Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"

Автор книги: Виктор Бушмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 172 (всего у книги 198 страниц)

Германцы провели первый залп из аркбаллист, разрушив часть изгороди и разворотив колья.

– Наваливайте, ребятушки! Бросайте все, что только есть! Делаем баррикаду!

Импровизированная баррикада выросла почти в мгновение ока, но была невысока, так что для врага не представляла сильной преграды.

Противник, увидев, что его залпы удачно расковыряли часть забора, бросились в атаку.

– Все! Началось! Пикинеры! Вперед! Щиты на землю! Пики по горизонт! Строй держать! Не вываливаться! – Ги даже охрип, отдавая быстрые приказания, сыпавшиеся из его рта автоматически.

Германцы неуклюже напали на пикинеров, но их атака была нестройной и хаотичной, из-за чего они быстро откатились назад, оставив возле пролома пару десятков убитых и раненых воинов.

Ги понимал, что враги не отступят и скоро начнется новый и, пожалуй, самый беспощадный штурм.

– Будьте начеку! Они могут снова выстрелить из своих проклятых штуковин!..

Не успел он закончить свою фразу, как аркбаллисты, издав два неприятных хлопка, выстрелили кольями по цепи пикинеров, убив и ранив часть воинов де Леви. Но самое страшное было в том, что этими залпами враги посеялись неуверенность в ряды защитников, которая вот-вот могла перерасти в панику.

– Мое знамя! – Крикнул де Леви. – Помогите мне забросить рондаш за спину..

Командир пикинеров быстро перебросил круглый щит ему за спину и подтянул ремешки, закрепляя его за плечами рыцаря.

Ги вышел вперед и, встав под развевающимся стягом, громко протрубил в боевой рог, вызывая германских рыцарей на пеший поединок. Он прекрасно понимал, что долго испытывать терпение и любовь переменчивой фортуны он не сможет, но именно так он рассчитывал вдохновить своих солдат и, по возможности, оттянуть время, выиграв пару десятков минут.

– Помоги мне, Господи… – едва слышно прошептал он одними губами.

Ставка короля Шарля де Анжу. Тыл армии. 12 часов 13 минут.

– Дядя! Наш правый фланг смят! – Принц Филипп, приподнявшись на стременах, повернул голову к королю Неаполя. – Господи! Какой ужас! Они бегут!..

Шарль нахмурился, его правое веко несколько раз дернулось, но король усилием воли подавил этот внезапный тик, появлявшийся у него в минуты тревоги или отчаяния. Негоже королю показывать своим подданным слабость, трусость или неуверенность в собственных силах. Он улыбнулся и, напустив на свое лицо равнодушный и каменный вид, ответил:

– Ты не увидел самое главное, племянник!

Филипп удивленно посмотрел на него и открыл рот – он был поражен спокойствием и каменным видом своего родного дяди Шарля.

– Что же я не увидел?..

Шарль выдохнул, вытер вспотевшее лицо салфеткой, поданной ему оруженосцем, отхлебнул прохладного вина, улыбнулся и ответил:

– Германцы смяли свою пехоту, лишая себя прикрытия…

– Какого, прости, прикрытия?! – Изумился принц, дырявя короля взглядом.

Шарль подъехал к нему и, схватив за плечо, подтянул принца ближе, после чего на ухо прошептал:

– Только что, мой дорогой и любимый племянник, ты увидел начало конца несчастного принца Конрадина. Только что мессир де Леви и его молодцы умудрились сделать то, о чем я и мечтать не мог…

– Мессир де Леви, судя, по вашим словам, весьма опытный воин… – принц отвесил комплимент рыцарю, которого только что похвалил король. – Только я серьезно опасаюсь…

– Чего, племянник? – Шарль испытующе посмотрел на принца Филиппа.

– Сможет ли он выдержать бой в полном окружении? А если они пробьются внутрь частокола?

– Да, племянник, он очень опытный рыцарь и, самое главное, – Шарль широко улыбнулся, на этот раз куда более искренне, – он мой друг детства! Думаю, что он сдюжит! Только ему я мог поручить это сложное дело…

Король махнул рукой, закованной в латную рукавицу, и отдал приказ трубачу:

– Пусть вторая баталия атакует рыцарей противника!..

