросов…
– Господи! Опять война… – Изабелла спрятала лицо на его груди и крепко прижалась к рыцарю. – Скоро?..
– Год пройдет в приграничных стычках, а вот к лету, скорее всего, войска выйдут на открытую войну. – Вялым и равнодушным голосом ответил ей Филипп. – Мне на все это глубоко наплевать…
– Почему, милый?..
– Мне надо, чтобы наш ребенок успел родиться, подрасти и окрепнуть… – он зловеще засмеялся, напугав еще сильнее свою жену. – Я, как-никак, нормандец!..
– Господи… – он резко поднялась и, всплеснув руками, ответила. – Какой же ты нормандец? Ты – мой Филипп!..
Он приложил ей палец к губам и произнес:
– Я же просил и умолял тебя, милая. Для всех и для тебя я – Робер Бюрдет, нормандский рыцарь и граф Таррагона…
– Но, зачем? Зачем весь этот маскарад?.. – не унималась женщина.
– Скажу лишь, что так и тебе, и всем остальным будет легче, проще и спокойнее жить… – он встал с постели и, подойдя к открытому стрельчатому окну, вдохнул свежесть летнего воздуха, напоенного ароматами созревающих плодов, ягод и цветов. – Я думаю, что скоро к нам могут прибыть гости с далекого севера…
– Зачем?.. – она подошла к нему сзади и, обняв за талию, положила голову на его плечо.
– Проверять будут… – мрачно ответил он, глядя за линию горизонта. – Жив я или умер…
Норфолк. Англия. 26 июля 1129г.
Большой четырехэтажный квадратный донжон, его называли норманнским, был выстроен еще отцом теперешнего владельца – покойным Гуго де Биго старшим. Это была высокая и массивная, до неуклюжести, квадратная махина с прямоугольными башенками, в которых располагались винтовые лестницы, соединявшие этажи главной башни. Сложенный из грязно-серых камней, северная кладка которых уже успела местами покрытья темно-зеленым мхом, донжон возвышался над башнями и куртинами цитадели и создавал гнетущее впечатление на всех жителей и гостей Норфолка. А другого от него и не требовалось. Владелец явно и неприкрыто демонстрировал всей округе свою силу и мощь.
Черная и непроглядная английская ночь поглотила город, залила тихим мраком улицы и дома, посеревшие и помрачневшие больше прежнего, ведь они и днем не сильно радовали глаз пестротой красок.
Только крепостные стены города и замка были кое-где освещены мерцающим светом факелов, нещадно чадивших и добавлявших и без того вонючей атмосфере примесь дегтя и сгоревшей смолы.
Донжон был погружен во мрак. Лишь небольшое стрельчатое оконце на четвертом этаже башни ярко светилось и напоминало маяк, светивший кораблям посреди черноты бушующего моря и служивший путеводной звездой, дарящей спасительный путь к тихой и безмятежной пристани.
Стражники, кутавшиеся в теплые провощенные тканевые камзолы, надетые поверх кольчуг, с опаской и страхом поглядывали на этот свет, лившийся из окна донжона. Когда Гуго не спал, а он частенько страдал бессонницей, на их головы сваливалось столько забот и напастей, что в пору было кричать караул. Хозяин замка и граф Норфолка медленно и верно превращался в вечно недовольного брюзгу, а его манера придираться к каждой мелочи уже становилась легендой, вот стражники и косились, опасаясь, как бы он не выглянул из башни и, пройдясь, по замку, не превратил их спокойную ночную смену в кошмар.
– Господи, да когда же он заснет?.. – проворчал молодой копейщик, обращаясь к своему более зрелому возрастом напарнику. – Этак, у нас вся ночь наперекосяк пойдет…
