Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"
Автор книги: Виктор Бушмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 166 (всего у книги 198 страниц)
– Я слышал, что мессир Анри де Кастиль переметнулся к нему? Это правда, сир? – Ги взглянул на короля и понял, что наступил на самую больную мозоль Шарля де Анжу.
Король внезапно покрылся багровыми пятнами, заскрежетал зубами и вскрикнул:
– Ты совершенно прав, мой друг де Леви! Этот мерзкий червяк вздумал юлить и вертеть своим жалким хвостом! Сука! Он встретил Конрадина у ворот Рима и надел ему на голову золотой лавровый императорский венец! Тоже мне, Цезарь нашелся!.. – Шарль забарабанил пальцами по столу. – Поймаю, выпорю и прикажу повесить этого грязного испанца!..
Маршал засуетился и, сделав неловкое движение, уронил серебряный кувшин со стола. Тот упал и, издав жалобный звон, неуклюже покатился по каменным мозаичным плиткам пола комнаты.
Шарль вздрогнул, резко посмотрел на Адама и, вспомнив что-то, спросил:
– Адам! Скажи-ка на милость, сколько мы сможем выставить рыцарей против армии Конрадина?!
Маршал почесал затылок, тяжело вздохнул и отвтеил:
– Около четырех тысяч французских рыцарей, две тысячи апулийцев, да около тысячи сицилийцев и всадников из южных округов королевства…
– Стало быть, что-то около семи тысяч тяжеловооруженных всадников. – Произнес в задумчивости король.
– Да и то, сир, придется оголять гарнизоны… – маршал виноватым голосом поправил ранее сказанные расчеты.
В комнате наступило гробовое молчание. Все прекрасно понимали, что сил, имеющихся у королевства, недостаточно для нормальной обороны и, что самое обидное, для одного большого и генерального сражения.
– Меня интересуют четкие цифры, а не пустая болтовня на отвлеченные темы! – Шарль явно нервничал.
– Сир, максимум, на что мы сможем рассчитывать… – маршал переглянулся с казначеем и де Сент-Эньяном, которые молча кивнули ему, выразив полную поддержку. – В случае если вы решитесь устроить Конрадину большое сражение, мы выставим до шести тысяч рыцарей, да тысяч пять пехоты, если Господь позволит…
– Маловато… – грустно покачал головой Шарль. – У Конрадина одних только рыцарей будет больше чем десять тысяч…
– Господь не допустит… – с уверенностью в голосе произнес Лука де Сент-Эньян.
– Мы тоже плошать не станем… – поддакнул ему маршал.
– Вполне возможно, сир, что и ваш старший брат не останется в стороне… – запинающимся от волнения голосом произнес казначей Гоше де Белло. – Коли он продефилирует своими войсками вдоль границ, к примеру, в Провансе, у Конрадина разом пылу-то поубавится!..
Шарль покраснел еще сильнее:
– Сколько раз вам можно говорить – брат мой Людовик и так сделал для меня слишком много! Нельзя требовать от него постоянных забот и услуг! Я, в конце концов, уже вырос из пеленок и способен сам решить свои проблемы! – Король возмутился и вскочил, размахивая кулаками. – Господи! Как же я устал с вами, остолопами!.. – Он повернулся к Ги де Леви и, кивая на растерянных советников, выпалил. – Вот, полюбуйся, с какими идиотами я живу! Кошмар, да и только! Тихий ужас! Матерь Божья!..
Ги едва сдержался, чтобы не рассмеяться над причитаниями Шарля, кашлянул и ответил:
– Я еще раз настаиваю на своем мнении – Конрадин нападет на нас не раньше начала лета. Его беспокоят города севера Италии, а то, что король Людовик скапливает крестоносцев в портах Эг-Морта и Марселя, заставит его разделить свои силы на две части. Он не станет бездумно рисковать, он парень пугливый и трусоват в душе. Значит, он двинет против нас не больше пятнадцати тысяч человек, да и то в идеальном случае!..
– Это все равно вдвое больше наших войск… – Шарль грустно посмотрел на него. – Даже втрое… – король встревожился не на шутку, ведь даже половина армии Конрадина могла запросто смести его войска, раздавив их численным превосходством. Он посмотрел на Луку и спросил. – Кто командует германскими частями у Конрадина?