Трубач учтиво поклонился и, поднеся трубу к губам, звонко протрубил два раза, передавая сигнал к началу атаки второй баталии.

– Пора ей занимать соседний холм… – загадочно произнес король.

– Что-что? Вы что-то изволили сказать, дядя?.. – принцу Филиппу показалось, что Шарль что-то произнес.

– Это так, племянник, слова молитвы… – отговорился Шарль, продолжая неотрывно следить глазами за ходом сражения.

– А-а-а… – ответил Филипп, продолжая вглядываться в ход сражения.

Вторая баталия, составленная из рыцарей Апулии, Бари и Сицилии и усиленная, если так можно было сказать, небольшим отрядом наемников Микеле делльи Аттендолли вылетела навстречу огромной лавине германских рыцарей графа фон Ландау, но была в мгновение ока смята ими и отброшена к холмам. Герцог Джордано, раненый копьем в самом начале контратаки, с большим трудом отвел остатки своей баталии на второй холм, где по приказу короля уже находились кароччио с флагами земель Неаполитанского королевства.

– Держать холм! – Выкрикнул он и, теряя сознание, стал заваливаться на бок в седле.

Оруженосцы и рыцари, находившиеся возле раненого герцога, подхватили его под руки и бережно сняли с коня.

– Только не опозорьте меня, себя и своих предков… – прошептал раненый Джордано, на минуту открыв глаза.

На его губах выступила кровавая пена, он мучительно застонал и тихо произнес:

– Снимите с меня кольчугу и туго перевяжите бок…

Когда его раздели и осмотрели ужасную рану, нанесенную боевым лансом какого-то германского рыцаря, один из воинов, стоявший неподалеку от герцога, сокрушенно покачал головой и произнес:

– Господи, его надо срочно отвезти в тыл…

Джордано снова открыл глаза, вымучил на своем бледном и обескровленном лице улыбку, приподнялся на локтях и, застонав от резкой и пронзительной боли, ответил:

– Нет! На том свете отдохну. А пока, синьоры, – он снова поморщился, сплюнул кровью на траву и добавил, – исполняйте все то, что я вам приказал…

Вторая баталия, наполовину спешившись и ощетинившись копьями, медленно отступала под натиском германских рыцарей к вершине холма.

Ставка Конрадина.

– Ну? Что ты теперь скажешь?! – Глаза принца сияли от радости и счастья при виде столь быстрой и оглушительной победы рыцарей графа фон Ландау. Он смерил взглядом Рихарда фон Блюма, усмехнулся и, гордо вскинув голову, сказал. – А ты столько времени тянул кота за хвост, занимаясь ерундой вроде твоей глупой дуэли!..

Рихард молча склонил голову.

– Сир, мой принц, я все равно останусь при своем мнении.

Конрадин снова покраснел, на этот раз от раздражения, вызванного упрямством своего верного слуги, воспитателя, советника и телохранителя, надул обиженно щеки и крикнул:

– Тебе, что, хочется увидеть мое поражение, лишь бы доказать свою правоту?!!!

Рихард поднял голову и, глядя в глаза молодому и упрямому принцу, ответил:

– Нет. Я хочу лишь порядка и соблюдения неписанных канонов ведения сражения…

– Господи! Какой же ты упрямец!..

– Пусть. Не спорю…

Конрадин махнул рукой, приказывая сигнальщикам выпускать вперед третью баталию конных рыцарей.

– Добивайте их к чертовой матери! В плен не брать никого!..

Третья баталия, ведомая его кузеном Фридрихом фон Швабен, медленно тронула своих коней и, разгоняясь на ходу, перешла на галоп, затаптывая своих же раненых пехотинцев, которые пытались перегруппироваться, и, сметая на своем пути небольшие группы рыцарей противника, пытавшихся оказать сопротивление их неукротимому и всепоглощающему порыву.

– Сейчас ты, мой верный наставник, увидишь первый триумф своего воспитанника… – Конрадин, не пытаясь скрыть гордость, распиравшую его изнутри, высокомерно взглянул на Рихарда.

Тот молча развел руками, но ничего не ответил. Битва при Тальякоццо вступала в свою кульминацию…

Резерв армии Шарля де Анжу.

