Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"
Автор книги: Виктор Бушмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 129 (всего у книги 198 страниц)
ГЛАВА X. Мысли и чувства.
Тулуза. 5октября 1221 года.
Прямо скажем, что известие о сожжении и разграблении одной из главных катарских святынь повергло в уныние гарнизон осажденной Тулузы. Но, помимо уныния, возникли разногласия, долгое время дремавшие в умах сеньоров-южан и местного населения, уставших от долгой, кровопролитной и бессмысленной войны двух религий. Рыцарство постепенно отходило ото сна, открывало глаза на реальное положение вещей и с ужасом осознавало, что новая власть, пришедшая с севера Франции вместе с крестоносцами Симона де Монфора, не находит для них места в своем укладе. Знатные сеньоры, предки многих из которых были участниками и героями Первого крестового похода, вместе с новой религией, позволявшей им безнаказанно грабить монастыри, аббатства и церкви, лишились древних родовых владений, став изгоями в родном краю Окситании.
Но, кроме рыцарства, была и другая, большая и значимая группа, состоявшая из местного населения, у которого кроме дома и клочка земли не было ничего. Вилланы, жившие доходами от виноделия и хлебопашества, оказались совершенно беззащитными перед лицом крестоносного нашествия, не щадившего никого во имя торжества католицизма. Вместе с крестоносцами пришли крестьяне и горожане из северной Франции, Германии и Италии, занявшие опустевшие селения и заменившие туземцев.
И вот, после удачного, наглого и неожиданного для всех рейда крестоносцев против Сен-Феликс-де-Караман Тулуза зароптала. Сначала, тихо и еле слышно, воровато оглядываясь по сторонам. Потом, все смелее и смелее. Жители словно проснулись и увидели, что катары, их вожди и армия, из-за которых они столько натерпелись от врагов, гибли тысячами, голодали и лишались крова, вовсе не собираются вступать с врагом в решительную схватку, перекладывая на плечи народа, измотанного войной, все новые и новые невзгоды.
Дон Жильбер де Кастр, Пьер-Роже де Мирпуа и многие другие знатные катарские предводители почувствовали себя несладко, ловя на себе, косые и зачастую злобные взгляды беженцев. Катарская гвардия, словно нарочно, разместилась в западной части города, именно в той части укреплений, которые не соприкасались с позициями крестоносной армии сенешаля де Леви.
И вот, наконец, настал день поединков, которые бросили герольды крестоносцев графу де Сен-Жиль и остальным предводителям. Уклониться не мог никто. Старый Раймон понимал, что отказ от смертельной схватки может всколыхнуть население осажденной столицы, став последней каплей, переполнившей чашу терпения и мучений жителей. Сражаться насмерть с сорокалетним сенешалем Раймон не желал, осознавая, что разница в возрасте сделает из него легкую мишень для боевого ланса или меча Ги де Леви, а рисковать жизнью своего единственного сына и наследника он боялся.
Раймон проснулся рано, пожалуй, чересчур рано. Нервы, расшатанные постоянными страхами, унижениями, увертками, лавированиями между двух огней, годами и изнурительной войной, давали о себе знать. К тому же сон, увиденный старым графом, просто вывел его из состояния душевного равновесия, заставив несколько раз просыпаться посреди ночи в поту.
Граф долго ворочался, пытаясь заснуть, но сон возвращался к нему вновь и вновь, заставляя в ужасе вздрагивать и просыпаться. Простыни и подушки промокли от его холодного пота, доставляя дополнительные страдания.