Де Сент-Эньян поднял глаза и спокойно ответил, словно сегодня вечером обсуждался не просто важнейший этап жизни для королевства, на кону стояло не их будущее, а обыденный и простейший вопрос:
– Вторым командующим, насколько мне известно, уродец назначил Фридриха Австрийского. Он молодой, но очень толковый командир, всего на три года старше Конрадина, но уже отличился в нескольких боях со славянами Сербии, чешскими мятежниками и германскими соседями…
– Это все?.. – Шарль вопросительно посмотрел на него.
Тот подал плечами и также меланхолично ответил:
– Нет, сир. Фридрих весьма азартен, увлекающаяся натура, способная потерять концентрацию в самый ответственный момент, любит вино и женщин…
– Ничего особенного… – пробурчал Адам де Фурр. – Мы все любим женщин…
– Увлекающаяся натура, говоришь?.. – король улыбнулся. – Ну, что ж, надо использовать против него его же слабости. Стоит подумать об этом…
Гоше де Белло тихонько постучал пальцем по дубовой столешнице, стараясь привлечь к себе внимание короля. Шарль повернулся на стук, и де Белло тихо произнес:
– Простите, сир, но, насколько мне известно, отдаленный Арагон также проявляет сильную обеспокоенность происходящими в Италии событиями…
– Господи! И откуда ты у меня такой умный! – Взмолился Шарль. – Вы говорят, как люди, только ты, как откроешь свой рот, так и несешь такие замудреные и вычурные словечки, что хоть стой, хоть падай! Говори яснее и короче!..
– У Арагона тоже зубы и виды имеются! – Обиженно выпалил Гоше.
– Вот! Совсем другое дело! – Шарль хлопнул в ладоши. – Всем сразу же стало ясно, как Божий день! Арагон, к счастью, от нас отделен Францией и морем…
– Есть идея, сир, что их королю тоже может быть выгодна смерть Конрадина… – Гоше бросил хитрый взгляд на советников. – В отряде, который принц Филипп и мессир Ги привели в Неаполь, есть с полсотни арагонских рыцарей…
– Ну, и что же?.. – Шарль сильно стукнул кулаком по столу. – Говори быстрее, что ты, хитрая твоя морда, придумал!..
– Отправим, пожалуй, половину из них обратно домой, пусть доложат своему королю, что, да как тут у нас, передадим письмо, возможно, они и прибудут к нам в поддержку еще до начала лета…
В комнате наступило гробовое и напряженное молчание. Шарль громко сопел, раздумывая над словами и предложением своего пронырливого, как скользкий угорь, казначея, маршал недоуменно моргал глазами, Лука тихо улыбался себе под нос, а Ги подпер подбородок рукой и смотрел на Шарля.
– Дочка Манфреда, если не ошибаюсь – Констанция, замужем за сыном и наследником короля Хайме Арагонского? – Шарль пристально посмотрел, почему-то, именно на де Леви. Тот молча кивнул. Король нахмурился и произнес. – Все верно выходит. Со смертью последнего законного отпрыска рода Гогенштауфенов у Арагона появляется призрачная надежда на престол королевства Обеих Сицилий.
– Сир! Они и так уже распоясались на море, осадили и захватили Балеарские острова, Минорку и Мальорку… – маршал засуетился, когда разговор стал склоняться к военным вопросам. – Их флот достаточно силен и мобилен…
– Зато их армия слабовата. Рыцарство, можно сказать, никакое… – вставил словечко Лука де Сент-Эньян. – Помнится, дед нашего дорогого де Леви вместе с его светлостью Симоном и грозным де Марли искрошили их в мелкую стружку под Мюре! Хотя, заметьте, их было в семь или восемь раз больше, чем наших славных крестоносцев!..
– Да, согласен, но у них превосходные арбалетчики и легкая конница… – маршал не унимался. – Вот, если Франция нам поможет и атакует их с севера, тогда…
– Да ты с ума, что ли, сошел?! – заорал Шарль, бросая на де Фурра гневный взгляд. – Вы все тут ополоумели! Теперь им, видите ли, подавайте войну с католическим Арагоном!..