– Клянусь Богом, нам везет, как никогда! – Шарль весело хлопнул по плечу своего племянника Филиппа. – Конрадин словно ослеп! Он, как бык на красную тряпку, лезет на холмы и вот-вот раскроет свои тылы!..

Принц Филипп Французский наконец-то понял весь тонкий замысел своего дяди – короля Неаполя. Он бросил быстрый взгляд на поляну, где разворачивалась кровавая вакханалия битвы, нахмурил в раздумьях лоб и, улыбнувшись, ответил:

– Вы, дядя, поистине гениальный полководец! Если Конрадин развернет тылы и, увлекшись разгромом наших войск, станет переть на холмы, мы сможем ударить его в тыл!

Шарль грустно улыбнулся и ответил ему:

– Я, поверь мне, ничего бы не смог сделать, если бы мессир де Леви и его верные молодцы не разозлили германских рыцарей, которые потоптали собственную пехоту и невольно лишили армию прикрытия. – Шарль с грустью и тревогой посмотрел на поле битвы, где арбалетчики и пикинеры под командованием его друга детства, запершись в слабом палисаде, с большим трудом отбивались от наседавших на них рыцарей противника. – Лишь бы он еще чуть-чуть продержался…

В это время король услышал резкий и пронзительный звук боевого рога, принадлежавшего Ги де Леви. Этот звук Шарль никогда бы не перепутал, ведь сам подарил своему другу этот искусно инкрустированный рог. Он приложил руку к бровям и присмотрелся, ища глазами своего друга. То, что он увидел, ужаснуло его. Ги де Леви стоял спиной к нему, прикрывая пролом в частоколе, и явно вызывал германских рыцарей на поединки!

Король, вздрогнул. Морозец пробежал по его спине. Он резко повернулся в седле и крикнул трубачам:

– Трубите, ребята! Пора нашим арагонцам и моим провансальским рыцарям немного помочь славному де Леви!..

Он махнул рукой, отдавая приказ о начале второй контратаки.

Раймон де Руссильон страшно выругался про себя, прокляв тот самый момент, когда дал согласие королю Хайме отправиться в далекий и заморский Неаполь на разведку. Он крепко сжал боевой ланс и, несколько раз тряхнув им в воздухе, громко крикнул:

– За Арагон и короля Хайме! Вперед, славные мои арагонцы!..

Третья баталия бросилась в решительную и полубезумную контратаку, которая была заранее обречена на провал. Что могли сделать они, если их было всего лишь чуть больше тысячи, если им навстречу неслась огромная и всепожирающая железная лавина рыцарей противника, которая превосходила их в несколько раз по численности.

Эта безумная атака захлебнулась, Раймон де Руссильон, понимая, что он, в принципе, выполнил свой долг и сдержал обещание участвовать в сражении, стал закручивать большую дугу, выводя арагонцев и провансальцев из жутких тисков германских рыцарей. Эта горстка всадников устремлялась к третьему холму, пытаясь влететь на его вершину и развернуться для обороны раньше, чем враги успеют их настигнуть врасплох.

Шарль де Анжу понял, что именно сейчас должен наступить самый решающий момент всего сражения. Все, о чем он в тайне мечтал и во что не верил до сих пор, вот-вот могло произойти. Он приподнялся на стременах и, поднеся руку к глазам, всмотрелся в расположение войск Конрадина. К несчастью, не все резервы еще вступили в сражение. Шарль явственно разглядел ровные ряды швабских рыцарей, выстроившихся плотными и ровными рядами возле небольшого холма, на котором расположилась ставка его главного соперника и противника.

– Прикажи нашему славному мессиру Козимо де Кавальканти осторожно обогнуть наш левый фланг и, прячась за холмами, атаковать левый фланг противника, вынуждая его развернуть к нам тылы! – Шарль крикнул знаменщику-сигнальщику, стоявшему рядом с ним. Тот поклонился и, выхватив из кучи знамен красное полотнище и золотым Андреевским крестом, проворно развернул его и закрутил им в воздухе, подавая сигнал небольшому отряду всадников, сидевших на конях в паре сотен туазов от короля Неаполя.

Козимо увидел сигнал, предназначенный именно ему, и отсалютовал сигнальщику своим боевым лансом, после чего выехал вперед и стал уводить отряд рыцарей, перестраивая его по ходу движения.