Раймон свесил ноги с постели, опустил голову на грудь и вспомнил сон, мучавший его всю ночь:
«Он шел по своему дворцу. Шел по темным, безлюдным и пыльным коридорам, не встречая ни единой души. Свет, лившийся в окна (был яркий день), вместо тепла обдавал тело графа могильным холодом, заставляя его ежиться и прятать руки в карманы камзола. Он с шумом раскрывал тяжелые двери комнат, тщетно ища кого-нибудь из челяди, слуг или придворных. Но, только скрипы дверных петель, да гулкие шаги многократным эхом отзывались Раймону. Наконец, он вошел в большую залу дворца, надеясь встретить там людей. Но, несмотря на яркий свет, лившийся из залы в темный коридор дворца, старый граф не нашел там никого…
Хотя…
Лучше бы он, действительно, не нашел там никого! На его родовом троне… сидел король Филипп, одетый, почему-то, в кожаный фартук мясника. Вплотную к трону был придвинут большой дубовый стол. Руки, лицо, фартук и торс короля Филиппа были забрызганы чем-то красным…
Граф подошел ближе и вздрогнул: это был свежая кровь! Человеческая кровь!
– Ваше величество… – произнес граф не своим голосом, – какая неожиданная встреча…
Филипп оторвался от разделки туши, человеческой туши, поднял свой ледяной взор на графа. Раймон похолодел, онемел и окаменел, с большим трудом удерживая себя от того, чтобы не увернуться от взгляда короля.
– Здравствуй, Раймон. – Спокойно, даже слишком спокойно, ответил король. – Вот, понимаешь, решил убить время, занимаясь разделкой туши… – он зло улыбнулся уголками рта, сохранив каменное выражение лица и холодность взгляда. – Знаешь, Раймон, а мне понравилось… – Король взял что-то, лежавшее на столе и протянул графу. Раймон закричал и закрыл лицо руками. Вытянутая рука короля Филиппа Французского, вся покрытая кровью, держала за волосы голову… его сына!.. Он бросил ее графу. – Лови! Она, Раймон, твоя! Делай с ней, что пожелаешь! Дарю! Помни мою милость и не смей говорить, что король Филипп жаден до подарков своим вассалам…
Раймон с трудом поймал голову сына и прижал ее к себе, все еще продолжая неотрывно смотреть на короля. Внезапно, он почувствовал, что губы на отрубленной голове шевелятся, а король Филипп взглядом показывает графу, что надо посмотреть на лицо его сына…
Граф наклонил голову и, с трудом превозмогая себя, посмотрел в лицо своего сына.
Раймон-младший улыбался, моргая своими остекленевшими глазами.
– Здравствуй, отец… – произнесли губы отрубленной головы, – спасибо тебе за доброту и заботу…»
Граф протянул руку к кубку с вином, стоявшему на столике возле его постели, и заметил, как дрожит рука, а вино из трясущегося кубка стекает по ней, орошая каменные плиты пола красными каплями.
Раймон с раздражением отшвырнул кубок, который со звоном ударился о стену, упал на пол и покатился по комнате. Он вытер мокрое от пота лицо, встал и на шатающихся ногах направился к дверям.
Граф резким рывком распахнул двери спальни: прохладный воздух коридора немного освежил его своим дуновением. Раймон потряс седеющими волосами, тяжело вздохнул и, набрав как можно больше воздуха в легкие, крикнул слуг, заметавшихся по этажам дворца, словно перепуганные зайцы при виде ястреба, внезапно выныривающего из-за тучи и пикирующего на освещенный солнцем луг. Граф немного поежился и плотнее закутался в теплый халат, огляделся по сторонам и неспешной походкой направился в сторону большой дворцовой залы. Он раскрыл тяжелые двери и, словно крадучись, заглянул туда, поймав себя на мысли, что он ходит по своему родовому дворцу, как какой-нибудь ночной вор.
Внезапно, граф услышал за своей спиной громкие шаги, похожие на топот нескольких бегущих человек. Раймон резко развернулся и посмотрел в сторону, откуда шел звук: четверо слуг с факелами в руках спешили к нему.
– А-а-а, вот и вы, бездельники, – хмуро произнес он, окидывая заспанные лица своих слуг, – наконец-то…
– Простите, хозяин, замешкались малость… – слуги прятали свои встревоженные лица и отводили глаза. – Сеньор виконт, понимаете, уже встал и приказал нам вооружать его к поединку…
Раймон внезапно вспомнил, что именно сегодня истекли те несколько дней, данные герольдами крестоносцев на приготовление к смертельному поединку. Он покачал головой, прикусил нижнюю губу и отослал слуг обратно к своему сыну, приказав им направить к нему его оруженосцев и конюших. Когда они, облегченно вздохнув, убежали, оставив его наедине со своими мыслями, Раймон тяжело вздохнул и, понуро опустив голову, пошел в спальню.