– Сир, у меня есть одна прекрасная, на мой взгляд, идея… – Ги встал и поклонился королю.
Шарль бросил на него заинтересованный взгляд, советники притихли и выжидающе посмотрели на рыцаря.
– Коли мне не изменяет память, сир, – Ги снова поклонился, – Арагон также изъявил покорность святому престолу и готовит своих крестоносцев в поддержку славному королю Людовику, моему великому сюзерену, храни его Господь и даруй ему сто лет жизни!
– Так! И что?.. – Шарль надул щеки.
– Порты для отправки определены, но для Арагона нужны перевалочные базы и порты отдыха. Вот вы, сир, и предложите королю Хайме, любезно, свои порты Неаполя, Бриндизи и Бари… – с хитрой улыбкой произнес де Леви.
– Но ему куда удобнее пользоваться, к примеру, Сиракузами или, на худой конец, Мессиной в Сицилии! – Король попытался оспорить логичность предложения де Леви.
– Мало ли, сир, что им удобно. – Отрезал его Ги. – Сицилия, насколько мне известно, еще недостаточно спокойна и верна вам, так что лучше для всех, если арагонские части разместятся в Бари, Бриндизи или в Неаполе. Тут они будут у нас, можно сказать, под рукой. Рыцари у них – католики, значит, ребята рьяные и их можно запросто натравить на безбожника и отлученного от церкви, да и закон о защите земель крестоносцев еще никто не отменял… – де Леви подмигнул Луке де Сент-Эньяну. – А вы, сир, крестоносец. Так что их святой долг и будет заключаться в том, чтобы защитить собрата по вооруженному паломничеству!..
– Изумительно! Так мы и поступим! Лишь бы Господь надоумил упертого короля Хайме и тот клюнул на эту хилую наживку… – Шарль подвел общий итог сегодняшней беседы. – Всех рыцарей-французов, прибывших вместе с вами, Ги, и принцем Филиппом, я попрошу выдвинуться к границам, где объединиться с частями, коими командует ваш русич-приятель… – Шарль улыбнулся. – Вы, мессир де Леви, возглавите общее командование объединенными частями. В открытый бой с неприятелем не вступайте, изматывайте его наскоками и внезапными атаками, в общем, вас учить не надо…
– Благодарю вас, сир, за доверие… – Ги учтиво поклонился, обрадовавшись приказу, ведь мысль о том, что придется просиживать в этом шумном и грязном Неаполе, мало прельщала рыцаря.
После пяти дней празднеств и турниров, обещанных Шарлем для принца Филиппа и его рыцарей, Ги укомплектовал тысячу тяжеловооруженных французских сеньоров, которых спешно увел к Тальякоццо…
ГЛАВА XV. Перед вторжением.
Северные границы королевства Обеих Сицилий. 18 апреля 1268г.
Четыре месяца пролетели, словно один сплошной и непрерывный, полный нервотрепок, разъездов, засад и рейдов, день.
Ги с головой ушел в повседневные армейские будни. По утрам он выводил воинов на молитву, проверял на смотре их оружие, амуницию, придирчиво разглядывал состояние подков и копыт декстриеров, ворчал и деловито раздавал приказы подчиненным. Днем он сам частенько выезжал вместе с небольшими отрядами на патрулирование границ, опрашивал местных крестьян и пастухов, знавших буквально все, что творилось у них в крае и близлежащих окрестностях. А вечерами, сиживая возле жаркого камина, пил вино и наслаждался долгими беседами со своим боевым товарищем Мишелем Ла Рюс, отдаваясь приятным воспоминаниям.
Рутина затягивала, сливая прошедшие дни в одну сплошную серую пелену будней, украшенных, разве что, яркими красками стычек с противником, удачными или не очень, но, все-таки, хоть немного скрашивая тоску по дому, жене, детям и, это раздражало и, одновременно, причиняло приятную ноющую и мучительную до наслаждения боль, воспоминаниями о Беатрис.
