Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"

Автор книги: Виктор Бушмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 198 страниц)

– Будет исполнено… – ответил Филипп, он встал и, до сих пор не придя в себя, поклонился министру.

– Ступайте, мессир де Леви и де Сент-Ном, храни вас Господь… – Сугерий встал, перекрестил его и протянул руку.

– Вовеки веков… – ответил Филипп и прикоснулся губами к ледяной руке советника.

Он быстро сбежал по лестнице и вышел в тесноватый двор цитадели, где его с нетерпением ожидал Оливье, который ходил кругами вокруг лошади, чтобы хоть как-то скрыть нетерпение. Передав в двух словах разговор с могущественным министром, Филипп поверг оруженосца в ступор, хотя и промолчал о задании подружиться с Гильомом. Слуге, пусть и благородного происхождения, незачем знать всё, что знает его сюзерен.

Оливье быстро вскочил на коня и покинул замок, бросившись исполнять приказ Филиппа. Он вернулся только через час, доложив о четком исполнении его воли: отряд молча развернулся и, оставив по три запасных лошади со всем необходимым запасом и вооружением, убыл домой.

Наступило новое, совершенно незнакомое. Рыцарь, оруженосец и конюший были переданы одному пожилому и немногословному рыцарю, который так резво взялся за их переобучение, что к концу первого дня тренировок у них заболело все, что только могло болеть. Каждая мышца ныла приятной болью, вызывая мурашки на всем теле, от каждого движения.

Филипп понял, что, в сущности, он мало, что знал о настоящем военном деле, а воинское искусство, особенно, во всем, что касалось владения оружием, просто поразило его, пристыдив за самоуверенное заявление, которое он бросил советнику при их встрече.

Он, словно маленький юнец, заново постигал трудную, но увлекательную науку владения своим телом и оружием, карабкался по штурмовым лестницам в полном вооружении, поднимался по ним с обратной стороны, прибегая только к помощи рук, в полном вооружении учился преодолевать рвы, но, искусство наездничества и вольтижировки, которому его обучал один пленный испанский мавр, захватило его полностью, забрало всего целиком, не оставив ни секунды на безделье.

Мавр, его звали Билал, был назван так в честь первого негра, обращенного пророком Мухаммедом в ислам. Его выкупили у испанских торговцев и отвезли во Францию, где Билала никто не мучил, не пытался навязывать переход в другую веру, но, наоборот, открыли в нем талант преподавателя верховой езды, к чему арабы были более склонны.

Билал уже сносно говорил по-французски, Филипп с интересом слушал его наставления, тренировался и, в конце концов, уговорил араба научить его трудному языку, на котором Билал говорил во время своих молитв. Мавр, поначалу, скептически отнесся к просьбе франка, посчитав ее очередной причудой иноземцев и иноверцев. Но, столкнувшись с искренним желанием, уступил, став еще и учителем арабской словесности.

Сугерий, узнав об этом, обрадовался и похвалил Филиппа, но, попросил, по возможности, быть сдержаннее и учиться скрытности чувств. Рыцарь понял намеки министра и старался, не тратя времени даром, заняться многим, пытаясь обогатить свои знания и принести пользу своему воспитанию.

Обещанный Сугерием визит отца, почему-то откладывался. Видимо, у его отца были еще какие-то нерешенные вопросы, не позволявшие прибыть в Париж и Монкруа. Лишь позднее Филипп узнал, что его отец, епископ Шартра, сразу же после представления государю убыл обратно, чтобы содействовать началу переговоров о мире.

Прошли две недели…

ГЛАВА VII.    Встреча с принцем Филиппом, королем Людовиком и молодым Гильомом.

Замок Монкруа. 5 февраля 1027 года.

Прошел месяц. Филипп и его спутники выдержали трудный выпускной экзамен, вызвав одобрительные возгласы у рыцарей-наставников и, что самое интересное, даже молчаливый и хмурый Сугерий смог выдавить из себя улыбку и произнести несколько слов похвалы. А, и это боле всех обрадовало Филиппа, мусульманин Билал, от которого за все годы пребывания в замке не слышали и десятка слов, снял со своей груди ладанку и, поцеловав ее, протянул рыцарю, произнеся:

– Храни тебя Аллах. Ты, хотя и неверный, но чистый сердцем… – он опустил голову и глубоко вздохнул, сдерживая переживания. – Я мало видел доброты, но ценю чистоту помыслов. У тебя сердце из золота. Не марай его грязью…

Филипп хотел, было, обнять Билала, но тот резко развернулся и ушел в конюшню, оставив рыцаря наедине с самим собой.