Сегодняшний день должен был решить очень многое, расставить точки в этой, как казалось графу, слишком затянувшейся истории, конца и края которой не было видно…
– Combat a l′outrance… – с какой-то злостью и, одновременно, обреченностью в голосе произнес он, опускаясь на край постели, – черт бы их всех побрал… – Раймон уставился в окно, робко освещаемое лучами восходящего осеннего солнца. Перед ним пролетела вся его беспутная, скомканная и, словно нелепая шутка, жизнь. – Доигрался…. Теперь пора платить по счетам… – Старый граф присел на край постели. Ему, почему-то, вспомнился вчерашний разговор, состоявшийся у него в комнате с сыном.
Молодой виконт Раймон, также, как и отец, принял вызов на смертельный поединок, глубоко всадив свой меч в щит сенешаля де Леви. Отец, удивившись и испугавшись, посмотрел на него, но решился заговорить только тогда, когда смог остаться с виконтом наедине.
Раймон-младший нервничал, хотя и старался не показывать этого. Отец прочитал неуверенность, которая ледяной искоркой сверкнула в глазах его сына.
– Зачем?.. – глядя в глаза виконту, спросил отец. – Тебе, что, мало моих мучений?..
– Нет. – Холодно и неожиданно резко ответил юноша. Его руки, сжатые в кулаки, побелели. – Мне самому надоело все это. – Он вздохнул и добавил. – Хуже горькой редьки…
– Это не твоя война… – попытался урезонить его Раймон-старший.
– А чья, отец? – С надрывом в голосе спросил его сын. – Твоя? – Он отрицательно покачал головой, обжигая пристальным взглядом старого графа. – Катаров? – Виконт кисло ухмыльнулся. – Им, в сущности, все равно. Я видел их равнодушные лица и кислые физиономии, когда ты повелел им, единственный раз в жизни, направить свои части для обороны Тулузы. Они, отец, заботятся только о своем благополучии, только и всего! Зато! Зато, я видел, как скривились, озлобились и, одновременно, побледнели их морды, когда все услышали о сожжении Сен-Феликс! Боже мой! Какая, право, трагедия! – Виконт засмеялся. Его смех был какой-то напряженный, нервный. – Я просто радовался, когда увидел, как они расстроились! Первый раз, отец! Они поняли горечь потерь, горечь смертей, разорений и убытков!!!
– О чем ты говоришь… – Отец опустил голову, понимая, что сейчас с ним разговаривает не его сын, а его совесть, долгое время прятавшаяся где-то в глубине его сердца, но которая не переставая грызла душу, точила нервы, не давала спокойно спать.
– Я даже рад, что мессир Ги де Леви умудрился-таки спалить и разорить Сен-Феликс. Когда крестоносцы разгромили несчастного виконта Раймона-Роже – они молчали и лишь грустно вздыхали, ссылаясь на божьи испытания! Они позволили разгромить виконта! Они оставили его сына сиротой и безземельным!!!
– Молчи, ради всего святого… – Отец испуганно покосился в сторону входных дверей, поймав себя на мысли, что он, граф, уже не хозяин в собственном дворце, он опасается катаров, боится, что их искренний разговор сможет быть услышан посторонними ушами.
– Поэтому, отец, я и решил драться с сенешалем. – Раймон-младший резко направился к входной двери. – Лучше уж погибнуть от руки благородного рыцаря, чем смотреть на все это безобразие…
– Умоляю, откажись…
– Нет. – Спокойно ответил виконт. – Герольд сенешаля так прямо и сказал, что если не выйдет семья де Мирпуа, которых мы укрываем от Божьего суда, драться придется нам…
Лагерь крестоносцев. То же время.