Да, к своему горю, он все еще не разлюбил и не позабыл тех жарких и безумных ночей, проведенных с прекрасной, коварной и вероломной итальянкой. Ее бешеная пылкость, страстность и, вместе с этим, тайный холодный расчет, сводили его с ума, но и доставляли кучу приятных воспоминаний, гревших его суровое сердце темными и ветреными ночами.
Французское рыцарство, захваченное Ги с собой в Тальякоццо, постепенно мужало, правда, ему пришлось изрядно попотеть, прежде чем из этой кучи взбалмошных и изнеженных отпрысков знатных фамилий, не признававших никакого командования над собой, стали вырисовываться пока еще зыбкие, но уверенные контуры боеспособного и дисциплинированного отряда. Пришлось даже несколько раз прикрикнуть на некоторые из них, за что де Леви частенько ругал себя, но, все-таки, это было меньшим из зол, нежели, к примеру, изгнание домой с позором и всеобщим осуждением.
Принц Филипп (это не могло не радовать де Леви) частенько приезжал с визитами к передовым частям и прилюдно выказал полнейшую поддержку всем начинаниям своего наставника.
Молодая знать почти разом притихла и, навострив уши, стала буквально пожирать глазами этого сурового и не такого знатного, как они, рыцаря. Уж если сам принц и наследник престола называл его «наставник», значит, это было уже что-то, и заслуживало уж если не полнейшего доверия, то, по крайней мере, уважения и терпения с их стороны.
Это очень помогло де Леви, и не прошло и трех месяцев с момента их прибытия к границам королевства, как из тысячной толпы бездельников получился организованный и сплоченный отряд.
– Вот, теперь, слава Господу, вы стали немного походить на рыцарей… – с довольной улыбкой на лице проворчал Ги, когда однажды вечером половина его рыцарей возвратилась в Тальякоццо после долгого и крайне удачного рейда по вражеской территории.
Рыцари весело засмеялись и стали наперебой хвалиться своими подвигами, пытаясь продемонстрировать командиру пленников и богатые трофеи.
– Ладно! Черт с вами! – Засмеялся Ги. – Позволяю гульнуть, но не больше трех дней! Надо же, в конце концов, вам отметить счастливый момент в вашей беспутной жизни! Вы, мои дорогие ребята, сегодня стали настоящими французскими рыцарями!..
Крики восторга и радости затопили небольшую поляну возле северных стен городка. Молодежь так обрадовалась столь неожиданному и искреннему поздравлению их командира, что разом выплеснула на волю всю свою нерастраченную энергию, юношеский задор и удивительнейший по красоте французский темперамент, о котором впоследствии писатели и поэты столько напишут и прославят вовеки веков, смешав его воедино с образами истинных французов-воинов, сочетавших в себе галантность и дикость, сдержанность и необузданность, пылкость и холодный расчет…
Ги де Леви улыбнулся и, развернув своего коня, въехал в город. Он проехал по его грязным, хотя и мощеным камнем, улочкам, поднялся к цитадели и, оставив коня возле конюшен, прошел внутрь крепости.
Смеркалось, всюду зажигали костры и факелы, солдаты весело о чем-то переговаривались, слышалось ржание коней, засыпавших в стойлах, звонкие удары молотков по огромной наковальне. Воздух был напоен весной, которая, несмотря на еще сохраняющуюся ночную прохладу, уже успела наполнить ароматами цветения и проснувшейся после зимней спячки природой.
Де Леви прошел внутренний двор цитадели, стражники, стоявшие на часах возле входа в донжон, вытянулись и придали себе строгие и напряженные выражения лиц, рыцарь кивнул им и взбежал по крутым каменным ступеням, местами истертых ногами, но все еще красивых, монументальных и крепких. На площадке второго этажа он повстречался с хмурым итальянцем лет двадцати пяти, который оживленно, не смущаясь в ругательствах и непотребных сравнениях, поносил группу командиров арбалетчиков и пикинеров, отвечавших за охрану и оборону города и его предместий. Звали этого шумного и эмоционального человека Гвидо ди Монтефельтро. Рано лишившийся отца и мать, погибших в самом раннем его детстве от рук кровожадных гибеллинов, он буквально с молоком матери впитал в себя патологическую и животную ненависть к ним и всему, что было связано с императорами, семейством Гогенштауфенов и… Тут можно до бесконечности долго перечислять, ведь кровавое безумие гражданской войны, истязавшее благодатную землю Италии вот уже на протяжении нескольких столетий, так круто перемешало всех и вся, что уже никто и никогда не сможет дать четкий и правильный ответ: кто и за что виноват. Люди убивали людей, плодя новые и новые поколения мстителей и пополняя ими ряды сторонников папы Римского и республики или императора, империи и тирании.