– Поздравляю, Филипп. – Он вздрогнул, услышав за своей спиной голос всесильного министра. – Билал еще ни с кем не был так открыт, как с тобой…

– Он добрый человек, монсеньор… – ответил рыцарь.

– Этого, как ты выражаешься, доброго человека, по рассказам, во время битвы окружили тридцать испанских воинов и взяли в плен, оставив на поле больше двадцати товарищей…

– Это было война…

– Все равно, спасибо, что растеплил душу Билала. Теперь, я думаю, ему не будет так одиноко…

– Не понял вас, монсеньор?

– А тут и понимать нечего. – Грустно усмехнулся Сугерий. – Эту ладанку он должен был вручить своему сыну и наследнику… – он перехватил испуганный и ошеломленный взгляд Филиппа, брошенный в сторону ушедшего мусульманина. – Ты ведь не знал об этом. Билал у себя на родине считается очень знатным и ведет свой род… – министр замялся. – В общем, он очень знатен и на наш манер приравнивается к герцогам…

– Я верну ладанку Билалу. – решительно заявил Филипп, намереваясь пойти за мусульманином в конюшню.

Сугерий решительно взял его за руку, остановил и произнес:

– Он не примет ее обратно. Своим необдуманным поступком ты лишь огорчишь и разочаруешь старика. Зато теперь у него снова забрезжил луч счастья. Теперь у него есть сын, пусть и приемный, но сын…

– Простите за несдержанность, монсеньор. – Рыцарь склонил голову, чувствуя свою ошибку.

– Бог простит, мессир Филипп. Кстати, вам уже пора уезжать. Скоро в Париже состоится большой турнир, посвященный началу Великого Поста. Соберутся многие знатные рыцари, в том числе и мессир Гильом. Поезжайте-ка туда, время поджимает…

Рыцарь молча поклонился, развернулся и, подав знак своим слугам, направился в казармы. Оливье весело щебетал, находясь под впечатлением от только что сданного экзамена, на котором он был удостоен нескольких похвал, правда скупых, за бой на копьях и стрельбу из арбалета и саксонского лука.

Жан, конюший Филиппа де Леви, наоборот, был мрачен и немногословен. Он, как ему показалось, провалил экзамен, недостаточно четко выполнив ряд упражнений, прежде всего, тех, что касались вольтижировки и работе с короткими боевыми ножами. Филипп, прекрасно понимая, что его конюший просто «загоняет» себя сам, переживая кажущуюся неудачу, как мог утешил спутника, но Жан, все равно оставался при своем мнении и, в конце концов, решился сделать заявление:

– Хозяин! – Виноватым голосом и с побитым, как у собаки, видом произнес, наконец, он. – Я не заслуживаю ваших похвал, и мне кажется, что меня надо отослать обратно в замок, а оттуда взять Пьера или Андре. Они, все-таки, имеют кое-какой боевой опыт, а я… – он в сердцах взмахнул рукой.

– Брось эти глупости. Ты, Жан, прекрасно справился со всеми заданиями и, как мне по секрету сказал один из наставников, – Филипп решил соврать, чтобы «подсластить пилюлю». – Так вот, мне было сказано, что тебя вполне можно, при случае, произвести в рыцари!..

– Да вы что?! – Жан вытаращил глаза от удивления. – Меня?! В рыцари?! Бог мой!..

Филипп похлопал его по плечу и добавил:

– Бог даст и выпадет случай… – он посмотрел на удивленного конюшего и добавил. – А случай, поверь, выпадет! Моему же отцу он выпал…

– Так, мессир, тот случай был особый! Мессир,… – он поправил себя, – монсеньор Годфруа, ваш батюшка, долгие ему лета, спас жизнь короля, грудью встав на пути убийц!..