Принц Филипп проследил взглядом за маневром молодого итальянца, с довольным видом крякнул, отмечая умелые, четкие и грамотные действия Козимо, посмотрел на Шарля де Анжу и, кивая головой в сторону уезжавших рыцарей, спросил:

– Неужели, дядя, этот молодой сеньор не понимает всю опасность и ответственность его задания?

Шарль почесал шею, засунув руку за воротник кольчужного капюшона, и ответил:

– Он все прекрасно знает и понимает, племянник. Мессир Козимо идет на верную смерть…

Принц удивленно посмотрел на него и раскрыл рот от изумления.

– Господи, что это такое? Я совершенно не понимаю людей…

Король Неаполя грустно покачал головой в ответ:

– Я и сам, порой, перестаю понимать самого себя, мой дорогой племянник. Скажу лишь, что этот знатный юноша согласился пойти на вернейшую смерть, узнав, что, возможно, сможет скрестить свой ланс с кем-то из родичей… – Шарль вытер вспотевшее лицо платком и отбросил его за ненадобностью оруженосцу, тот ловко подхватил его на лету. – Мессир де Кавальканти весьма странный и своеобразный рыцарь…

– Это делает вам честь, дядя. – Филипп склонил голову в почтительном поклоне. – Сир и мой дорогой дядюшка! Королю, у которого есть такие рыцари, ничего не может угрожать!..

– Благодарю тебя, Филипп. – Шарль кивнул ему в ответ. – Давай-ка, лучше поглядим – получится у него или нет…

Они устремили свои взоры на противоположный край огромной поляны и напрягли зрение, пытаясь различить и предугадать время, когда Козимо и его рыцари пройдут за холмами и атакуют тыл и левый фланг противника, для того чтобы развернуть армию Конрадина спиной к резервным частям Шарля де Анжу.

ГЛАВА XXI.   Тальякоццо.  (Окончание)

Центр армии Шарля де Анжу. Палисад. 12 часов 25 минут.

Ги отбросил рог на траву и взял в руки бастард.

– Я жду вас, господа! – громко крикнул он, окидывая взглядом приближавшихся германцев.

Противник замешкался и притормозился. Несколько минут в его рядах царило какое-то возбуждение, перемешанное с растерянностью. Но это было именно то, на что и рассчитывал де Леви. «Еще пару минут» – прошептал он.

Но ему не повезло. Ряды противника расступились, выпуская вперед пятерых рыцарей. Их большие горшковидные шлемы были украшены кричащими и аляповатыми геральдическими фигурами, изображающими драконов, орлов, львов и прочую родовую нечисть, так обожаемую потомками тевтонов.

– Тьфу, ты, нечисть… – Ги плюнул себе под ноги. – Как на парад разоделись, дурни…

Его порадовало, что рыцари, выскочившие из рядов противника, судя по всему, были мало опытными воинами.

– Прошу вас, господа! Не вынуждайте меня простудиться! – громко крикнул он, подначивая германцев к атаке.

Германцы замешкались снова. Видимо, они рядились, кому первому начинать поединок.

– Точно олухи Царя Небесного… – усмехнулся де Леви. – Этак они, чего доброго, еще и между собой передерутся…

Он взмахнул мечом и, привлекая их внимание к себе, снова громко крикнул:

– Благородные рыцари! Позвольте, я, для начала, сам выберу себе поединщика! Этим, поверьте, я вас нисколько не унижу и не обижу!..

Германские рыцари перестали спорить и, пошушукавшись пару секунд, молча поклонились ему в ответ.

– Тогда, господа! Я выбираю сеньора, на шлеме которого красуется черно-золотой дракон! – крикнул де Леви, подумав, что этот вычурный рыцарь, возможно, не представит для него серьезную опасность. – Извольте громко назвать себя!

Германец поклонился и крикнул:

– Дитер фон Вестфален! Я к вашим услугам, рыцарь!

– Ги де Леви приветствует вас, благородный Дитер! – Ги жестом своего меча-бастарда пригласил его к поединку.