– Я вас искал, синьор ди Монтефельтро. Вижу, что вы время даром не теряете… – Ги посмотрел на бледные и растерянные лица подчиненных, которым итальянец устраивал, судя по всему, грандиозную взбучку. – Прошу прощения у синьоров капитанов, но мне придется похитить на пару часиков вашего предводителя.
Капитаны пикинеров и арбалетчиков вздохнули с явным облегчением, ведь, как им казалось, не было ничего страшнее на свете, чем попасть под горячую руку к свирепому, но справедливому Гвидо.
Де Леви раскланялся с ними, они развернулись и стали шумно спускаться вниз по витой лестнице, их шаги были такими быстрыми, что походило на бегство нашкодивших ребятишек от грозного сторожа в саду.
– Бездельники, лодыри и пьяницы… – проворчал Гвидо, бросая на француза удивленный взгляд. – Чем могу помочь вашей милости, экселенце?..
– Крайне важное дело, ступайте за мной… – Ги кивнул ему и стал подниматься вверх по лестнице.
Они поднялись по винтовой лестнице на третий этаж донжона и со скрипом распахнули тяжелую, окованную железом, дубовую дверь. В нос им сразу же ударил тяжелый запах винных паров, дым горящего камина, чуть кисловатый аромат горевших на стенах смолистых факелов и ароматы только что приготовленного мяса, обильно сдобренного специями и чесноком.
Ги поздоровался, подошел к столу и, выдвинув тяжелый стул с высокой резной спинкой, плюхнулся на него.
– Всем честным сеньорам доброго вечера! – Произнес он.
Гвидо ди Монтефельтро широко заулыбался, прикрыл за собой двери и уселся на свободный стул, превратившись в слух.
Мишель прервал свою оживленную беседу, больше смахивающую на спор двух подвыпивших мужчин, которую он вел с одним из капитанов его отряда, посмотрел мутноватым от выпитого вина взглядом на рыцаря и, улыбнувшись. Ответил:
– Слава Богу, Ги, что ты пришел, наконец!.. – Он сделал рукой жест слугам, те кинулись разливать вино по кубкам и нарезать еще дымящееся мясо. – Гвидо, рад тебя видеть! Слышал твой грозный рык на втором этаже, но решил не мешать, а то и нам бы перепало на орехи!..
Ги деловито вынул свой кинжал, взял со стола второй, украшенный серебряной ручкой с тонкой чеканкой и орнаментом в виде извивающейся змеи, ловко поддел большой и жирный кусок кабаньей ноги и, бросив его на свою огромную серебряную тарелку, всю исцарапанную ножами, но вычищенную до зеркального блеска, жестом пригласил к трапезе Гвидо, посмотрел на Мишеля и ответил:
– Соколы мои вернулись… – он вцепился зубами в мясо и оторвал от него приличный кусок, который стал торопливо жевать. В нем проснулся звериный голод и в эти моменты он не мог ни о чем думать, тем более разговаривать.
Мишель посмотрел на него, подмигнул собеседнику, которого звали Козимо де Кавальканти, и сказал:
– Ну, и как они?..
Ги прожевал мясо и с трудом проглотил кусок, потянулся за кубком и, взяв его, стал запивать застрявший в горле кусок большими и жадными глотками.
– Хорошо. – Ответил, наконец, он и вытер мокрые от вина и жира губы рукавом своего камзола. – Сегодня они, наконец-то, стали настоящими рыцарями…
– Не понял?.. – Мишель удивился и поднял вверх брови. – Как это? А кто они, прости, были до сего дня? Разве не рыцарями?..