– Не переживай, Жан. – В сердце у Филиппа промелькнула холодная тень какого-то неотвратимого и мрачного предчувствия. – Боюсь, что и у нас скоро еще и не такое будет…

– Это вы о чем? – Вступил в разговор вечно болтливый весельчак Оливье. – Мне тоже интересно!

– Так, о жизни. – Оборвал его Жан, сверкнув глазами, – шел бы ты лучше, да складывал вещи хозяина…

Оливье раскрыл, было, рот, чтобы ответить чем-то грубым конюшему, но Филипп положил ему руку на плечо и сказал:

– Это верно. Ступай-ка ты, Оливье…

– Вот, так всегда… – обиженно пробормотал оруженосец, развернулся и побрел в комнату собирать вещи рыцаря.

– Спасибо за доброе слово, хозяин. – Жан поклонился рыцарю. – Мне, пожалуй, тоже надо идти к нашим лошадкам. Дорога-то, видать, не близкая будет…

– Наоборот, Жан. – Филипп обнял его и, понизив голос, сказал. – Мы едем в Париж. На турнир. – Жан удивился, но он закрыл ему рот рукой и добавил. – Только, чур, Оливье ни слова! Пусть приятно удивится, доехав до Парижа. Он ведь так мечтал побывать в нем, а уж о турнире я вообще молчу. Спит и видит…

– Как скажете, хозяин… – Жан равнодушно пожал плечами. – Ваше слово – закон. Ну, я пойду, пожалуй?

– Ступай…

Париж. Пять дней спустя.

Когда наша троица прибыла в Париж, он был похож на встревоженный и переполненный улей. Свободного места найти было практически невозможно: все гостиницы, постоялые дворы и частные дома были заполнены рыцарством, чьи пестрые и разноцветные флаги трепетали рядами вдоль всех основных улиц города.

Они проехали заставу моста Пти-Шатле, располагавшуюся на левом берегу Сены перед Малым мостом и въехали на остров Сите, где и располагались все основные здания, дворцы и строения древнего Парижа. Свиток с печатью Сугерия действовал безотказно – коменданты застав, обильно расположенных на всем протяжении южной или Орлеанской дороги, почтительно кланялись, едва увидев оттиск печати всесильного сановника.

Вот и сегодня, комендант крепости и заставы Пти-Шатле, невысокий и крепкого сложения убеленный сединами рыцарь, лицо которого пересекал уродливый шрам, полученный, по все видимости, в одной из схваток за короля, учтиво поклонился и произнес сухую и дежурную фразу приветствия, произнесенную им, наверняка, не один раз за сегодняшнее утро. Филипп также холодно и учтиво поклонился и, не слезая с коня, решил проследовать дальше, когда комендант подслеповато прищурился и, узнав герб рыцаря, нарисованный на щите, схватил Филиппа за рукав кольчуги:

– Бог ты мой! – Вскричал рыцарь. – Я снова вижу герб рода де Леви! Матерь Божья! Вы, как я догадался, приходитесь сыном и наследником мессиру Годфруа. – Он запнулся, поправил себя. – Я хотел сказать – монсеньора епископа…

– Вы не ошиблись, я его старший сын Филипп. – Он потянул рукав кольчуги, намереваясь высвободиться из цепкой хватки рыцаря, но что-то, промелькнувшее во взгляде коменданта, заставило его остановиться и спросить. – Не имею чести знать ваше имя, мессир…

– Бог мой, простите меня! – Обрадовано затараторил старый воин. – Я Пьер де Грикёр, имел счастье служить с вашим родителем и сражаться при Бремюле… – при произнесении последнего слова его голос поник.

– Что случилось, мессир де Грикёр? – Филипп забеспокоился, видя такую реакцию у воина.

– Ничего страшного, мессир де Леви. Я был в том самом отряде мессира де Шомона, и каждый день молю Господа даровать долгих лет жизни вашему родителю, спасшему меня и еще немногих воинов из цепких лап англичан во время битвы. Эх, жаль, что таких вот людей, каков был ваш отец, теперь днем с огнем не сыскать…

– Благодарю вас, мессир, за теплые слова, сказанные в адрес моего отца. Не подскажете ли мне…

Пьер де Грикёр не дал ему договорить, перебив на полуслове:

– Могу даже угадать, мессир Филипп! Вы прибыли на турнир и теперь озабочены вопросом, где бы разместиться самому и притулить своих слуг с лошадьми и имуществом?

