Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"
Автор книги: Виктор Бушмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 76 (всего у книги 198 страниц)
Образы проносились в его голове вереницей спутанных и едва уловимых видений. Робер Бюрдет, вынырнувший из тумана, окружавшего эти видения его раненого тела, настороженно посмотрел на него и сказал:
– Тебе нельзя. Она будет матерью…
Вдруг, какая-то неведомая и всемогущая сила подняла Филиппа над землей и, закружив, как ветер кружит легкий осенний листок, мягко бросила в прохладную воду. Холодная вода, отрезвляя и приводя в сознание, затекала в ноздри и рот рыцаря, он, захлебываясь и задыхаясь, прокашлялся и… очнулся.
– Он пришел в себя, хозяин! – весело произнес сотник, выплеснув на тело рыцаря, бывшее безжизненным, несколько ведер воды. Ее принесли воины из родника, бьющего неподалеку на одном из склонов оврага. – Неверный очнулся! Слава Аллаху!..
Мансур спрыгнул с коня и, присев возле раненого Филиппа, посмотрел ему в глаза, надменно улыбнулся и произнес на ломаном франкском языке:
– Аллах не допустил, чтобы ты, пес, так легко умер…
Филипп попытался улыбнуться, но правая половина его лица, превращенная сабельным ударом в ужасную гримасу смерти, не слушалась рыцаря.
– Пошел ты… – он приподнял голову и кровью, собравшейся у него во рту, плюнул в лицо врагу. – Сам скоро сдохнешь…
Он уронил на траву голову и засмеялся. Его смех был таким холодным и страшным, а глаза настолько спокойными и уверенными в своих силах, что Мансур побледнел, вздрогнул и испугался, почувствовав, как его сердце касается что-то холодное и до ужаса безжалостное. Так, наверное, смерть метит свою будущую жертву, промелькнуло у него в голове. Он вскочил и закричал:
– Перевяжите его раны, свяжите покрепче и отвезите в город! Головой мне отвечаете за него!..
Сотник, стоявший возле него, и сам испугался, увидев своего хозяина таким растерянным, подавленным и напуганным.
– А что делать с молодым Абдаллой-бен-Исмаилом, хозяин?..
– На кол его вместе со всеми остальными! Языкастый жив?! – спросил Мансур у сотника. Тот молча кивнул в ответ. – Его в город вместе с неверным, я позже сдеру с него шкуру.
Вдруг Мансур побледнел, словно увидел перед собой дива или какое-то неведомое чудище, сошедшее со страниц старых сказок. Он побледнел.
– Спаси меня, Аллах! Нет!!!.. – не помня себя, прокричал Мансур, вскочил на коня и понесся прочь, словно стремясь ускакать и скрыться от смерти, несшейся за ним на своих призрачных крыльях.
– О, Аллах… – сотник почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы. – Сына почтенного Исмаила? Творец помутил разум господина…
Он, страшась кары Аллаха но, больше него – мести Исмаила, приказал перевязать раненого Абдаллу и увезти его в город, спрятав в своем доме. Сотник не хотел умирать, а, зная не понаслышке, как страшен в гневе и мести старый Исмаил, собой рисковать не решился, нарушая приказ Мансура.
– Все в руках Всевышнего… – тихо произнес сотник. – Милосердие к заблудшим еще никого не могло унизить, ведь так сказано самим пророком Мухаммедом и продиктовано мудрецам, навеки записавшим его слова в Коране золотыми буквами божественной мудрости… – Он приободрился, повернулся к солдатам, раздевавшим тела убитых врагов – таков был обычай, ведь победитель имел право забрать имущество убитого врага, и приказал. – Рубите молодые осины! На кол всех!..
– Но они уже и так мертвы все?.. – покосился на него один из опытных воинов. – Надругаться над телами храбрецов, погибших в честном бою от руки правоверного – грех! В Коране говорится, что враг, побежденный в честном бою, заслуживает почестей ибо он позволил праведнику доказать Аллаху силу веры и любви к истинной вере…
– Заткнись и исполняй без разговоров!.. – сотник гневно сверкнул глазами, хотя и сам соглашался с правотой слов, сказанных его подчиненным. Трусы не заслуживают уважения и достойны презрения, ибо они опозорили Творца своей слабостью духа, а герои, пусть и погибшие от руки правоверного мусульманина, требуют почет и уважение. Их тела надо лелеять и, по возможности, передать единоверцам-священникам или родичам для погребения по всем правилам веры. Но, таков уж был приказ его хозяина. А Сотник, не привыкший спорить, был лишь орудием в руках неправедного. – Прости меня, Аллах, ибо я только язык, а не голова, руки и сердце… – тихо произнес он в сторону.
Сотник не стал дожидаться, пока его воины исполнят приказание – солдаты были опытные и всегда четко исполняли приказы командира, сел на коня и, сопровождая тело раненого Абдаллы, лежавшего на самодельных носилках, сделанных из копий и привязанных между двумя конями, поехал по дороге, ведущей в Таррагон.
Хуан был ранен и контужен. Его наскоро перевязали, остановили кровь и, усадив связанного на коня, повезли вслед за сотником. Кастилец, прекрасно понимавший их язык, знал о том, какую страшную муку ему уготовили беспощадные враги.
Хуан усмехнулся, его глаза ярко сверкнули на бескровном лице:
– Какой мерой мерите, такой же и вас мерить станут… – произнес он по-арабски слова из Нагорной проповеди Спасителя. – Блаженны нищие духом, ибо они…
– Заткнись, шакал! – Ударил его в челюсть один из всадников. – Тоже мне, дервиш нашелся!..
Хуан почувствовал, как его рот наполнился кровью. Его челюсть была сломана в нескольких местах. Он, собрав силы, сжал рот и с облегчением, несмотря на страшную боль, подумал: «Теперь, когда я не могу говорить, я смогу молча вытерпеть мучения. Спаси и укрепи меня, Господи…».
– Не смейте трогать его! – Сотник схватил за руку всадника, намеревавшегося еще раз ударить Хуана. – Вдруг его устами с нами говорит Творец?!
Всадник побледнел – он был, как и все мусульмане, суеверным, прошептал что-то одними губами, но руку опустил и отвел глаза от пленника.
Сотник поравнялся со связанным кастильцем, посмотрел оценивающе, вздохнул и сказал:
– Молись воин, молись, чтобы творец всего сущего ниспослал тебе крепость духа… – он отвернул от него лицо и грустно вздохнул, представив мучения, которым вскоре должен был подвергнуться христианский рыцарь…
Филипп снова пришел в сознание, когда его стали снимать с носилок. Он, чтобы не застонать, до крови прикусил губу и, открыв глаза, посмотрел на небо – ослепительно-голубое бескрайнее и бездонное, на котором маленькие и мохнатенькие тучки казались крохотными барашками, разбросанными на огромной поляне.
– Очнулся?! – кто-то, чье лицо было трудно разглядеть из-за солнца, слепящего глаза, толкнул рыцаря ногой. – Так это ты, пес, называешь себя истинным наследником Таррагона?
Незнакомец наигранно рассмеялся, показывая своим солдатам, что нисколько не опасается пленника.
– Не тебе, самозванец, спрашивать меня… – тихо ответил де Леви.
Толмач, стоявший рядом с незнакомцем, быстро перевел слова рыцаря. Насир-бен-Мансур – а это был он побагровел и что есть силы ударил сапогом по ребрам рыцаря. Филипп хрипло закашлялся, но снова сдержал стон.
– Унесите его в каземат! – Насир приложил ко рту ладонь и, изображая, что зевает, словно уже потерял интерес к пленнику, прибавил. – Пусть с ним пока, до утра еще есть время, побеседуют наши муфтии… – он развернулся и пошел к себе, бросив через плечо. – Утром я прикажу содрать с него кожу…
Оторопь и растерянность, охватившая Рамона в первое мгновение после того как он узнал о захвате в плен своего предводителя, быстро улетучилась, сменившись почти автоматическими и отработанными реакциями. Правда, пришлось повозиться и, раздавая оплеухи нерадивым и нерасторопным ополченцам, рассыпая нецензурными выражениями направо и налево, он довольно-таки быстро свернул огромный лагерь, давно уже вылезший за частокол, построенный в самом начале вторжения. И вот, через каких-то семь или восемь часов, армия, разросшаяся за счет недавно прибывших пехотинцев-новобранцев и небольших конных групп рыцарей и мусульман, недовольных Насиром, оставила лагерь и, соблюдая охранение, скорым маршем выдвинулась к Таррагону.
Рамон еще не знал, что Исмаил-бен-Рания, используя весь свой авторитет, средства и уважение, которым он пользовался у мусульманского духовенства и старейшин, поднял на ноги весь северо-восток тайфы Таррагона и теперь, почти одновременно с ним, правда, чуть раньше на пару часов, выдвинулся к городу, где находился захваченный в плен Филипп. Отряд Исмаила, в голове которого ехали муфтии вместе с большой толпой пехотинцев и крестьян-ополченцев из отрядов самообороны двигался к Таррагону с северо-востока, по северной дороге, или, как ее звали местные жители, Барселонской дороге.
Отряды Рамона спешили с южного направления. Выйдя на старую римскую дорогу они, наплевав на возможную опасность атак, не стараясь скрываться в лесах или оврагах, конные соединения спешили к городским укреплениям, все опаснее и опаснее растягивая обозы с тыловыми частями и пехотинцами и отрываясь от них на несколько лье.
Эх, если бы враги знали об этом! Но, они словно ослепли от радости, посчитав, что захватив в плен предводителя, об остальных можно уже было и не думать…
Филипп приподнялся на локтях и придвинулся спиной к холодным, влажным и покрытым скользким, словно сопливым, мхом каменным стенам каземата. Глаза его быстро привыкли к почти полной темноте, царившей в тюремной камере. Он уловил попискивание и шорох крыс, сновавших в охапках полусгнившей сломы, на которую его уложили конвоиры. Едва заметный солнечный луч, с большим трудом пробивавшийся в каземат сквозь малюсенькое зарешеченное оконце камеры, чуть осветил небольшой глиняный кувшин и миску, лежавшую прямо на голых и грязных каменных плитах пола.
Рыцарю хотелось пить, он слабым жестом отогнал крыс от миски, которые с недовольным ворчанием и шипением нехотя отошли от того, что с большой натяжкой можно было назвать едой, рукой, дрожащей от слабости, взял кувшин за горлышко и, расплескивая на пол воду, поднес к губам.
Филипп стал большими глотками жадно пить холодную, почти ледяную воду, обливаясь и стекая по его шее на грудь, она освежала и возвращала рыцаря к ощущениям действительности, окружившей его мрачными красками будущего.
Он поставил кувшин на пол, вытер ладонью губы и стал придирчиво осматривать камеру. Она была маленькой, буквально шагов восемь на десять или двенадцать в размерах. Возле крепкой и обшитой постаревшей бронзой с большими выступающими четырехугольными клепками входной двери был расположен маленький, сколоченный из толстых и почерневших от времени, грязи и крови пленников стол с придвинутым к нему табуретом на низких и толстенных ножках. Несколько больших железных колец, намертво вбитых в камни стены были покрыты толи пятнами ржавчины, толи следами высохшей крови, покрывшей их буро-коричневыми пятнами.
– Веселое место… – вздохнул Филипп. Он почему-то вспомнил свои видения, улыбнулся и, дотронувшись до раны, рассекавшей его лицо ото лба к подбородку, скривился. – Теперь меня даже мама не узнала бы… – эта мысль, оброненная им вслух, сама удивила его. – Только мне уже это ни к чему…
Он закрыл глаза и попытался заснуть, надеясь, что, может быть, сон немного возвратит ему силы и успокоит мысли, мечущиеся в голове.
Он явственно вспомнил призрак Робера, сказавшему ему что-то непонятное по кого-то, кто скоро станет матерью. Внезапно Филипп вскрикнул, догадавшись…
– Изабелла… – его глаза округлились. – Неужели? – Он улыбнулся, в его томящейся душе потеплело, сердце радостно забилось. – Я стану отцом… – Филипп тихо засмеялся. Со стороны могло показаться, что пленник сошел с ума, но это был не смех больного человека, который лишился рассудка от страха перед смертью или от самого нахождения в застенке, это был смех человека, радовавшегося чему-то очень хорошему, глубоко личному и сокровенному.
Только одно омрачало сердце рыцаря. Радость отцовства, сейчас, когда его жизнь уже была предрешена и висела на волоске от смерти, если и радовала душу, то с привкусом горечи. Он уже никогда не увидит своего растущего ребенка, не сможет обнять его и, подкинув вверх, услышать его звонкий и переливчатый смех, не увидит его первые шаги.
– Господи, – ужаснулся он. – Я даже не могу дать ему свое настоящее имя… – рыцарь вдруг вспомнил, что еще не знает, кто именно у него родится: мальчик или девочка. Тепло лишь добавляли мысли, что кто бы ни родился, он сохранит его кровь и, возможно, какие-то черты его внешности. – Зато Робер будет рад… – он поднял вверх голову и посмотрел на черный потолок камеры, словно пытаясь пронзить его и, увидев голубые небеса, донести эту радостную мысль до своего погибшего друга. – Робер, брат мой…
Филипп снова закрыл глаза и задремал. На его устах и лице, изуродованном страшной, но к счастью, неглубокой раной, замерла блаженная и умиротворенная улыбка…
Смазанная дверь камеры тихо раскрылась и, осветив полумрак помещения переливчатым и трепещущим светом факелов, впустила внутрь тени трех муфтиев, которых сопровождал здоровенный и по пояс голый негр, вооруженный коротким ятаганом, засунутым за широкий пояс, обмотанный вокруг его не менее широченных шальвар, скрепленных внизу бронзовыми кольцами-застежками.
Муфтии тихо подошли к рыцарю и, всмотревшись в его спящее лицо с застывшей на нем блаженной и умиротворяющей улыбкой, о чем-то в полголоса зашептались.
Филипп открыл глаза и резко дернулся. Нет, он не испугался, просто для него было неожиданным такое тихое появление людей, заполнивших его маленькую камеру.
Мусульмане о чем-то тихо разговаривали, то и дело, бросая удивленные и испытующие взгляды на рыцаря, потом, один из них – маленький и благообразный старик с белоснежной бородой и гладко выбритым черепом приблизился к нему и, старательно подбирая франкские слова, сказал:
– Ты и есть тот, кто назвал себя сыном правоверного Билала-бен-Якуба? – его маленькие глаза были совершенно безучастными к мукам и ранам рыцаря, они выражали лишь твердое желание любой ценой установить истину.
Филипп молча взял кувшин с водой и не спеша отпил несколько глотков, поставил его на пол и, вскинув взгляд на муфтия, тихо, но с каменной уверенностью в голосе ответил:
– Кто ты такой и по какому праву обращаешься ко мне без надлежащего уважения?
Муфтий растерялся, но быстро взял себя в руки, поклонился, правда, едва заметно, после чего произнес:
– Если вы сможете подтвердить свои права, якобы врученные вам вашим родителем, глубокочтимым и сохраняемым в наших сердцах, эмиром Билалом-бен-Якубом, мы с глубочайшим почтением засвидетельствуем перед Аллахом и зачтем на Коране, что признаем ваши права, как единственного и законного наследника, эмира и повелителя тайфы Таррагона…
Рыцарь задумался, испытующе посмотрел на них, сомневаясь в искренности их слов, но глаза старика, излучавшие чистоту и искренность его помыслов, заставили его открыться. Он чуть ойкнул, поднимая свою вывихнутую в локте руку, засунул ее в вырез своей рубахи, перепачканной кровью, грязью и травяными следами, и, вытащив маленький кожаный мешочек, резким движением сорвал с шеи шнурок, державший его, и протянул его муфтию.
– Смотрите, вот все, что мне передал… – он замялся, – отец…
Муфтий дрожащими от возраста и волнения руками развязал тесьму мешочка и вытащил из него небольшой амулет, похожий на коготь какого-то существа, украшенного золотой чеканкой и маленькими драгоценными камнями.
Вздох удивления, испуга и, одновременно, облегчения наполнили камеру.
Филипп поднял голову и, дождавшись, когда эмоции, захлестнувшие немногословных и сдержанных на вид старичков, утихнут, произнес:
– Я чем-то удивил или испугал вас?..
Старик муфтий низко поклонился ему и спросил:
– Не помните ли вы каких-либо особенностей человека, вручившего вам этот… – он прикоснулся губами к амулету, – бесценный символ власти над Таррагоном?
Филипп задумался на мгновение, его мозг лихорадочно отмотал несколько лет назад и, остановившись на времени, когда он обучался в замке Монкруа, выхватил из памяти образ Билала.
– Родинка, похожа на звезду… – произнес он, прикоснулся к шее и прибавил, – вот здесь…
Муфтии заголосили, оживленно обсуждая его слова на непонятном рыцарю языке. Филипп почти не мигая смотрел на них, ожидая ответа.
Наконец, старик, общавшийся с ним на франкском, низко поклонился и, протянув ему амулет, ответил:
– Храните его, повелитель… – он еще что-то прибавил на своем языке, адресуя слова остальным членам импровизированной следственной комиссии, после чего все они еще раз, но уже подобострастнее, поклонились ему и стали выходить из комнаты.
Муфтий указал на рыцаря пальцем и, заставив негра-гиганта пригнуть голову к нему, прошептал ему на ухо несколько слов. Негр испуганно, словно увидел мифического дракона, посмотрел на Филиппа, часто закивал головой старику и, свистнув, вызвал в камеру несколько таких же как и он сам полуголых воинов, вооруженных щитами и короткими ятаганами, отдал им какие-то приказы и, указав на раненого рыцаря, сделал очень важное и серьезное лицо, чем немало позабавил Филиппа.
– А я, признаться, подумал, что меня сейчас прирежут, как барана… – улыбаясь, тихо прошептал он сам себе вслух…
Негр подошел к нему и, упав перед ним на колени, произнес, не отрывая головы от грязного пола камеры:
– Мы будем защищать тебя, эмир…
Он встал и, заняв позицию возле рыцаря, жестами и короткими свистками расставил воинов на лестнице и возле входа в каземат.
– Вот это поворот… – Филипп покачал головой, с трудом приходя в себя после услышанного им и увиденного в камере. – Да. Я уж думал, что, все, а тут…
Насир-бен-Мансур был разбужен тревожным набатом, прозвучавшим, словно удары колокола судьбы и отозвавшимся в его голове и сердце тысячекратным эхом. Наскоро одевшись, он выскочил на лестницу дворца и, едва не потеряв с ноги один из туфель с открытым задником и загнутым вверх носом, помчался по ступеням, перепрыгивая и спотыкаясь. Он буквально влетел на смотровую площадку дворца, расположенного в центре цитадели города и увидел большую армию христиан, подходившую к городским стенам с юга и юго-запада.
– О, Аллах… – произнес он и потер глаза, надеясь, что это было лишь наваждение.
Но наваждение не исчезло. Его зоркий взгляд уже различал верховых рыцарей, сновавших на расстоянии арбалетного выстрела, нестройные, но многочисленные орды пехотинцев, среди которых виднелись четкие ряды регулярной пехоты, вооруженной копьями и гвизармами, отряды стрелков и несметные толпы крестьян и ополченцев, вооруженных, чем попало: комами, цепами для молотьбы и просто заостренными кольями.
Насир повернул голову и приказал командиру своей личной гвардии – кривоногому и широкоплечему, но толстобрюхому крепышу неопределенного возраста, все лицо которого украшали многочисленные сабельные шрамы.
– Ибрахим! – тот поклонился эмиру. – Ступай к коменданту гарнизона и прикажи, пусть конница готовится к выходу и по моей команде атакует неверных! Всю пехоту, стрелков и горожан на стены!..
Начальник гвардии побледнел и, отведя глаза, ответил:
– Повелитель, боюсь, как бы город не восстал…
– Что?! – закричал Насир, хватая за грудки Ибрахима. – Ты с ума сошел?!..
– Муфтии и духовенство мечетей только что объявили, что признали неверного истинным, единственным и законным наследником пропавшего Билала… – залепетал он, хлопая в растерянности глазами. – Если слух об этом распространится…
– Заткнись, собачий сын, и делай, что я тебе велел! – Насир отшвырнул его. – Пшел прочь! Когда враг у порога армия не слышит вопли муэдзинов, а настраивает слух на звон булата! – Ибрахим попятился спиной к лестнице, но эмир остановил его. – Постой-ка! Сразу после этого спустись в каземат и принеси мне голову этого ублюдка, возомнившего себя правителем Таррагона! Надеюсь, с этим у тебя не будут проблем?..
Ибрахим посерел, часто-часто заморгал ресницами. На его абсолютно лысом и покрытом складками жира лице это выглядело, если не смешно, то весьма неожиданно и трогательно.
– Боюсь, что…
– Что?! – Насир аж затрясся от злости.
– Повелитель, пленник в крепости, а не в застенке цитадели… – Ибрахим отступил еще несколько шагов назад. – Он был ранен и изможден… – Насир подошел к нему и замахнулся кулаком.
Начальник гвардии вжал голову в свои широкие плечи и залепетал. Его неуклюжий, нелепый и испуганный вид заставил Насира засмеяться и, разжав кулак, он опустил руку, наслаждаясь властью и испугом человека, зависящего от него.
– Иди и убей его… – Насир повернулся к нему спиной.
Ибрахим, который, хотя и был его правой рукой и начальником личной гвардии, так устал и измучился от постоянных унижений, насмешек, издевок и откровенных измывательств, что сейчас, когда весь мир, построенный и выстроенный вокруг себя Насиром, рушился и летел в тартарары, решил, наконец, покончить с ним и, заодно, хоть как-то обезопасить и оправдать себя перед новым эмиром, духовенством и народом Таррагона.
Он резким движением выхватил свой кривой ятаган с расширяющимся лезвием и, резко взмахнув рукой, срубил голову мучителю.
Насир даже не успел понять, что с ним произошло. Его голова, кувыркаясь в воздухе, с мягким шлепком ударилась о плиты смотровой площадки и, покатившись, замерла возле резного балкона, откуда простирался изумительный вид на город и окрестности Таррагона.
Немигающие глаза и стекленеющие зрачки некогда того, кто держал в страхе и подчинении тайфу Таррагона и её подданных с равнодушием смотрел на прекрасную картину весеннего рассвета, озарявшего городские стены, купола и башни минаретов своим непостижимым и волшебным фиолетово-розовым сиянием.
Молодое солнце, показав из-за моря свою золотую голову, словно требовательный и избалованный карапуз забирало права у ночи, отгоняя ее к западу и заливая небосвод переливами красок.
Ибрахим подошел к отрубленной голове, поднял ее за волосы и, посмотрел в остекленевшие глаза своего бывшего повелителя, произнес:
– Нет, я лучше отнесу тебя к нему сам… – он нагнулся и снял в отрубленной шеи массивное золотое ожерелье, служившее символом власти над тайфой и некогда принадлежавшее Билалу-бен-Якубу. Теперь оно по праву должно вернуться к его наследнику, признанному духовенством эмирата. И вручить его должен будет ни кто иной, а именно он, Ибрахим…
Он засмеялся, громко и зловеще, потом, снова посмотрел в мертвые глаза Насира, которые безучастно глядели на него завораживающе-леденящим отсутствующим взглядом, нагнулся, сорвал с тела убитого им эмира верхнюю легкую шелковую залитую ярко-красной кровью накидку и, перед тем как завернуть в нее голову, тихо сказал:
– Вот так, Насир, жизнь иной раз поворачивается к нам самым неожиданным боком. Не обессудь, но мне еще очень хочется пожить на этом грешном свете. – Ибрахиму вдруг показалось, что в мертвых глазах срубленной головы мелькнула едва заметная искра злобы и ненависти. Он вздрогнул, по его затылку пробежали мурашки и слегка шевельнулись волосы, росшие на спине, тряхнул головой, отгоняя от себя наваждение. – Э-э-э, братец, мы так не договаривались! Не надо сверкать глазками… – тем не менее, все еще не поборов испуг и зародившиеся в самом сердце какие-то смутные, но явно неприятные, предчувствия, он торопливо обмотал голову эмира накидкой, скрутил ее в узел и, перекинув через плечо, шагнул к лестнице.
По пути его взгляд упал на свой кривой ятаган, залитый кровью. Ибрахим – аккуратист и педант по сути недовольно сморщил лоб, развернулся, наклонился над телом и вытер лезвие об его одежды, после чего, бодрясь и выказывая всему миру, но, прежде всего самому себе, что он беспечен и никакие тревоги не беспокоят могучего начальника гвардии, стал спускаться по лестнице, демонстративно насвистывая себе под нос мотив какой-то мелодии…
– Повелитель, очнитесь… – негр дотронулся до плеча Филиппа. Тот открыл глаза и посмотрел на здоровенного детину. – Что-то суета поднялась в крепости. Будьте мужественны и готовы ко всему… – негр протянул ему длинный кривой кинжал с крепкой гардой. – В ближнем бою сгодится… – Филипп молча кивнул головой в ответ и, приняв кинжал, попытался подняться, но жуткая боль заставила его едва слышно застонать. Негр подхватил его под руки и резко поставил на ноги, убедился, что он способен самостоятельно стоять, поклонился и встал возле входа в камеру, что-то прокричал своим подчиненным, видимо, расставляя их на позиции, резко повернул голову к де Леви, с виноватым видом пожал плечами, после чего произнес. – все мы лишь игрушки в руках Аллаха, повелитель…
Крики и шум, нараставшие в крепости, усилились, к ним прибавился звон оружия, стоны и звуки боя. Филипп понимал, что в городе и крепости, судя по всему, творится что-то неладное, собрал все силы в кулак и приготовился к своему, возможно, последнему бою.
– Слава тебе, Господи… – тихо произнес он вслух. – Истинно говорю и уповаю на твою лишь благодать. Сегодня меня защищают нехристи… – он трогательно улыбнулся и посмотрел на широкие спины негров, готовившихся отдать свои жизни за него. – Велика и безгранична сила твоя…
Рамон носился вдоль позиций, как угорелый, орал до хрипоты, подгоняя медлительных, как ему казалось, пехотинцев и ополченцев. Конь его покрылся пеной – настолько седок замучил несчастное животное, бросая его от одного края войск к другому. Горд был обложен с юга и юго-запада, от побережья до гряды небольших холмов, тянувшихся от него к северо-западу.
– На холме срочно надо сделать частокол… – произнес он вслух, словно разговаривал сам с собой. – Неровен час, прости меня и охрани Господи…
– Дон Рамон! Дон Рамон! Мусульмане идут с севера! – К нему подскакал перепуганный испанский рыцарь, юное лицо которого с едва пробивающимися редкими волосками бороды и усов было бледное и растерянное. – Большая толпа! С хоругвями!..
– Э-э-эх, какой же ты еще глупый, Диего… – пожурил его Рамон. – У нехристей не бывает хоругвей. Хоругвь это, мой юный кабальеро, христианское знамя. А у них есть бунчуки, стяги, вымпелы и остальная дребедень…
– Но, дон Рамон, они подходят! – Диего дрожал от возбуждения. Видимо, это был его первый боевой опыт.
– Ну и пусть подходят… – засмеялся Рамон. Он прекрасно понимал, что даже в такую трудную и сложную минуту, когда его отрядам, возможно, грозит окружение, командир всегда должен, нет, просто обязан сохранять хладнокровие, демонстрировать уверенность в своих силах, знаниях, умениях и возможностях, ведь именно так он сможет успокоить солдат, вселяя в них твердость духа и уверенность в победе. – Я, пожалуй, посмотрю на них с холма…
Рамон поддал шпорами и буквально стрелой влетел на вершину большого холма, откуда открывался прекрасный вид на окрестности города и четко просматривались все дороги, идущие к нему с севера, северо-запада и южного направления. Он приподнялся на стременах и, приложив ладонь ко лбу возле бровей, всмотрелся в приближающиеся к городу отряды мусульман. Пыль, поднятая копытами коней и множеством ног пехотинцев, затрудняла ему возможность четко разглядеть значки и бунчуки, реявшие на копьях всадников. Сердце Рамона ёкнуло и замерло, а взгляд напрягся, доставляя боль глазам.
– Слава Богу… – он выдохнул и с облегчением опустился в седло. – Это Исмаил и его люди. Молодец, разбойник, не подвел-таки!.. – засмеялся он, резко развернул коня и, покрутившись на месте, стал спускаться с холма, устремляясь навстречу подходившим отрядам союзника…
Город был объят неразберихой, суматохой и какой-то растерянностью, витавшей в воздухе и наполнявшей сердца всех, кто находился в его стенах. На улицах то и дело вспыхивали небольшие разрозненные стычки между частями, сохранявшими верность своему убитому эмиру – они еще не знали о том, что Насир валяется на вершине смотровой площадки дворца без головы, и толпами горожан, торговцев, мозарабов и, что удивительно, даже евреев, старавшихся сохранять нейтралитет к любой власти. Среди них мелькали небольшие группки солдат и всадников, поверивших муфтиям и вставших на сторону законного властителя, пусть и иноверца, но предъявившего символ власти, перешедшей к нему от пропавшего на чужбине эмира Билала.
Мансур-бен-Джамаль и еще несколько командиров пытались подавить этот стихийный и, как им казалось в начале, разрозненный мятеж, бросая кавалеристов и регулярную пехоту на горожан и, прежде всего, на крепостную тюрьму старого города, где находился Филипп. Им даже удалось пробить ворота и завязать бои во внутреннем дворе тюрьмы, когда их части были окружены громадной толпой горожан и ополченцев, призванных с вершин минаретов муэдзинами для защиты наследника. Получился слоеный пирог, где защитники Филиппа были окружены сторонниками Насира, а их, в свою очередь, блокировали в крепости и тюрьме восставшие горожане, пытавшиеся войти в ворота через разрушенный и горящий мост, соединявший тюрьму и старый город…
– Вперед, во имя Аллаха и нашего эмира Насира! – Мансур, конь которого бесновался под седоком, мучившим его ударами шпор в бока, нетерпеливо бил копытами, высекая искры из камней брусчатки и поднимая облако пыли, кричал, не жалея голоса, и подгонял своих воинов, замешкавшихся возле входных дверей в башни внутреннего двора. – Принесем голову самозванца нашему великому и милосердному повелителю! Их мало! Давите!..
Через два с небольшим часа, объединив отряды – это не создало слишком больших проблем, хотя между христианами и мусульманами все еще проскакивали косые взгляды недоверия, сомнений и откровенной неприязни, Рамон и Исмаил-бен-Рания решились начинать штурм городских ворот. Уже тащили бревна и срубленные в соседней роще стволы деревьев, пехотинцы и стрелки заканчивали сбивать из горбыля и досок щиты и заслоны против стрел защитников, когда за стенами города раздались громкие и призывные звуки труб и, перешагнув через укрепления, до слуха осаждавших докатились радостные крики и приветствия.
– Что это? – Рамон удивленно посмотрел на Исмаила. – Неужели пришли подкрепления, или?.. – он не договорил, боясь произнести страшные слова, касающиеся участи своего командира.
Исмаил нахмурился, его руки крепко сжали поводья коня, он резко повернул голову и ответил:
– На все воля Всевышнего… – желваки заиграли на его скулах, он поддал шпорами своего арабского скакуна и, спускаясь с холма к городским воротам, крикнул, адресуя свои слова Рамону. – Клянусь Меккой и Мединой, Рамон, что они горько пожалеют о своей глупости!..
Рамон грустно скривился и посмотрел вслед уносившемуся Исмаилу, который, осадив коня возле духовенства и христианских священников, что-то громко и настойчиво кричал им, указывая рукой на ворота и стены Таррагона. Наконец, в сопровождении епископа и мусульманских муфтиев он подъехал к мосту, переброшенному через ров и соединявшему ворота города, выхватил свою боевую трубу и, поднеся к губам, зычно протрубил несколько раз, извещая гарнизон о своем прибытии. Можно было не сомневаться, что звуки его трубы были преотлично знакомы коменданту города.