Ги усмехнулся:
– Молокососами были они, вот кем! Сегодня же, слава Господу и архангелу Мишелю, – он перекрестился, – они смогли, наконец-то, не только вступить в бой с численно превосходившим отрядом гибеллинов, но и разгромить их! Теперь, друг мой, не грех и выпить по этому поводу!..
– Во как! Гляди-ка, Кузьма! – Мишель толкнул локтем в бок своего капитана. Тот весело засмеялся. Русичу нравилось, что итальянское имя «Козимо» так было похоже на русское «Кузьма».
Вообще-то, здесь не мешало бы рассказать об этом капитане.
Козимо де Кавальканти был младшим сыном знаменитого, знатного и весьма древнего рода, поговаривают, что они ведут свое родство толи от Цезаря, толи от Августа, толи от какого-то знатного римского патриция и военачальника. Последнее, кстати сказать, было ближе всех к истине. Ну, так мы не об этом.
Юный Козимо отличался какой-то удивительной напористостью, настойчивостью барана и жаждой к постоянному протесту. Он протестовал и спорил во всем – от умывания по утрам и занятий грамотой, до, когда вырос и повзрослел, политики, рыцарской этики и культуры, поэзии и любви. Да-да, даже любви!
Между прочим, чтобы не прослыть голословным, следует заметить, что Козимо был весьма одаренным юношей. Он довольно-таки сносно научился рисовать, даже пробовал расписать местную церковную капеллу (правда бросил – как он сказал: остыл!), прославился талантливостью своих рифм, но и здесь его переменчивая, ищущая и протестная натура дала о себе знать – как-то утром он проснулся, сгреб в кучу все пергаменты со своими стихами (некоторые потом утверждали, что он сжег очень красивую поэму о любви), взял их, да и поджег в камине…
Мать его вздыхала и тайком молилась, выпрашивая у Господа спокойствия для своего младшего сыночка, но Творец был, почему-то, глух к ее просьбам и заваливал голову юноши все новыми и новыми прожектами.
Семья Кавальканти издревле (так уж почему-то сложилось) поддерживала императоров, за что ее причисляли к гибеллинам. Наш Козимо и тут решил выступить против всех – он разругался с отцом, дядей и братьями, объявил их антихристами и демонстративно поступил в папские войска. Тут, надо сказать, ему неслыханно повезло!
Еще бы! Знатный отпрыск древнего гибеллинского рода, Козимо де Кавальканти стал в одночасье живым символом и лозунгом всего того, к чему так долго стремились первосвященники – он показал, причем наглядно и на собственном примере, что дело папы и гвельфов правое и законное. Шуму-то было!..
При всем этом, Козимо проявил себя довольно-таки толковым и грамотным воином, его отличал острый ум, быстрая реакция, чудовищная память и колкий язык. Когда, однажды, один из капитанов был убит арбалетной стрелой, а отряд папских гвардейцев растерялся и стал рассыпаться, словно карточный домик, теряя строй и дисциплину, только его реакция и, отчасти гордыня, позволили спасти безвыходное, как всем показалось, положение, переломить ход неудачно складывающегося боя и разбить численно превосходивших их гибеллинов.
Папа Климент – надо отдать ему должное – приметил этого решительного юношу и, на одном из приемов, состоявшихся в замке Святого Ангела, вызвал его из толпы рыцарей и громогласно объявил своим капитаном и гонфалоньером. Шуму-то было!..
Но Козимо (и тут проявился во всей красе его непостоянный и протестный характер) мало прельщало стать придворным интриганом, крючкотвором и бездельником. Он тайком от всепроникающих взглядов папы Римского сколотил отряд рыцарей. Небольшой – человек триста, но такой отчаянный и боеспособный, что его стали побаиваться все – и гвельфы, и гибеллины. Климент и сам испугался, но, переговорив с Козимо, понял, что прыткий юноша создал для него нечто такое, о чем он даже и мечтать не мог. Козимо де Кавальканти создал и родил в муках гвардию в гвардии! Теперь Климент мог спокойно засыпать и когда он отправлял этих рубак с каким-либо, пусть и самым отчаянным и безумным на первый взгляд поручением, то мог совершенно спокойно не сомневаться в том, что они его исполнят, причем, точно, быстро и, самое главное, в срок!