– Вы угадали, мессир. – Вздохнул в ответ Филипп, – даже ума не приложу…

– И не надо! – Засмеялся Пьер. – Сразу же за мостом, как только вы въедете за крепостные ворота, вы увидите небольшой, но уютный домик, сложенный из красного камня. Так вот, мессир, это мой дом и я милостиво прошу у вас стать моим гостем. Кстати, у меня есть небольшая конюшня, где вашим лошадкам хватит места и овса…

– Бог ты мой! – Поразился Филипп де Леви. – Я просто не имею права отказать такому благородному и доброму рыцарю! Я согласен, мессир Пьер.

– Ну и, слава Богу. – С облегчением выдохнул комендант. – Вот, примите… – он протянул рыцарю свою перчатку, украшенную незатейливым гербом его владельца: лазорево-красная шахматная клетка. – Покажите это моему привратнику Иву. Дальше, он сам все сделает…

Филипп поклонился, принял перчатку и махнул рукой слугам, приказывая следовать за собой.

«Это, видать, судьба… – подумал про себя он. – Интересно, что она еще мне уготовила?».

Иноходец медленно ступал копытами по булыжникам мостовой, внося рыцаря в Париж. Оливье восторженно вертел головой, цокал языком и трещал без остановки, вызывая приступы молчаливого раздражения у Жана, предпочитавшего молча разглядывать столицу королевства.

Они без особого труда нашли дом коменданта Пти-Шатле. Он был небольшой, но уютный. Задний дворик буквально утопал в зелени, а пока, на период зимы, выглядел одиноко и пусто. Компактная и удобная конюшня без особого труда вместила внушительный эскорт лошадей Филиппа. Жан разместился в небольшой комнатке флигеля, вплотную примыкавшего к конюшне, а Оливье, к его несказанному удивлению и некоторой обиде, был вынужден спать прямо на полу возле дверей комнаты Филиппа, располагавшейся под самой крышей. Но это, все-таки, куда лучше, чем скитаться по незнакомому городу в поисках жилья, которого найти, судя по всему, было невозможно.

На следующий день Филипп и Оливье, который нес щит, шлем и пеннон рыцаря, в сопровождении молчаливого и вечно хмурого воина Жака, служившего посыльным у коменданта крепости, направились во дворец, дабы представиться королю и успеть выставить атрибуты участника, которые с таким пиететом нес оруженосец. Решив не брать лошадей, они с большим трудом пробились сквозь суматоху и толчею узких и грязных улочек Сите и, наконец, добрались до королевского дворца.

Честно говоря, назвать дворцом это приземистое и неуклюжее строение просто язык не поворачивался: камни, из которых был сложен дворец, были грязно-серо-бурого цвета, что в сочетании с высохшими ветвями плюща, хмеля и дикого винограда, вившегося по стенам, делали его совершенно неприглядным. Оливье был разочарован, но Филипп, чтобы как-то успокоить его, рассказал всю историю этого здания, заложенного еще самим Хлодвигом. После знаменитого сожжения Парижа, устроенного частями графа де Мёлана, Людовик взялся за коренную перестройку острова, предпочитая сначала укрепить и перестроить его крепости, а уж потом, когда руки дойдут, заняться дворцом. Двор и курия перебрались в правое, относительно новое, крыло здания, построенное Робером Благочестивым и практически непострадавшее, если не считать небольшого косметического ремонта кровли.

Возле дворца было такое множество народа, что, если бы не помощь коменданта в лице его воина, де Леви с оруженосцем проторчали возле ворот целые сутки. Они быстро проскочили внешние посты, поднялись по шатким каменным ступеням и вошли во дворец.

Воин, сопровождавший мессира Филиппа и Оливье, пошептался с одним из караульных сержантов, тот едва заметно улыбнулся и, кивнув ему, побежал за начальником охраны. Спустя несколько минут, показавшихся Филиппу вечностью, на крыльце дворца появился начальник охраны – немолодой, но еще достаточно крепкий телом рыцарь в кольчуге, видневшейся под ярко-голубым сюркотом и полном вооружении, но без шлема. Крупные черты лица, изборожденные глубокими складками возле рта, в сочетании с несколькими рубцами от шрамов, и волосами «перец с солью» придавали рыцарю бравый и решительный вид. Живой взгляд голубых глаз скользнул по Филиппу и, задержавшись на щите с гербом, заметно потеплел. Он улыбнулся широкой белозубой улыбкой и, сбежав несколько ступеней, обнял Филиппа:

– Бог ты мой! Как же вы выросли, как возмужали! – Он тряс удивленного де Леви, сдавливая своими медвежьими объятьями. – Меня зовут Пьер де Монтонкур! Я старинный товарищ вашего отца! Он, наверное, рассказывал обо мне? Эх! – Он отодвинул Филиппа от себя и снова стал рассматривать его, цокая языком и качая головой. – Надо же! Как же вы, право, похожи на свою матушку, благородную Луизу де Лузиньян! Я ведь был в числе приглашенных гостей на свадьбе! Правда, потом, дела службы надолго лишили меня возможности видеть вашего батюшку и бывать у вас в гостях! – Он покосился на Оливье, который продолжал держать щит и ланс с пенноном, улыбнулся и сказал. – Так! Не смею больше задерживать! Пойдемте, мессир Филипп, я лично сопровожу вас до большой залы дворца и укажу наиболее престижное место для выставления щита и атрибутов участника турнира. Вы ведь, как я понял, собираетесь участвовать?..

– Да, мессир де Монтонкур. – Смущенно ответил Филипп. – Решил-таки попробовать себя…

– Бог мой! Это же прекрасно! Пора, наконец, снова утереть нос многим зарвавшимся сеньорам, изволившим позабыть грозный герб вашего батюшки! Пошли за мной. – Пьер жестом подозвал караульного. – Жан, остаешься за меня. Если что – я в большой зале…

– Понял, ваша милость. – Жан поклонился командиру, отошел от него и снова встал возле входных дверей дворца, придав своему лицу каменное и безучастное выражение.

Пьер де Монтонкур, без умолка говоривший и вспоминавший былые годы, проводил Филиппа в большой зал, где собственноручно расставил шлем, щит и ланс с пенноном, поставив его между атрибутами герцога Бургундии и графа де Невера. Он полюбовался своей работой, довольно крякнул и, покосившись на герольда, стоявшего возле стола с удивленным и несколько ошарашенным видом, сказал:

– Если кто-нибудь будет ворчать, что, мол, откуда здесь затесался этот герб… – Пьер так посмотрел на герольда, что тот вжал голову в плечи и закивал головой, соглашаясь со всем, лишь бы не гневить могущественного начальника личной охраны короля. – Так что я повторяю для «особо бестолковых»: это щит сеньора де Леви, сына старинного товарища короля и… – он снова улыбнулся, – моего самого большого друга…

– П-п-понял, ваша милость… – залепетал герольд, пятясь от места, где стояли рыцари.

– Свободен… – Пьер вяло отмахнулся от него и переключил свою неуемную энергию на Филиппа. – Будешь жить у меня. Никаких отказов не приемлю! Обижусь…

Филипп смутился и растерялся:

– Мессир де Монтонкур, видите ли, я уже разместился в доме у коменданта Пти-Шатле, мессира…

– Я так и знал! – Пьер расстроился и хлопнул себя по ляжке. – Я так и знал, что этот старый прохвост де Грикёр, и тут, умудрился обойти меня…

– Клянусь вам, мессир, что в следующий приезд в Париж я обязательно стану вашим гостем. – Успокаивающе произнес де Леви.

– Спасибо, Филипп. Надеюсь, я могу вас так называть, без этих всяких аристократических причуд?.. – Пьер в упор посмотрел на него своим пронизывающим взглядом.

Филипп улыбнулся и, не отводя своих глаз от собеседника, ответил:

– Для меня, мессир, это будет честью…

– Вот и прекрасно, – подвел итог де Монтонкур. – Пойдем-ка, Филипп, я проведу тебя к его величеству. Он, наверняка, будет рад увидеть продолжателя рода своего друга… – он немного загрустил. – Твой отец очень расстроил короля своим решением принять постриг и покинуть свет. Ну, да ладно! – Он снова улыбнулся, – Ведь, как говорится, все делается только к лучшему. Не так ли, Филипп?..

Филипп молча кивнул, не смея возразить словам столь славного воина, и пошел за ним, приказав оруженосцу находиться возле щита и герба. Оливье сделал недовольное лицо, но молча поклонился и встал возле стола с атрибутами участников турнира. Он гордо расправил плечи и, подперев бока руками, стал бросать орлиные взгляды на соседей-оруженосцев, стоявших возле щитов и гербов своих сеньоров.

Идти оказалось недолго. Они прошли по темноватому коридору, каменные стены которого освещались мерцающим светом смолистых факелов и рассеянными сквозь слюдяные и витражные окна лучами солнца.

Пьер де Монтонкур резко остановился возле обыкновенной и неприметной двери, находившейся в самом конце длинного коридора, постучал и вошел, оставив Филиппа стоять в одиночестве. Мысль о том, что он снова увидит короля, немного беспокоила его, заставляя потеть руки, которые он принялся тщательно вытирать о парадный сюркот.

– Хватить чесаться… – голос де Монтонкура, раздавшийся у него за спиной, заставил вздрогнуть Филиппа от неожиданности. – Я, помнится, еще не так исчесался, когда покойный король Филипп в первый раз вызвал меня к себе…

Филипп молча кивнул и вошел в раскрытую дверь. Комната была небольшая, но уютно обставленная мебелью. Большая шкура медведя лежала на полу, закрывая практически весь пол комнаты. Кроме небольшого письменного стола, нескольких кресел с высокими и резными спинками, ярок пылающего камина и небольшого шкафа, заставленного книгами и свитками пергаментов, пожалуй, ничего не было. Нет, на стене висела большая грубовато намалеванная карта королевства. Пьер толкнул Филиппа в спину и тихо сказал:

– Кланяйся… – после чего вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Филипп, не успев, как следует разглядеть короля, сидевшего в полумраке, поклонился.

– Проходите, мессир Филипп… – раздался громкий с хрипотцой голос Людовика.

– Ваше величество, шевалье и ваш верный вассал Филипп де Леви и де Сент-Ном прибыл по вашему зову! – Достаточно громко, чтобы скрыть волнение, произнес рыцарь.

– Подойдите ближе…– Филипп, не поднимая головы, приблизился к королю и преклонил колено. Людовик, не вставая с кресла, протянул свою, унизанную перстнями-печатками, крупную белую ладонь для целования. Рыцарь прикоснулся губами к холодной жилистой руке Людовика. – Поднимите же голову и присаживайтесь, мессир де Леви. Позвольте мне, как следует, разглядеть вас…

Филипп поднял голову и увидел короля. Людовик сильно располнел, что, с учетом его высокого роста и достаточно развитой фигуры, делало его просто внушительным и исполинским. Только, пожалуй, слишком крупный живот и массивный второй подбородок выдавали начало какой-то скрытой внутренней болезни, хотя, сам Людовик так не считал и не прислушивался к советам лекарей, ссылаясь на фамильный склад своей фигуры. В этом была толика правды: его отец Филипп и мать Берта Голландская были достаточно крупными и к концу своей жизни страдали от ожирения. Но, несмотря на кажущуюся неуклюжесть и излишнюю массу тела, король Людовик не отказывался от конных схваток на копьях, а в пешем бою на мечах или шестоперах ему вообще не было равных. Хотя, как прикинул в уме Филипп де Леви, скорее всего многие из его подданных просто не могли себе позволить такую наглость, как победить монарха в турнирном бою.

– Разверни кресло ближе к камину и садись.

Филипп послушно развернул кресло и присел, не отрывая свой взгляд от короля. Людовик покряхтел, разминая затекшие плечи, хрипло вздохнул, прокашлялся и сказал:

– Сугерий не ошибся, говоря, что ты очень похож на свою матушку, царствие ей небесное… – Филипп молча перекрестился, но ничего не ответил, вспомнив один из уроков Сугерия, говорившего о пользе молчания. Людовик подпер свое массивное и круглое лицо кулаком, на секунду прикрыл глаза, задумавшись, после чего добавил. – Мне уже доложили обо всех твоих успехах. Так и продолжай…

– Будет исполнено, сир… – Филипп вскочил со стула и поклонился.

– Сядь и слушай, а не скачи, как заяц… – с наигранным недовольством сказал король. – Ты, тем не менее, очень похож на своего отца, мессира… – он запнулся и поправил себя, – монсеньора епископа. Такой же смелый, гордый, а, самое главное, преданный взгляд. Так и продолжай. Ты все уяснил?..

– Все, сир…

– Даже то, что тебе надлежит исхитриться и подружиться с молодым Гильомом Клитоном?..

– Воля сюзерена закон для вассала. – Вежливым тоном ответил де Леви. – Ведь ваше королевское величество не приказывает мне совершать что-либо неблаговидное, богопротивное или предосудительное…

– Хорошие слова. Прямо от сердца… – грустно ответил Людовик.

В это время в комнату, где находились король и Филипп де Леви, с шумом вбежал высокий и широкоплечий юноша – практически полная копия своего отца. Людовик немного нахмурился, но тут же подобрел, разглядев своего старшего сына.

– Батюшка, сир, – начал с ходу Филипп, – почему и с какой такой стати…

– Филу, сын мой… – улыбаясь, прервал его король. – Ты разве не заметил, что у меня гость?..

–Ой, прости, отец, то есть, сир… – принц неуклюже поклонился и покраснел до корней волос. – Мне, право, неудобно.

– Ничего, сын. – Людовик подозвал его к себе. Филипп подбежал к отцу и, склонив колено, быстро поцеловал его руку. Король представил принцу молодого гостя. – Вот, сын мой, позволь рекомендовать тебе сына одного из моих вернейших друзей. – Филипп де Леви встал. – Шевалье Филипп де Леви и де Сент-Ном, наш верный вассал…

– Очень рад знакомству. – Рассеянно ответил принц, но потом спохватился и улыбнулся, услышав имя рыцаря. – Ух, ты, надо же! Вас тоже назвали Филиппом? В честь моего деда, Божьей памятью короля Филиппа Грешника?..

– Но-но, сын, не надо так отзываться о нашем родителе, тем более называть его «грешником». Я приказал, чтобы во всех анналах королевства твоего деда и моего отца назвали и писали как Филипп Первый Французский! – Король решил поиграть роль сердитого и недовольного родителя.

– Да ладно, батюшка! – Засмеялся принц. – Ежели моего деда так прозвали, значит, он такое выделывал, о чем сейчас можно только и мечтать!

– Так! Это еще что за безобразие! – Людовик с трудом сдерживал улыбку. – Лучше возьми молодого рыцаря под свою опеку, расскажи ему обо всем, научи, введи в свой круг общения… – король пристально посмотрел на принца и де Леви. – Нечего ему сиднем сидеть возле меня, старика. Пускай лучше погуляет со своими сверстниками, приударит за молоденькими девушками…

– А можно мне, отец, ой, сир, включить мессира Филиппа в свой вымпел для участия в турнире?..

– Отличная мысль! Ну, дети мои, ступайте… – Людовик устало вздохнул и протянул руки. Принц и де Леви поклонились королю и поцеловали ладони монарха.

– Ладно, пошли… – принц дернул Филиппа за рукав. Они направились к двери, когда принц обернулся и крикнул отцу. – Отец, ой, сир! Меня сегодня к ужину не ждите!..

– А как же молебен? – Людовик нахмурил брови.

– Мы помолимся, сир, но, в другом месте… – скрывая улыбку, ответил принц Филипп и изобразил на своем лице ангельскую кротость.

– Ладно, ступайте. Можешь зайти к канцлеру Этьену де Гарланду и взять сто ливров… – грустно вздохнул Людовик. Принц Филипп обрадовано хлопнул в ладони, развернулся и направился к дверям, когда король очень тихо сказал, обращая свои слова только для ушей Филиппа де Леви. – Присмотрите за моим сыном…

Де Леви немного растерялся, он просто не ожидал подобного сыновнего поведения с королем, рисуя в своей памяти картины куртуазного общения, почерпнутые им из «Песни о Роланде» и остальных рыцарских поэм. То, что и у короля, как у самого обыкновенного человека, могли быть дети, причем, не всегда послушные и учтивые, как-то сразу не приходило на ум.

Принц закрыл дверь и, пройдя несколько шагов по коридору, обернулся и сказал:

– Филипп, я надеюсь, мне можно так называть тебя? – Он сразу же перешел на «ты».

– Как вам будет удобно, ваше высочество. – Ответил де Леви.

Принц раздосадовано посмотрел на него, уперся руками в бока, и добавил:

– Мы с тобой, к счастью, тёзки. Один шаг навстречу друг другу сделан. Теперь, – он улыбнулся и положил руку на плечо Филиппа, – я приказываю называть меня Филу, принц или просто, Филипп. Уразумел, манерный ты наш?..

– Уразумел, принц. – Филипп поклонился.

Принц развернулся и с довольным видом пошел по коридору дворца, направляясь в его противоположный конец. Филипп шел за ним, с интересом рассматривая убранство и интерьер старинного здания.

Камни, из которых был сложен дворец, были старыми, неровными и посеревшими от времени. То тут, то там, на стенах виднелись следы копоти от висевших раньше на этих местах факелов. Интерьер коридора был бедноват – Людовик не сильно жаловал этот старый дворец и давно мечтал начать строительство нового, более просторного и современного, но расходы на войну с Англией и мятежными соседями постоянно росли, пожирая все средства и откладывая планы на долгий и неопределенный срок. Но, это был именно дворец, королевский дворец, он был полон суетливыми людьми, чьи испуганные и озадаченные лица подчеркивали значимость, силу и, прежде всего, принадлежность здания к наивысшей власти, смягчавшей убогие и серые интерьеры.

Принц шел быстрой и уверенной походкой, словно летя на крыльях. Филипп, одетый в кольчугу и парадные одежды, начал увеличивать шаг, боясь отстать от него. Люди испуганно прижимались к стенам, кланялись и замолкали, бормоча под нос едва слышные слова приветствия, на которые принц лишь слегка кивал головой, не удосуживаясь задержать внимание на ком-либо из них. Филипп был удивлен столь холодному и равнодушному отношению молодого тезки. Он полагал, что особа королевской крови и наследник престола должен был быть, как бы так выразиться, более чутким, отзывчивым, вникать в чаяния своих подданных, решать их проблемы, оказывать помощь и поддержку. Вместо этого он видел лишь упоение властью, самолюбование и… больше ничего.

«Скорее всего, – подумал Филипп де Леви, – принц еще слишком молод. У него пока «ветер» в голове гуляет»…

Принц резко остановился возле одной из дверей и без стука открыл ее, засунув голову внутрь помещения. Филипп встал за его спиной. Принц обернулся и, улыбаясь, произнес:

– Всё! Мы пришли. Давай. Входи…

Филипп вошел в комнату вслед за ним. Навстречу к ним направлялся статный рыцарь. Он был приблизительно одного возраста с де Леви, но значительно ниже ростом и худощавее. В каждом его шаге сквозила грация и величавость. Светлые волосы мягкими волнами спускались до плеч рыцаря, одетого в черный гамбезон, брэ и высокие сапоги со шпорами, голенища которых стягивали тонкие кожаные ремешки. Широкий рыцарский пояс незнакомца был богато украшен золотыми и серебряными бляхами. Тонкий кинжал, висевший у него на поясе, украшала гарда изумительнейшей работы. Белая и холеная ладонь покоилась на мече, висевшем на левом боку рыцаря, на груди находилась большая золотая цепь с красивой инкрустацией, подчеркивавшей принадлежность незнакомца к герцогскому роду.

– Гильом, дружище! Вот ты, оказывается, где! – Весело произнес принц, обнимая незнакомца. – Позволь представить тебе, мой друг, мессира Филиппа де Леви, моего тезку и товарища! – Принц весело затараторил. – Он согласился стать под наши знамена на предстоящем турнире. Он имеет кое-какой опыт…