Увидев, что германец даже не переменил оружие и остался при щите и простом мече, де Леви понял, что не прогадал. У него, стоявшего на искусственном возвышении и орудовавшего бастардом, было явное и подавляющее преимущество в дистанции и силе ударов. Оставалось лишь удерживать нужное расстояние и не подпускать врага ближе, чем на полтора-два метра.

Дитер фон Вестфален быстро подбежал к пролому и стал вскарабкиваться наверх, но Ги де Леви сразу же обрушил на его щит, шлем и голову несколько страшных и неотразимых ударов своего бастарда, разбив в ошметки щит, срубив геральдического дракона и, в конце четвертого удара, едва парированного мечом германца, толи сильно оглушил рыцаря фон Вестфалена, толи ранил его, прорубив шлем.

Германец выронил меч и, шатаясь, упал на голе, держась латными рукавицами за свой расколотый шлем.

Пехотинцы Ги де Леви быстро выскочили из-за спины своего рыцаря и, подхватив раненого рыцаря под руки, втащили внутрь пролома, сделав его пленником де Леви.

– Он перевел дыхание и, положив бастард на правое плечо, свободной левой рукой вытер капли пота, струившегося по его носу. – Как же жарко…

Германцы переминались – было видно, какое удручающее впечатление произвело на них быстрое поражение и пленение их первого поединщика.

Из их рядов вышел высокий и широкоплечий рыцарь, который быстро отвесил поклон де Леви и буквально на бегу (так быстро он спешил к французу) прокричал свое имя и титул:

– Граф Вильгельм фон Отрант! Защищайтесь, господин франк!

Ги вытер слезы застелившие его глаза из-за порыва пыльного ветра и, разглядев врага, от неожиданности отступил на один шаг назад: германец проворно забросил щит за спину и, выхватив из-за пояса шестопер с длинной рукоятью, уже подбирался к его позиции, делая широкие шаги.

Ги удар бастардом сверху вниз, стараясь один мощным ударом решить исход и этого поединка, но немного просчитался: враг уклонился влево, приняв мощный удар француза на свой меч, который угрожающе зазвенел, но не раскололся и отвел силу удара в сторону, а сам резким выпадом попытался нанести винтовой удар шестопером сбоку по туловищу франка.

Де Леви едва увернулся от столь неожиданного приема противника, резко отвел правую ногу назад, да так широко, что едва не потерял равновесие. Вильгельм сблизился на опасную для де Леви дистанцию и принялся неистово атаковать франка, нанося удары шестопером и парируя контрвыпады де Леви своим мечом.

«Золингенские мастера… тевтонская сталь… – решил Ги, сдувая резким выдохом изо рта каплю пота, щекотавшую его нос. – С этим будет трудно…»

Ги резко шагнул под мощный боковой удар шестопера, подставив под него свой рондаш, висевший у него за плечами. По спине прошелся сотрясающий удар, отдавшийся в теле мелкой и неприятной дрожью, разом сделавшей его спину одним сплошным синяком. Щит противно хрустнул, но выдержал удар. Ги резко присел под врага и, схватив левой рукой свой бастард за лезвие а правой – за рукоять, резко ударил немца шариком рукояти в грудь. Немец, не ожидая столь неожиданного маневра де Леви, немного раскрылся. Ги резко развернул бастард вниз и воткнул его в кольчужный чулок немца, пронзив его ступню. Граф Вильгельм резко вскрикнул. Этого секундного замешательства хватило для того, чтобы Ги успел выхватить свой боевой кинжал с длинным и узким, как у шила, трехгранным лезвие, который он воткнул под горло противника, попав точно в место скрепления кольчужного капюшона. Сквозь кольчужную рукавицу Ги почувствовал, как по рука покрылась чем-то горячим и липким, резко выдернул кинжал и отскочил влево.

Граф Вильгельм, словно в замедленном каким-то волшебством падении, выронил меч и шестопер и, пытаясь закрыть рану руками, стал заваливаться на спину, но бастард, воткнутый в его ступню, пригвоздил его, заставив упасть набок и замереть в какой-то чудной и нелепой позе, согнув пригвожденную ногу в колене.

Ги резко поднялся на ноги, выдернул бастард из ступни, наклонился к раненому и сквозь булькающие хрипы пронзенного кинжалом горла расслышал:

– Добейте меня, франк…

– Во Имя Господа и Пресвятой Девы Марии да будет так… – Ги резко перехватил бастард острием вниз и, держа рукоять обеими руками, что есть силы, пронзил грудь поверженного врага.

Удивительный крик раздался с обеих сторон: защитники кричали от радости победы, вкладывая в мощь своих глоток восторг, а над рядами германцев пронесся жуткий вой ужаса, смешанный с состраданием к поверженному графу Вильгельму и злобой на удивительно везучего франка, умудрившегося победить двух рыцарей.

Ги прекрасно отдавал себе отчет, что бесконечно так продолжаться не будет – его силы иссякали с каждым поединком и, несмотря на кажущуюся легкость, каждая победа отнимала силы, в то время как враг вступал абсолютно свежий, полный энергии и желания победить, отомстив, таким образом, за поражения и гибель своих товарищей.

– Эй, ребята, быстро принесите мне два шестопера для конного боя! Неровен час, наши славные германцы кинутся всей толпой на меня, а с бастардом я не управлюсь!..

Оруженосцы в мгновение ока принесли два шестопера на длинных дубовых рукоятях, окованных железом и предназначенных для конного боя. Ги рассчитывал таким способом извлечь немного выгоду, если вдруг враги набросятся на него вдвоем или, чего хуже, втроем…

Германские рыцари бросились на рыцаря, намереваясь втроем атаковать его. Ги шагнул вперед и крикнул воинам:

– Оттаскивайте раненых! Смотрите в оба!

Рыцарь шагнул навстречу трем рыцарям, подступавшим к нему, и замер в выжидательной позе, поигрывая шестоперами.

Германцы медленно обступали его с трех сторон, подготавливая атаку. Как он понял, рыцари хотели напасть одновременно, рассчитывая, что, хотя бы один из них успеет поразить его, ведь де Леви придется каким-то образом отразить одновременную атаку трех вооруженных воинов.

Когда расстояние между противниками уменьшилось, германцы остановились и молча переглянулись. Де Леви отчетливо слышал их тяжелое дыхание, доносившееся сквозь крестообразные прорези горшковидных шлемов.

Ему даже показалось, что он смог различить блеск их глаз. Почему-то, он поймал себя на мысли, каких-то стальных и серых, таких, какие бывают у волков в последние минуты спокойного и размеренного летнего заката, когда вечер медленно прощается с небом и нехотя уступает власть всепоглощающей ночи, спокойно и уверенно вступающей в свои законные права и раскрашивающей небо мириадами алмазных россыпей.

Ги встряхнул головой и понял, что у него есть только одна возможность спастись и выжить…

Германцы напали одновременно. Ги подался резко вправо и, поднырнув под одного из рыцарей, развернулся к нему и толкнул его спиной, которую прикрывал его верный рондаш, выдержавший уже два поединка, резко шагнул вперед и наотмашь ударил двумя шестоперами среднего рыцаря, нанося ему травмирующие удары прямо в грудь, отвел левую ногу назад и, описывая круговые движения шестоперами, попытался ударить первого германца. Но этот рыцарь уже оправился от неожиданного маневра француза и успел увернуться, приняв удар шестопера на свой щит, который отозвался хрустом и треском, но с честью выдержал мощный удар. Что касается второго шестопера, то он лишь просвистел по воздуху возле плеча рыцаря.

Ги бросил взгляд на среднего рыцаря, который кулем плюхнулся на колени и, застонав, упал на бок.

Теперь де Леви стоял спиной к рядам германцев, в то время как два рыцаря также развернулись спинами к его воинам.

Они медленно подступали, но в их движениях уже не было той слаженности и самоуверенности, а то, с каким мастерством и проворством де Леви разобрался с одним из их товарищей, заметно поубавило их пыл.

Они напали одновременно. Ги резко прыгнул влево и ударил одного из рыцарей шестоперами, но при этом поскользнулся, его правая нога неуклюже вывихнулась в стопе, пронзив его мозг яркой вспышкой пронзительной боли. Тем не менее, снова напугал рыцарей и контузил одного из них.

Он захромал, пытаясь снова занять удобную позицию, но германцы оттесняли его дальше от пролома, подталкивая к рядам своих воинов. Они заметили, что де Леви захромал и, словно голодные волки, бросились на него в атаку.

Но даже раненый медведь опасен. Ги резко сел на колени и горизонтальным ударом шестоперов справа налево подкосил ноги одному из рыцарей, попытался кувырком отскочить в сторону, но второму рыцарю удалось ударить его по спине.

Ги почувствовал, как холодная сталь резко разрубила рондаш, рассекла звенья его кольчуги, разрезала войлочный гамбезон, подкольчужный кафтан и коснулась кожи, пронзая ее ледяным разрядом.

Де Леви откатился в сторону и попытался резко подняться на ноги, но вывихнутая нога не позволила ему сделать это. Он замер в позиции обороны, опершись на колено.

Его удар пришелся по ногам одного из рыцарей, который корчился от боли и жутко выл, хватаясь руками за переломанные кости, но оставшийся в живых германец начал кружить против часовой стрелки вокруг де Леви, прикрываясь щитом и вращая мечом, выжидая самый удобный момент для атаки. Ги едва успевал поворачиваться вслед за ним, зарываясь коленом в рыхлую землю.

Германец напал на него внезапно. Ги рискнул и снова нырнул под ноги нападавшему, но, тем не менее, успел получить основательный удар мечом по шлему-сервильеру, да такой сильный, что на мгновение у него потемнело в глазах, а во рту почувствовался солоноватый вкус крови.

Уже теряя силы, де Леви развернулся и наотмашь, не видя перед собой ничего, кроме красных пятен, застилавших его глаза, ударил шестоперами.

Видимо, Господу было угодно сегодня не забирать душу храброго франка на Небеса. Что-то хрустнуло, тяжелое тело повалилось на него, придавливая рыцаря к земле.

Ги хлопал глазами, но ничего не мог разглядеть из-за красной пелены, закрывшей его глаза вследствие удара по шлему. Он собрался с силами и оттолкнул от себя раненого врага, попытался встать, но упал, едва приподнявшись на локтях.

Ги крикнул, вкладывая в свой голос все силы, еще остававшиеся у него:

– Ко мне! Ко мне!..

Он почувствовал, как чьи-то крепкие и цепкие руки подхватили его и поволокли по траве. Де Леви вздохнул с облегчением, когда почувствовал, что его втаскивают в пролом палисада. Значит, он был у своих, а не в плену.

Ги застонал. Вдруг, кто-то осторожно стал лить ему на лицо холодную воду. Пронзительность и свежесть струй понемногу возвращала его в сознание, он приподнялся на локтях и проясняющимся, но все еще кроваво-мутным взглядом посмотрел на воинов и прохрипел, отдавая приказ пикинерам:

– Держите щиты наготове…

Пикинеры вышли вперед и встали впереди рыцаря, прикрываясь щитами и павезами. Они не успели толком расставиться в проломе, когда вражеские арбалетчики выстрелили по ним, ранив и убив добрую половину воинов, стоявших вокруг Ги де Леви.

Германцы, взбешенные гибелью пятерых рыцарей, с остервенением бросились в атаку на полуразрушенный палисад…

Ги приподнялся на локтях и, напрягая все свои силы, крикнул:

– Держать строй! Терпеть! Терпеть!.. – он бессильно повалился на притоптанную многими ногами траву, закрыл глаза и прошептал склонившемуся над ним командиру арбалетчиков. – Держите строй…

Ставка Конрадина. 12 часов 43 минуты.

Почти все рыцари, находившиеся возле холма, на котором располагалась ставка Конрадина, покинули охранение, устремившись без приказа принца на врага. Головорезам не терпелось поскорее принять участие в избиении беспомощных и разбитых, как всем им казалось, частей армии короля Шарля де Анжу. Благородство еще не погибло в их сердцах, но успело видоизмениться в алчность и жажду сребролюбия, ведь каждый из них втайне мечтал лишь об одном – чтобы ему повезло, и он смог захватить в плен очень богатого и знатного французского рыцаря для получения солидного выкупа.

Конрадин, разозлившийся в самом начале этого хаотичного бегства его подчиненных, вскоре плюнул на них и махнул рукой, уверовав в свою полную и окончательную победу. Ему было, в сущности, абсолютно наплевать – враг его разбит, ему ничто не угрожает, так что пусть его неуправляемые и неконтролируемы молодцы, как следует, порезвятся и разомнутся, поубивав для его славы и величия французских рыцарей.

В охранении принца остались лишь сотни синьоров Франджипани и Кавальканти, приведших своих рыцарей под знамена мятежного принца буквально перед самым началом вторжения в пределы Неаполитанского королевства. Конрадин с плохо скрываемым недоверием, которое граничило с откровенным презрением, относился к этим знатным итальянцам-гибеллинам, искавшим в своих действиях только прямую и откровенную выгоду. Ему не нравилось, что они почти полгода таились и увиливали от открытого вступления в ряды его армии, ссылаясь на пустячные отговорки и выжидая, взвешивая все «за» и «против». Когда же стало ясно, что силы мятежников значительно превосходят численность армии короля Неаполя, двести рыцарей, подошедших к нему возле границы, вызвали у принца лишь усмешку. Но он не отказался от их услуг, разумно полагая, что представители этих двух древних и знатных родов смогут сослужить ему неплохую службу и принести огромную выгоду после победы.

Этому были свои причины. Во-первых, Франджипани были одними из главных и могущественных гибеллинских родов, живших в Риме и владевших в его окрестностях множеством замков, городков и вилл. Неспокойное и мятущееся население Рима и его окрестностей, напоминавшее Конрадину адский кипящий котел, могло быть успокоено и сдержано именно этим семейством, имевшим большой вес и влияние на горожан Вечного города. Во-вторых, Кавальканти, подошедшие вместе с римскими рыцарями, могли поддержать принца на севере Италии, особенно, в Тоскане и Ломбардии, где были до сих пор сильны гвельфы, противившиеся возрождению мощи германских императоров.

Эти две причины нельзя было сбрасывать со щитов. Конрадин, рассыпавшись в любезностях и комплиментах, завалил тщеславных хитрецов лестью по самое не могу и, для верности, оставил возле себя, наградив их почетным, но мало значащими титулами «личных телохранителей».

Старый Козимо де Кавальканти все утро пребывал в хмуром настроении, был ворчлив и сердит буквально на всех и все, бранился и раздавал оплеухи слугам и нерасторопным оруженосцам, оглашая лагерь потоками ужасных ругательств. Два его сына Горацио и Лоренцо постоянно находились возле него, принимая на себя часть его резких выпадов, но терпели и лишь кланялись в ответ, бормоча: «Хорошо, батюшка, будет исполнено, батюшка…», чем вызывали у свирепого и скорого на расправу Козимо-старшего все новые и еще более свирепые потоки ругательств и еще большее раздражение.

Сыновья не догадывались о причинах столь резкой смены настроения у своего отца и молчали, стараясь не провоцировать его на новые приступы ярости. Все их мужские поступки, вернее сказать, полнейше отсутствие таковых просто бесили Козимо-старшего. Он с раздражением смотрел на них, понимая, что они его дети и ничего с этим уже не поделаешь, но отец всякий раз пытался пробудить в Горацио и Лоренцо чувства протеста или, по крайней мере, хотя бы заставить их спорить с собой, доказывая собственную правоту или точку зрения. Вместо этого они лишь молча кивали головами и покорно соглашались со своим отцом, проглатывая его жестокие и резкие выпады, адресованные в их адрес.

Так вот, вчера Козимо-старший узнал от одного из итальянцев-перебежчиков, что его младший сын – непокорный, своевольный, протестный и, поэтому в тайне, самый любимый – Козимо находится в рядах армии Шарля де Анжу. Отец даже не удивился, узнав, что его младший отпрыск умудрился-таки сколотить небольшой отряд рыцарей (и это практически без денег, ведь их попросту не было у него). Он всегда в тайне следил за успехами младшего сына, радуясь тому, как тот продвигался по карьерной лестнице в папской гвардии, как проявлял незаурядные таланты командира и полководца, как смело и отважно бросался на врагов, даже если численное превосходство было на их стороне. Козимо-старший узнавал с нем самого себя в юности – такого же смутьяна, хулигана, вечно спорившего со своим отцом и не желавшего следовать общим курсом, а выбиравшего какой-то свой собственный и никому непонятный ход жизни.