Но и тут стало скучно Козимо. К его счастью (надо же, как везет парню!) Конрадин вторгся в северную Италию, города восстали, даже в Риме становилось не безопасно. Он носился круглыми сутками по объятой пламенем гражданской войны Италии, крушил и громил врагов папы Климента и, когда тот позорно бежал, скрываясь от гнева восставших сторонников Конрадина, отвел свой отряд на юг, к границам с королевством Шарля де Анжу. Он встретил там того, о ком тайно мечтал – своего двойника! Этим двойником, как вы уже понимаете, стал Мишель Ла Рюс – русский наемник, лишившийся родины и поступивший на службу к королю Обеих Сицилий.
Две неуемные и беспокойные по сути натуры нашли друг друга, не прошло и пары дней после их знакомства, как они уже и шагу не могли ступить раздельно!
Они обожали женщин, но их одиночество просто кричало в полный голос, разыскивая такого же, как и они, неутешного романтика, одинокого волка-разбойника и человека, с кем бы просто было поговорить на одном языке, или просто помолчать в трудную минуту, крепко сжав его руку.
Козимо пытался найти себе родственную душу и, встретив взрослого русича-наемника, такого же неприкаянного и одинокого душой человека, он понял, что нашел отца – человека, способного не к осуждению и ругани, а к пониманию и сопереживанию успехам или неудачам своего сына. Он нашел того, о ком мечтал. Мишель просто радовался его настроению, переживал, когда он расстраивался, не ругал и не хулил, просто принимал его таким, какой он есть на самом деле и не требовал от него изменений или, хотя бы, соблюдений норм, введенных непонятно кем и когда, да и для чего – непонятно…
Мишель Ла Рюс – одинокой скиталец, лишенный по воле судьбы родины, детей и любви, тоже страдал и, увидев нескладного черноволосого хулигана Козимо, привязался к нему отцовской любовью. Он увидел в нем, как в зеркале (правда, немного кривом) самого себя или, по крайней мере, отображение своих эмоций, метаний души и чего-то еще, что не удалось, и о чем мучительно тоскуешь потом всю оставшуюся жизнь.
Для Козимо русич стал именно тем человеком, кто заменил ему отца. Именно о таком отце он и мечтал тайно всю жизнь. Чтобы вместо осуждений, ворчаний и кривых взглядов со строго сведенными бровями, было бы просто сопереживание и принятие его таким, какой он есть в жизни, ведь детей не выбирают, их просто посылает нам Господь. А на божий дар нельзя ворчать и причитать, надо любить его всей глубиной души, отдать ему свое сердце и раскрыть его настежь, не требуя ничего взамен…
Они дополняли друг друга: горячий и импульсивный Козимо и уже сдержанный в проявлении внешних эмоций, но такой же пылкий Мишель стоили друг друга, вызывая лишь уважение их чистой мужской привязанности, крепившейся день ото дня.
Козимо обучал Мишеля итальянскому языку, более того, ему нравилось быть учителем для человека, который и сам обучал его многим полезным и необходимым во взрослой жизни вещам.
Русич всегда относился к нему, как к своему собрату и, хотя и младшему, но равному ему человеку, что не могло не радовать переменчивую натуру итальянца, в котором, до сего момента жизни, никто не желал видеть равного себе.
Мишель просто радовался вместе с ним жизни, не ругал, а просто объяснял, где и что он сделал, не совсем верно, четко или правильно, но при этом, слава Богу, обходился без наставнических или отцовских ноток в голосе, позволяя Козимо самому осознать ту или иную проблему.
Молодой итальянец уважал это качество русича, позволявшее ему самому разбираться во всех тонкостях и сложностях бытия, пусть, набивать себе шишки, но не насильно ограждать его от познания мира, предоставляя, как взрослому человеку, делать свой выбор. Конечно, местами он был не верен, даже ошибочен, но и тут Мишель не влезал с грубостью медведя в душу рыцаря, лишь улыбался и, словно вскользь, ронял незаметные наставления или, скорее всего, поправки, позволявшие Козимо понять место и время своей ошибки, но не тыкал его носом в них, как малого щенка.