После удачного рейда и сожжения Сен-Феликс-де-Караман крестоносцы, напротив, находились в великолепном расположении духа. Сенешаль де Леви, как истинный католик, прогнал всех проституток из лагеря, объявив режим жесткой и суровой дисциплины. Рыцари, просто удивительно, разом отринули от себя мирскую суетность, погрузившись в духовность и воздержание. Весь последний день и вечер перед смертельным поединком троица провела в походной церкви, усердно молясь и исповедуясь перед католическими священниками, чьи уши, если бы они имели такую возможность или способность, наверняка бы увяли, слушая длинные перечисления грехов крестоносцев. Но, покаяние – есть не что иное, как путь к очищению и спасению души, благо, что все основные «подвиги», требовавшие неотложного участия священнослужителя, были совершены рыцарями во имя веры.
Оставив оружие на алтаре часовни, дабы Господь мог укрепить его сталь и надежность, Ги де Леви, Бушар де Марли и Жильбер де Клэр, усердно постились весь день, отказывая себе во всем, кроме хлеба и воды, что нисколько не удивляло и не поражало воображение, ведь набожность средневековья можно ставить в пример современной распущенности и некоторому пренебрежению к религии, царящему в современности.
Итак, обе стороны готовились к развязке того ужасного клубка, имя которому «Альбигойская драма» …
Ги проснулся, проспав начало утреннего построения армии. На отсутствие сенешаля махнули рукой – все-таки, не каждый день командующие армии собираются на смертельный поединок, кажущийся чем-то необыкновенным, завораживающим и пугающим, словно сошедшим со страниц пыльных фолиантов, рассказывающих о подвигах рыцарей Карла Великого, Гильома Оранжского и Роланда. Он быстро поднялся и, умывшись холодной водой – ночи уже были прохладными, вышел из палатки на открытый воздух.
Бушар де Марли неспешно вооружался, стоя на деревянной скамейке. Вокруг него суетились оруженосцы и слуги, затягивающие гамбезон и державшие кольчугу в руках. Возле палатки де Клэра тоже было столпотворение.
Ги улыбнулся и приказал начать вооружать себя, вспомнив, почему-то, вечерний разговор, состоявшийся у него с товарищами…
Рыцари вышли из походной часовни после долгой вечерней службы, затянувшейся на этот раз почти до полуночи – монахи, сами того не подозревая, своим усердием так затянули вечерню, что епископу Ги, прибывшему специально из Каркассона, пришлось самому завершать молебен. Бывший воин, он прекрасно понимал, что крестоносцам просто необходим отдых перед завтрашним поединком.
Бушар вышел из часовни и, потянувшись всем телом, посмотрел на удивительное звездное небо и произнес:
– Бог ты мой! Красотища-то, какая! А я, старый дурак, совсем уже позабыл о том, что небо может быть таким завораживающим…
Рыцари усмехнулись, поразившись философскому настрою их боевого товарища, но, взглянув на небо, согласились с поэтическим настроем Бушара и поразились великолепию раскинувшегося над ними безбрежного звездного неба.
Иссиня-черное пространство ночи, словно гигантское бархатное покрывало, было усыпано мириадами звезд, больших и ярких, тусклых и еле заметных, походивших на россыпи бриллиантов, разбросанных Творцом в удивительном, несколько хаотичном порядке. Звезды, сплетаясь в причудливые группы и созвездия, мерцали всеми возможными оттенками, стоило только внимательнее присмотреться к ним.
Размытые полосы легких ночных облачков, неожиданным образом сплетались с Млечным Путем, создавая невероятную по красоте и простоте картину.
– Прости, Бушар, что позволил себе острить… – виноватым голосом произнес Ги, продолжая любоваться красотой ночи. – Даже стал забывать о том, что ночь может быть так упоительна…
– Жизнь высушит любого, даже такого романтика, каким ты был в юности… – вздохнул де Марли. Он весело рассмеялся и, указывая рукой на большую группу звезд, сведенных в причудливое созвездие, сказал. – Помню, как моя матушка выводила меня на балкон донжона и рассказывала о созвездиях. – Он грустно вздохнул и опустил голову. – Особенно, помню, меня поразила легенда о том, что тот человек, на кого из «Звездного ковша» прольется хотя бы одна звезда, будет счастлив, богат, храбр и удачлив… – Бушар немного помолчал, а потом с грустью добавил. – И бессмертен…
Ги увидел семь звезд, которые своими яркими точками высвечивали среди шелковой черноты нечто, отдаленно напоминающее большой ковш: три яркие звезды, дугообразно изгибаясь, составляли его ручку, а четыре оставшиеся вырисовывали ковш. Углы ковша, обозначенные самими яркими звездами, были видны отчетливо, а вот четвертая звездочка – самая маленькая среди всего созвездия, горела несколько слабее своих сестер. Неземная красота заволакивала голову, притягивала взгляд, словно пыталась рассказать глупым людям о чем-то громадном, великом, сложном, требующем вдумчивого спокойствия и умиротворения.
– И, что, Бушар, кто-нибудь попал под звездный дождь? – С нескрываемым интересом спросил сенешаль, продолжая любоваться ночным небом.
– Чего? – Бушар не понял вопроса. – Прости, Ги, не расслышал…
– Я спрашиваю: повезло ли кому?..
– Не знаю. – Де Марли пожал плечами. – Я, правда, несколько ночей, когда был совсем мальцом, торчал на башне, ожидая хотя бы одну звездочку. – Он грустно вздохнул. – Все без толку…
– Зато, сеньоры, это весьма впечатляющая легенда! – Произнес де Клэр, до сего момента молча смотревший на звездное небо и любовавшийся красотой ночи. – Признаться, если бы мне, когда я был еще юным, рассказали нечто подобное, я бы, чего греха таить, и сам проторчал бы, ожидая звездного дождя…
В это самое время небеса, словно желая подтвердить правдивость древней легенды, разразились удивительным по красоте метеорным потоком, который, как показалось рыцарям, начинался… прямо из ковша созвездия.
– Матерь Божья… – Ги де Леви благоговейно упал на колени и перекрестился, не отрывая своего взгляда от этого красивого и необычного явления, – прочти нас, грешников, и даруй победу над врагами, пошли долгие годы здоровья всем моим родным, боевым друзьям, даруй мужество врагам, чтобы победой над ними я смог еще громче прославить Имя Твое…
Сенешаль благоговейно прикрыл глаза. Вся его душа наполнилась поразительной легкостью и спокойствием, словно кто-то невидимый и всемогущий вдохнул в него свежесть.
– Нет, это просто невероятно… – Жильбер де Клэр не смог подобрать слов, чтобы выразить своё удивление и восхищение. – Такой красоты, сеньоры, я не видел никогда, и, клянусь спасением души, вряд ли увижу еще когда-нибудь!
– Нечего и говорить, друзья мои, – Ги услышал тихий голос де Марли, – воистину, это верный и добрый знак! Завтра поутру нам будут покровительствовать силы Небесные…
– И, тем не менее, благородные сеньоры, я настоятельно рекомендую как следует выспаться перед завтрашним испытанием… – Ги поклонился товарищам и направился к своей палатке…
Сенешаль удивился тому, как быстро его оруженосцы закончили облачение. Видимо, приятные воспоминания прошедшей ночи очень увлекли его. Он нагнул голову, просовывая ее в вырез кольчуги, оруженосцы стали натягивать ее на торс и руки рыцаря, старательно разглаживая складки, способные создать трудности во время поединка. Он повертелся по сторонам, помогая прислуге правильно подогнать и закрепить кольчугу, после чего надел ярко-желтый сюркот, на груди и спине которого красовались три черных стропила – символ его родового герба.
– Щит подайте простой, тот, что с белым крестом по лазоревому полю… – слова рыцаря вызвали нескрываемое удивление у прислуги и оруженосцев. – Да, я буду биться, как и подобает Христовому воину…– Ги нетерпеливо надел пояс, прикрепил к нему кинжал и длинным, и тонким, словно шило, лезвием, которое, как нельзя лучше подходило для протыкания звеньев кольчуги противника, перекинул через плечо перевязь меча, помещавшегося в красивых ножнах.
– Пригласите мессиров де Марли и де Клэр в походную часовню. – Тихо произнес он. – У нас еще есть время, и лучше, если мы его проведем в молитве…
– Будет исполнено, мессир… – оруженосцы поклонились.
Время, остававшееся до начала смертельных поединков, пролетело на удивление быстро и незаметно. Когда епископ Ги, специально прибывший из Каркассона, уже заканчивал свою проповедь, в палатку, где располагалась походная часовня, осторожно вошел Гуго де Арси. Он приблизился к сенешалю и тихо произнес, стараясь не привлекать лишнего внимания:
– Сеньор. Прибыл монсеньор Фульк – епископ Тулузы. Вызовы приняты. – Ги де Леви еле заметно кивнул в ответ. – Я, на свой страх и риск, приказал расставить арбалетчиков и копейщиков вдоль нашей половины ристалища…
– Прекрасно. Мы сейчас прибудем… – одними губами ответил сенешаль и кивком головы приказал тому удалиться из часовни…
Монсеньор Фульк, епископ Тулузы, был удивительной, если не сказать, легендарной фигурой того времени. Ранее, его знали под другим именем: Фолькет Марсельский-менестрель. Неординарная и образованная личность, какие часто встречались в Провансе, Италии и на Юге Франции. Он родился в семье зажиточного марсельского купца, получил блестящее образование, но, к величайшему огорчению своего родителя, занялся сочинительством, абсолютно наплевав на все уговоры, угрозы и проклятья. К нескрываемому удивлению и раздражению родни, молодой Фолькет весьма преуспел в деле служения Музам. Его стихотворения, наполненные южными красками, эмоциями и юношескими впечатлениями, стали безумно популярны, декламируемыми и наш юноша, в одночасье, превратился в одного из величайших средневековых поэтов, став достойным продолжателем Гильома Песенника Аквитанского, Джауфре Рюделя, Бертрана де Борна и Арнаута Даниэля из Риберака. Значительно позднее, сам великий Данте преклонит свою голову перед этим удивительным человеком.
Но, словно гром среди ясного неба, происходит невероятнейшее и поразительнейшее событие: ловелас и гуляка Фолькет принимает постриг и уходит жить в монастырь Торонет, расположенный в Провансе! Его постриг, самым удивительным образом совпал со смертью короля Ришара Кёрдельон – одного из последних менестрелей Раннего Средневековья, с которым он не был лично знаком и, как бы завершал начальный этап развития стихотворного куртуазного творчества, идеалами которого являлись поклонение и служение прекрасной даме и создание рафинированного образа идеального рыцаря.
Но, к счастью или нет, смерть короля-трубадура никоим образом не являлась причиной столь неожиданного и удивительного поступка. Ответ (и это не новшество) был прост до безобразия: несчастная любовь. Именно разочарование в любви послужило тем мощнейшим катализатором, толкнувшим Фолькета из мирской суеты в умиротворение монастырской тишиной. Мало кто знал об этом, да и сам новообращенный монах не стремился к излияниям души. А ведь ему, как не странно, было тогда немногим больше двадцати…
Потрясающее воображение перевоплощение не могло пройти незамеченным, и в скорости, его назначают аббатом монастыря Торонет, а когда ересь Окситании привлекла к себе пристальное внимание Святого Престола, именно Фулька папа Римский назначает епископом Тулузы. Именно Тулузы – самого, пожалуй, опасного и трудного участка борьбы католицизма против катарского учения, которое со всей уверенностью можно считать предтечей последующего возникновения протестантства и раскола, возникшего в католической вере в конце Средних Веков. Фульк не был слепым фанатиком, одержимым негодующей ненавистью ко всему, что угрожало спокойствию и торжеству церкви. Наоборот! Его образованность и творческий склад ума позволяли с убийственной четкостью громить все постулаты, воздвигаемые катарами, разбивать их учение и заново возвращать паству в лоно исконной церкви. Полное окружение врагами не пугало Фулька, а наоборот, придавало ему дополнительные силы, хотя некоторые методы борьбы с ересью, особенно повальные казни и массовые убийства, не находили поддержки в его взглядах на священную религиозную войну.
Но, именно он, не взирая на открытые угрозы со стороны графов де Сен-Жиль, прямо в Тулузе создал католические отряды, названные с его легкой руки «Белым братством», которые принимали самое активное участие в боевых действиях против еретиков и местных сеньоров, даже состояли в войске Симона де Монфора.
И вот, сегодня, епископ Фульк, единодушно избранный главным судьей и свидетелем Божьего суда и смертельного поединка, выехал из города на огромную поляну, расстилавшуюся возле стен осажденной Тулузы. Парадное, шитое золотом, облачение епископа сияло радужным многоцветием, и это не вполне сочеталось с гнетущей атмосферой и предчувствием смерти, витавшим в осеннем небе. Несмотря на пятый десяток лет, епископ держался молодцом, чему существенно помогало одно немаловажное обстоятельство: епархия Тулузы была, без преувеличения, самым беспокойным участком Юга Франции и всей Окситании, где катарская ересь расцвела махровым цветом.
Епископ хмурился при одной мысли о том, что «зачумленный» Раймон, его семейство и рыцарство единодушно избрали Фулька судьей на ордалии. Такое, мягко сказать, единодушное доверие, которым наградили граф Раймон и вожди крестоносцев Фулька, несколько тяготили сердце епископа. Он, как истый и добропорядочный католик, был всем сердцем на стороне крестоносцев, лично знал и уважал, несмотря на излишнюю, по его меркам, жестокость, сеньоров де Леви и де Марли, но смертельный поединок, от которого, по большому счету, не было никой пользы и прока, всецело занимал голову епископа. Кто-то из участников должен будет умереть, и для епископа не было никакой разницы, будет это сеньор-южанин или облаченный крестоносец. Душа, это бессмертное творение Создателя, должна будет насильно прервать свой цикл жизни и испытаний и вознестись на Суд Божий, суд строгий, непредвзятый и пронзительный, а это, пожалуй, самое сильное испытание для человека.
За епископом медленно и степенно ехала большая группа рыцарей, впереди которых красовались граф Раймон де Сен-Жиль и его сын-виконт под алым стягом с золотым узорчатым крестом греческого типа, который в рыцарской геральдике получил имя «Тулузского креста». Граф Раймон натянуто улыбался, старательно изображая на своем лице спокойствие и напускное равнодушие, но его бегающий взгляд говорил совершенно другое, то, что невозможно скрыть от пристальных взглядов – страх. Страх перед смертью. Это неминуемое событие, от которого уже не было никакой возможности отступить или отказаться, с каждым шагом его боевого коня становилось все ближе, яснее и отчетливее. Раймон не был трусом, но все последние годы толкали его на этот скользкий, узкий и извилистый путь, медленно, но неуклонно толкая графа в объятия страха. Сначала, когда крестоносцы Монфора разгромили его соседа-виконта Тренкавеля, страх робкими шажками влез к нему в сердце и затаился в самом дальнем и потаенном уголке, но тут же показал себя во всей красе, толкнув на публичные унижения, покаяния и позор. Нет, его нельзя было назвать трусом, страх, прежде всего, из-за неопределенности дальнейших событий и возможность лишения всего того, что он и его предки так упорно собирали и добивались.
Отец старого Раймона – Раймон V, был ярым католиком, и не раз обращался к Риму с мольбами о помощи против растущей катарской ереси. Но папам, да всему католическому миру, по большому счету, было наплевать на то, что творилось на окраинах Франции. Рим был, сначала, поглощен борьбой с германскими императорами и их притязаниями на верховенство в Европе, потом, неутихающей войной королей Франции и Англии, наконец, потерей Иерусалима и организацией спасительной и освободительной крестоносной экспедиции, но не «мелкими» локальными проблемами графов Тулузы. Отец, в конце концов, опустил руки и под старость даже стал привечать катарских священников, негласно уравняв их в правах на проповеди наравне с католическими проповедниками.
Раймон пошел дальше, увидев лично для себя огромную выгоду в покровительстве катарам и шансам поживиться за счет разграбления приходов и монастырей. Так бы, наверное, он и жил дальше, если бы не смерть короля Ришара, склонившая чашу весов в пользу Филиппа и Франции. Папа Римский очнулся от спячки и стал, словно молодой и резвый петушок, «кукарекать» крестовый поход против ереси, «невесть» откуда заполонившей Юг Франции.
Была, правда, призрачная надежда на спасение, когда король Педро Арагонский привел весь цвет рыцарства под стены Тулузы. Граф расправил плечи, но, тут же, получил несколько звонких и существенный оплеух от крестоносцев, разгромивших его самого, графов Фуа и Комминжа, а заодно, убив в сражении при Мюре самого короля Арагона.
И, именно с этого момента, страх графа, наконец, выглянул из своего логова и, расправив плечи, охватил всю его сущность. Даже нелепая смерть графа Симона де Монфора, его опаснейшего и злейшего врага, не положила конца страхам и проблемам. Крестоносцы, только войдя в Лангедок и Окситанию, не собирались теперь уже покидать благодатные и плодородные земли. Король Филипп, жестко прервал поползновения папы Римского распоряжаться землями королевства, дал понять всей Европе, что он и его род не отдаст и вершка земель, для чего назначил сенешалем Каркассона именно Ги де Леви – друга и соратника покойного Симона, подчеркнув всю серьезность своих намерений.
Рыцарство Юга большей частью приняло катарскую ересь и сохранило верность своим сюзеренам, но противостоять натиску проверенных в боях с англичанами крестоносцев не могло, откатываясь к Тулузе и Пиренеям, становясь бандитами и разбойниками, пополняя ряды сопротивления, что позволяло Риму продолжать проповеди крестового похода.
Раймон грустно улыбнулся и погладил гриву своего гнедого жеребца. Он вскинул голову и, щурясь от ярких лучей осеннего солнца, посмотрел на большую поляну, раскинувшуюся возле юго-западных бастионов Тулузы.
«Именно там и должна произойти кровавая развязка, – подумал он, разглядывая шатры крестоносцев, раскинувших свой лагерь неподалеку от места поединка. – Ох, как же мне надоела вся эта возня, увертки и уступки. Нет! Хотя бы один раз, напоследок, я должен смело взглянуть в лицо опасностям… – граф повернул свою голову и оглядел рыцарей, придворных и группу арагонских рыцарей, прибывших недавно в Тулузу, но отказавшихся участвовать в боях, ограничившись только общей организацией обороны бастионов и барбаканов города. – А эти-то, зачем приехали? Воевать не пожелали, сославшись на какие-то туманные отговорки, что, мол, предводитель крестоносцев – зять какой-то могущественной семьи из королевства… – Раймон зло плюнул под ноги коня, поддал шпорами и выехал вперед колонны, поравнявшись с епископом Фульком. Он холодно кивнул ему, едва преклонив голову, и медленно, едва разжимая зубы, спросил:
– Монсеньор, неужели вы будете потворствовать этим варварским обычаям кровавых поединков?..
Епископ медленно повернул к нему голову и, пристально посмотрев в глаза графа, ответил:
– Да, Раймон. Я буду судьей, хотя, вы это знаете, я и не сторонник подобных ордалий, которые считаю архаичными и не соответствующими действительному положению дел. Но, вызов, брошенный вам Христовыми воинами, вынуждает меня полностью положиться на Благодать Божью и смиренно наблюдать за исходом ордалии. Замечу лишь, что Вседержитель справедливо решит исход… – туманность последних слов епископа смутила графа, пробежавшись мелкими мурашками испуга по его спине.