Мишель, особенно, когда он нервничал, начинал сыпать удивительной смесью языков, состоявшей из французских, итальянских и немецких выражений, сдобренных необычными русскими словечками, смысл которых для большинства воинов был чужд и непонятен. Козимо, как мог, пытался помогать русичу, незаметно поправляя его ошибки и обучая все новым и новым словам богатого и красивого итальянского языка. Русич с готовностью впитывал эти знания, дорожа каждым мигом общения с ним, что также обогащало итальянца, позволяя и ему чему-то научиться у своего старшего друга и наставника. Он с радостью узнавал новые немецкие, славянские и даже арабские слова, которые Мишель знал в таком объеме, что у итальянского юноши просто голова шла кругом.
Примерно в таком моменте и застал их де Леви, когда вошел в комнату донжона.
Мишель жевал мясо и оживленно спорил с Козимо, обсуждая особенности дисциплины и взаимодействия пехоты в современном сражении. Ги понял, что становится свидетелем своеобразного диспута, касающегося, между прочим, предстоящей войне с Конрадином, в реальность и скорость которой никто не сомневался.
– А я считаю, что Конрадина и его гибеллинов нельзя пропускать вглубь страны! – Козимо даже покраснел от переполнявших его эмоций. Он отхлебнул вина, облизал пересохшие от спора губы. – Итальянцы, можешь мне поверить на слово, такие непостоянные, что, ей Богу, могут такое учинить!..
– А мне кажется, что лучше всего заманить их вглубь страны и изматывать на марше и ночных привалах постоянными наскоками и нападениями… – Мишель говорил тихо, словно экономил силы. – Враг так измотается, что к генеральному сражению будет уже порядком деморализован!
– Глупость, сплошная чушь! – Вспыхнул Козимо, ударяя кулаком по столу. Посуда подскочила и жалобно звякнула. – Апулийцы, я уже молчу о сицилийцах и неаполитанцах, могут предать и переметнуться на сторону врага, когда увидят, что войско короля Шарля отходит, пусть и с боями, к Неаполю! Эти потомки хитрых и изворотливых лангобардов – весьма ненадежный народец!..
– Ой-ой! Конечно! Куда им до потомков Цезаря! – Засмеялся Мишель. Он повернул голову к де Леви и спросил его. – Ты-то, что думаешь, а?..
Козимо умолк и уставился на рыцаря. Ги медленно прожевал вкусное мясо, запил его вином, обтер губы рукавом, отрыгнул и отвтеил:
– Вот что, сеньоры! Каждый из вас, как это ни странно, прав! И ты, Мишель! – Он кивнул русичу. – И ты, Козимо…
– Ну, и?!.. – хором произнесли они.
– По мне, так лучше использовать вариант, предложенный мессиром Ла Рюс, но… – тут сделал паузу и поймал расстроенный взгляд итальянца, – но на вражеской территории! Изматывать противника желательно на его земле, истязать его крестьян, а не наших! Достать его, можно сказать, до печенок!
Ги замолк и посмотрел на рыцарей – Мишель чесал затылок, а Козимо дулся, как мышь на крупу.
– Эй, кондотьеры! Не надо так голову ломать! – Ги засмеялся и похлопал их по плечам. – Давайте-ка, лучше выпьем, закусим, пока мясо не остыло, а уж потом обсудим все, как следует!
Козимо с явным облегчением выдохнул и согласно закивал головой, Мишель хмыкнул, но не выразил возражений. Де Леви разлил вино, они снова кинжалами поддели большие куски мяса и, разложив их по своим тарелкам, принялись с увлечением, хрустом и чавканьем поедать прекрасно прожаренного кабана.
– На Руси я бы так и поступил… – все равно не удержался и проворчал Мишель. Он бросил провокационный взгляд на Козимо.
Ги понял, что они опять сцепятся в своем бесконечном споре, а он сойдет с ума, выслушивая их доводы и рассуждения, стукнул кулаком по столу и громко произнес:
