Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"
Автор книги: Виктор Бушмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 63 (всего у книги 198 страниц)
ГЛАВА XXI. Сколь веревочке ни виться, а конец близок.
Гент. Пыточный каземат цитадели. Вечер того же дня.
Палач Жан не спеша раскладывал свои приспособления, готовясь к встрече, как любил выражаться его покойный дед, царствие ему Небесное, с очередной заблудшей душой:
– Мы, внучок, не палачи, как любят нас называть обыватели, мало знакомые с нашим нелегким ремеслом. Мы, можно сказать – возвращаем заблудшие души господу, очищая их по дороге от скверны и прочей шелухи. После нас они предстают перед Ним чистенькие, светленькие и такие послушные. Хоть прямо бери, да и делай из них херувимчиков…
Жану недавно перевалило за двадцать лет. К своему ремеслу заплечных дел мастера он относился стоически, можно сказать, по-христиански, не ропща и не выпрашивая себе иной доли. Таков, видимо, был и его крест.
Детство, отрочество и юность его прошли рядышком с пыточными застенками и, поначалу, шокировали его, особенно, крики и стоны людей, с которыми, как любил говорить его покойный отец, «работали». Кровь и ужас, как-то незаметно вросли в него и уже не вызывали приступов дрожи или, того хуже, тошноты. Он, к своему несказанному удивлению, стал увлекаться анатомией. Это она сейчас так называется, а тогда он даже и не догадывался о том, куда и в какие дебри он влез, потакая своему любопытству.
Строение человеческого тела – этого бессмертного шедевра Творца всего сущего не давало покоя Жану. Он рассматривал строение и соединение костей, изучал, как мышцы крепятся к телу, и стал обнаруживать удивительные волосики, прикосновение к которым вызывало у приговоренного к пытке человека приступы дикой и всепоглощающей боли, которую не могли вынести даже самые стойкие. Сейчас, естественно, эти волосики называют нервными волокнами, но тогда, в двенадцатом веке, такого названия им еще никто не придумал.
Жан для себя стал называть их «волосками чувств и боли».
Чтобы как-то бороться с гнетущей обыденностью жизни, ведь многие девушки вечерами, узнав о его профессии, визжали, таращили глаза в ужасе и, густо краснея или, наоборот, бледнея, убегали от него, Жан заметил в себе склонность к рисованию. Талант это или просто хорошая способность, сейчас уже невозможно с точностью определить. Да это и неважно. Так, в жизни молодого палача появилась отдушина, раскрашивающая его нутро многоцветием красок жизни.
Он выходил во внутренний двор замка и, предварительно тщательно подготовив и наточив угольки, для чего он не жалел даже прадедовой бритвы, изготовленной, по слухам, в далеком Дамаске много-много лет тому назад, острой и тонкой. После заточки он забирался куда-нибудь в тихий и укромный уголок, где мог часами рисовать на пергаменте или гладких досках все, что захватывало и притягивало его взгляд.
Лошадь или собака, мирно дремлющая возле своей конуры, стражник, опершийся на пику и коротающий часы до смены, деревья, свиньи и гуси. Но особенно ему нравилось рисовать человеческие глаза. Просто глаза на чистом листке пергамента. Они были живые и такие разные, что казалось, они вот-вот хлопнут ресницами и моргнут.
Никто не знал об этой стороне его души, только однажды граф Гильом, непонятно каким образом влезший в темный угол крепостной куртины, увидел и по достоинству оценил его работы. Он, пожалуй, был первым и единственным зрителем, увидевшим работы Жана-палача.
Клитон был поражен. Он присел возле него и, положив руку на плечо палача, тихо сказал:
– Это просто замечательно. – Жан с мольбой посмотрел на него. Гильом в ответ улыбнулся и, потрепав его черные кудри, добавил. – Это твоя тайна. Я не имею права никому говорить о ней.
Честно сказать, Жан не очень любил заниматься откровенным истязанием своих подопечных, заметив однажды, что простого, нудного и методичного перекладывания пыточного инструмента с пояснением вслух, что и для чего сгодится, оказывается в большинстве случаев достаточно для того, чтобы у них развязывались языки и они рассказывали все, о чем ни попросишь.
Правда, тут следует поправиться, Жану все-таки приходилось почти каждый раз применять какой-нибудь из своих инструментов, но это было больше нужно для проверки, не приврал ли чего лишнего его клиент. Случалось, и довольно часто, что они привирали.
Вот именно это «красное словцо», ради которого многие не жалели и отцов, он и отсекал почти в каждом допросе, для чего содержал в остроте, чистоте и порядке свои фамильные ценности, переданные ему отцом, а отцу – его отцом.
Дверца каземата противно скрипнула и в полумрак пыточной камеры влетела полоска света почти тут же перекрытая тенью стражника:
– Мэтр Жан! Вы тут?
– Здесь я, где же мне еще быть! – отозвался он.
– Тут, мэтр, такое дело… – стражник, которому слово палач, как и любому обывателю, ассоциируется со словами: страх, ужас и боль, замялся, прокашлялся для солидности и произнес. – Его светлость граф просит вас поработать с одним очень дорогим для него гостем. Писец, мать его, правда немного запаздывает, но скоро прибежит. А! Вот и он, родимый! Входи, мэтр уже заждался тебя. – Вторая тень быстро прошмыгнула в каземат и, шурша ногами по каменным плитам лестницы, оказалась возле Жана.
– Андрэ, писец его светлости… – несколько растерянным и дрожащим голосом представился он.
– Поди-ка к свету, Андрэ. – Спокойно сказал Жан.
Писец, как он и предполагал, оказался его сверстником, худым и сутулым, с бледным прыщавым лицом.
– Морду свою, Андрэ, надо чаще драить мочалом! Да протирать тряпицей, смоченной в настое ромашки и чистотела… – он усмехнулся. – Девицы-то, небось, косорылятся, когда ты к ним пристаешь?..
– Косорылятся, бывает… – шмыгнул носом писец, немного успокаиваясь. Как оказалось палач тоже человек, молодой парень и ничто ему не чуждо. Он даже дал ему бесплатно рецепт, как избавиться от противных прыщей, портивших ему жизнь и настроение. – А вот проститутки, те нет…. Спокойные они…
– Угу, спокойные. – Засмеялся Жан. – А ты, часом, не задумывался о том, что они испытывают, ложась с тобой или каким другим мужиком в постель?..
Андрэ почесал затылок, но ничего не ответил. Он стал крутиться, подбирая себе местечко поудобнее. Жан показал ему пальцем на низенький дубовый стол, слева от которого висел большой ярко горящий факел:
– Туда садись. – Писец покорно побрел к столу и уселся за него, расставляя чернильницы, перья и рулоны бумаг. Жан, увидев пергаменты, спросил. – У тебе есть ненужные пергаменты, может, испорченные?..
– Есть… – шмыгнул носом Андрэ. – Много. А тебе надо?..
– Ага… – ответил палач. – Не отказался бы…
– А зачем тебе? – попробовал полюбопытствовать писец.
– Занадом… – буркнул в ответ Жан. – Дашь или нет?..
– После допроса заходи. Я живу в крайнем пристрое возле церкви. На нем еще ставни охрой покрашены и дверь такая смешная, фламандская, из двух половинок состоит… – затараторил писец.
– Договорились. – Жан поднял голову и крикнул стражнику. – Эй! Заснул, что ли? Давай, веди сюда сердешного…
– Принимайте, мэтр! – Стражник стал спускать по лестнице высокого и атлетически сложенного молодого человека, руки которого были связаны за спиной. – Говорят, мэтр, это ихний главный злодей и науськиватель!.. – Некстати вставил охранник.
Жан бросил на него уничтожающий взгляд и сказал:
– У тебя, как я понял сейчас, язык больно длинноват. Может укоротить малость его, а?..
Стражник побледнел и, плюхнув пленника на стул, опрометью выскочил из каземата под смех Жана и Андрэ.
Жан подошел к пленнику, внимательно посмотрел на него, пощупал мышцы, с видом ценителя поцокал языком и тихо спросил:
– Будем знакомы. Меня зовут Жан. – Он испытующе посмотрел в глаза связанному. – Надеюсь, вы изъясняетесь на франкском?..
Пленник молча отвернул голову, демонстративно фыркнув. Это был весьма хороший знак. Нервничает…
Жан медленно перевязал пленника, прикрутив его руки кожаными ремнями к столу, а ноги к ножкам массивного и тяжелого дубового стула, стал раскладывать перед ним свои причиндалы, любуясь и поглаживая их, словно ребенок, гладящий любимые игрушки.
Он поднес к носу пленника маленькое и остро заточенное лезвие дамасской стали:
– Очень тонкая штука… – как бы сам себе вслух произнес Жан. – Ей можно сделать длинный, глубокий и очень тонкий разрез, никто ничего поначалу и не ощутит… – он заметил краем глаза, как пленник побледнел. – А вот эти щипчики, прямо красота и загляденье, – он взял в руки крохотные стальные щипчики. – Специально предназначены для того, чтобы ноготки отдергивать… – Андрэ застонал. Жан усмехнулся и кинул на него быстрый взгляд. Писец сидел буквально синий от страха. Он с удовлетворением кивнул и продолжил свой неспешный монолог. Раз писец так испугался, значит, и на пленника хоть капельку подействовало, решил он. – Но, – Жан сделал паузу, подняв указательный палец правой руки вверх, – самое удивительное не это. А вот что, – он извлек крепкие щипцы. – Если раскрошить здоровый зуб, желательно коренной, – он резко схватил пленника за челюсть и раскрыл рот. – Прекрасно! Они у вас все, как на грех, здоровые! Так вот, если раскрошить коренной зуб и потом стать ковыряться в нем иглой… – он закатил глаза, изображая удовольствие. Со стороны могло показаться, что маньяк упивается своим сумасшествием перед беззащитной жертвой, но это был лишь спектакль, рассчитанный на слабый характер и волю пленника. – Такая боль пронзает человека и бьет ему в голову, что, поверьте мне на слово, мало, кто выдерживал ее больше получаса… – Он поцеловал щипцы. – С них, пожалуй, мы и начнем наше знакомство с вами, сеньор, не желающий представляться, а ведь это неприлично.
Писец потерял сознание от страха, ударившись лбом о столешницу. Жан извинился перед пленником:
– Прошу прощения, сеньор. Я вынужден на секунду прерваться. Мой добрый писец слишком слаб душой. Надо привести его в порядок, для начала…
– Арнульф… – превозмогая сухость во рту, вызванную предчувствием пыток, ответил пленник. – Мое имя Арнульф. Можете меня так называть…
– О! Совсем иное дело… – Жан ласково похлопал его по плечу. – Отличное начало, сеньор Арнульф! Не прерывайте удовольствие от нашего начавшегося общения, я скоро вернусь…
Жан подошел к писцу и, взяв с полочки маленький флакончик, открыл его и сунул под нос. Андрэ фыркнул и открыл глаза, увидел перед собой склонившегося Жана.
– Простите, мэтр… – пробормотал он, извиняясь, – постараюсь, чтобы больше такого со мной не было.
– В первый раз со всяким бывает, крепись, мы с тобой на государевой службе, – как мог, успокоил и приободрил его палач. – Приготовься писать…
– Угу… – закивал головой Андрэ, на лице которого медленно проявлялась розоватость и жизнь.
Жан вернулся к Арнульфу, встал напротив него и молча посмотрел ему в глаза.
– Вы, судя по всему, образованный и благородный человек, – вздохнул палач. – Меня не сильно прельщает возможность, – он кивнул в сторону пыточных принадлежностей, – сами понимаете…
– Я понял. – Опять-таки с наигранной гордостью ответил Арнульф. – Надо уметь проигрывать.
– Абсолютно с вами согласен. Вот только одна маленькая просьба к вам. Вы, надеюсь, не против?
– Отнюдь, мэтр… – ответил Арнульф.
– Оставьте, пожалуйста, пустую и излишнюю в этом скорбном месте браваду. Идет?.. – Жан неотрывно посмотрел ему в глаза, пронзая их силой своей воли, пытаясь пробить и разрушить последние рубежи защиты, оставляя человеческое нутро один на один с животными страхами боли и ужаса, самыми, пожалуй, древними и действенными для человека.
Страх сохранения жизни, когда организм, наплевав на душу, честь, совесть и присягу, начинает диктовать мозгу только одну свою волю – волю жить, а не умереть, пусть даже и героем. В данном случае, Арнульф был уже отыгранной фигурой, мало кто узнает о его последних минутах, часах, а возможно, и сутках геройства, кроме, разве что, него самого и его совести, весьма призрачной и хрупкой субстанции.
– Принимаю ваши претензии, мэтр, и признаю их реальность… – ответил он, облизывая пересохшие губы.
– Не желаете ли, для начала, испить водицы? – Жан протянул ему глиняную кружку с водой.
– Не отказался бы… – Арнульф кивком показал, что он связан. – Только как?..
– О, не беспокойтесь, я сам вас напою… – Жан поднес к его губам воду, которую тот начал пить жадно, давясь, большими глотками, проливая ее себе за шиворот рубашки, грязной и разорванной во многих местах. – Сопротивлялись?..
Арнульф напился и кивнул, облизывая губы.
– Спасибо. Было дело…
Жан взял в руки щипцы и спросил:
– Облегчим душу так, или сначала помучаемся?..
Наступило напряженное молчание…
Граница с империи с Фландрией. Два месяца назад.
Большой и обшарпанный временем каменный крест, служивший пограничной вехой, стоял здесь на развилке старых дорог с незапамятных времен и был установлен, по преданиям, кем-то из внуков Карла Великого, разделивших на три причудливые части обширную империю своего великого деда и незадачливого отца. Мох, облепивший одну из сторон старинного креста, точно демонстрировал путникам направление на север.
Тьерри, в сопровождении полусотни всадников, подъехал к условленному месту час назад и теперь изводил коня, то и дело втыкая в его бока гнутые шпоры. Жеребец вытоптал под собой большую яму, наполнившуюся грязной жижей и чавкающей в такт с движениями его копыт.
Эскорт расположился чуть поодаль, разводя костры и устанавливая на них козлы для приготовления походной горячей похлебки из вяленой говядины и гороха, лишь несколько верховых всадников разъехались в четыре разные стороны для обеспечения охранения.
Вечерело, низкие тучи, наливаясь свинцовой серостью, ползли, подгоняемые пронизывающим северным ветром к югу. Солнце быстро закатывалось за горизонт, скрытый грядой холмов, поросших строевым лесом.
Тьерри поежился и плотнее закутался в меховой кожаный плащ, оставляя ветру лишь кончик своего длинного носа. Он погрузился в одному ему ведомые мысли и стал незаметно задремывать, сидя в седле своего жеребца. Конь, которого перестали третировать шпорами, успокоился и мирно стоял посреди лужи, наслаждаясь тишиной и минутой нежданного отдыха. Вес всадника для мощного и тренированного животного был не в тягость.
– Мессир! Кто-то едет нам навстречу с севера… – Оруженосец осторожно коснулся его рукава.
Тьерри открыл глаза, зевнул и всмотрелся в набегающую темноту вечера. Пять силуэтов всадников, медленно ехавших на своих лошадях, приблизились к кресту и остановились, не решаясь пересечь воображаемую линию границы, обозначенную древней вехой.
Тьерри поднял руку, приказывая спутникам не сопровождать его, а оставаться на своих местах, медленно тронул шпорами коня и поехал навстречу гостям, вызвавшим его в столь странное время и место.
От группы всадников тоже отделилась одна фигура, медленно подъехавшая к нему. Это был Арнульф.
– Доброго вам вечера, мессир де Эльзас! – как-то наигранно весело и задорно произнес он. – Фландрия ждет вас с распростертыми объятиями…
Тьерри, который и думать забыл о давнишней беседе с этим, как ему показалось, зарвавшимся англичанином, вздрогнул и напрягся.
– Странные шуточки для столь странного места и времени их произнесения… – резко ответил он. – Я слишком занят, чтобы попусту тратить время на бессмысленные разглагольствования.
– Отнюдь, мессир Тьерри. Ипр и Гент уже дали свое согласие. Граф Гильом-самозванец оказался, как и все его предки-предшественники, клятвопреступником, безбожником и корыстолюбцем, поправшим старинные дарения, жалования и бенефиции, розданные его предками-узурпаторами.
– Ох, мэтр, забыл ваше имя, как я устал от ваших слишком уж вычурных слов… – Тьерри начал злиться. Его раздражала змеино-елейная манера изложения мыслей англичанином.
– Мэтр Арнульф, собственной персоной. Надеюсь, мессир, вы, случаем, не потеряли и не выкинули тот перстень, что вручил вам мессир Гуго?.. – он испытующе пронзил Тьерри взглядом своих серо-стальных глаз.
– Нет, что вы… – Тьерри растерянно ответил, потеряв самоконтроль.
– Вот и прекрасно! Самое время его предъявить евреям-менялам! Они ссудят вас суммой, достаточной на первое время.
– На какое, к черту, первое время?! – Тьерри раздражался, превращаясь в буйное животное. Он не любил, когда с ним кто-либо позволял разговаривать в снисходительной манере.
– При вступлении на престол Фландрии вам, естественно, потребуются расходы на одежды, коней, оружие и надежное войско. Граф Гильом просто так не снимет корону Фландрии со своей буйной головушки…
– Мне надо подумать… – Тьерри не нашел ничего ответить, кроме этой пустой и совершенно глупой отговорки.
– А нечего и думать, мессир де Эльзас! – С насмешливой настойчивостью в голосе произнес Арнульф. – Вы уже давно дали свое согласие. Мы свою работу выполнили, теперь, простите, ваша часть дела! А отступать, как говорится, рыцарям нельзя…
– Тогда, простите, что я должен делать?.. – Тьерри сдался.
– А ничего. Соберите человек пятьдесят, больше, пожалуй, пока и не надо, самых проверенных рыцарей и ждите где-нибудь возле Брюгге ближе к концу марта. Согласны? Как видите, мессир, ничего трудного и страшного нет…
– А почему прямо в центре Фландрии? – настороженно спросил Тьерри, опасаясь подвоха или того хуже – предательства со стороны малознакомого ему англичанина.
– Видите ли, мой дорогой будущий граф Фландрии и Фризии, – снова с нотками менторской издевки заговорил англичанин. – Только тот считается законным графом Фландрии и Фризии, кто принес клятву своему народу, держа при этом длань на мощах Святого Донациана! А они, как вам будет известно, хранятся в одноименной церкви, что расположена, как ни смешно, в столице графства, то есть… – он снова выдержал паузу, наслаждаясь своей всесильностью, – в Брюгге.
– Как я понял, вы уже «женили меня без моего же ведома»… – вздохнул Тьерри.
– Если это ответ, означающий ваше полнейшее подчинение плану и согласие на корону Фландрии и Фризии, тогда можете считать, что да…
– Именно так и считайте! – раздраженно и зло отвтеил ему Тьерри, сжимая поводья своего коня с такой силой, что у него заболели костяшки пальцев.
Ох! С каким же наслаждением он бы проломил этому выскочке череп…
Арнульф, казалось, перехватил его мысли, вздрогнул и, снова напустив на себя улыбку снисходительности, произнес:
– Мы тут, с оказией, подготовили одну важную для всех нас, – он с силой выделил слово «нас», – бумагу. Так вот, ее надо сегодня же подписать…
Он порылся в своей дорожной сумке, притороченной к седлу, извлек на свет божий пергамент и походную баночку с тушью, перо, свистнул. Один из всадников подвез ему факел и стал светить на пергамент.
Тьерри быстро пробежался глазами и обомлел…
Почти полный выход из подчинения Франции, полное сотрудничество с Англией, выделении больших отрядов, правда за приличную плату, в Нормандию или Уэльс, полное переориентирование ткачества на английскую шерсть…. Голова пошла кругом. Выходило, что из одной полу-кабалы его вместе со страной, которая ему еще не принадлежала, загоняют в другую, более крепкую полу-кабалу, можно сказать, почти полную кабалу…
Он молча взял протянутое перо и поставил свой вензель.
– Одна мелочь… – вставил Арнульф, – у вас, простите за назойливость, гербовая печатка с собой?..
Тьерри ухмыльнулся. Все точно! Они хотят еще и печатное подтверждение его согласия. Ладно! Пусть только подарят ему Фландрию, а там уж поглядим, кто и под какую дудку плясать станет…
– Моя родовая печать всегда со мной. – Спокойно, но гордо ответил Тьерри и показал большой перстень, на огромном рубине которого был вырезан гербовый орнамент, утвержденный по легенде, самим Карлом Великим. Ведь, как ни крути, а от одной из его дочерей и вел свой род Тьерри де Эльзас.
– Тогда, будьте так любезны, мессир де Эльзас, – Арнульф растопил сургуч и капнул им на пергамент, – приложить вашу знаменитую печать к сему малозначительному документу. – Он не упустил случая добавить свой сарказм к столь ответственному моменту…
Тридцатого марта, ровно в полдень, под звон колоколов всех церквей и колоколен Брюгге, Тьерри де Эльзас был встречен восставшими горожанами и введен в церковь Сен-Донасьен, где он, одетый в сталь, шелка и меха, торжественно принес присягу в качестве единственного и законного графа Фландрии и Фризии, держа свою мокрую от пота и мелко дрожащую руку на мощах Святого Донациана.
Арнульф, переодетый простым монахом, стоял неподалеку, сверля его пронизывающим насквозь взглядом…
Снова Гент. Комната графа Гильома. 6 апреля 1128г. Полночь.
– Нет, ну ты полюбуйся и послушай, что написал этот Андрэ! – Гильом потряс пергаментом над своей головой. – Это не хроника допроса, а Энеида какая-то!
Он начал зачитывать вслух текст протокола допроса, учиненного Жаном-палачом и записанного слово в слово писцом. Выходило, что с самого начала, еще год с лишним назад, все было предрешено. Филипп сидел, потрясенный до глубины души.
– Господи! Да они антихристы какие-то! – В сердцах воскликнул он, услышав про зловещий план убийства графа Шарля, искусно направленного Арнульфом в специально подготовленную для него западню, выходом из которой была только смерть. Иного варианта там не было предусмотрено. – Какое изощренное коварство….
Гильом дочитал протокол до конца, несколько раз прерывался и снова зачитывал вслух особенно важные, как ему казалось, моменты, чем доводил Филиппа до изнеможения.
Ему, как благородному человеку, и в голову не могла прийти мысль о коварстве по отношению к такому же, как и он, благородному сеньору, к тому же, помазаннику на княжество или графство. А тут! О, Господи! Бред какой-то и полное сумасшествие!..
– Англичане совсем рехнулись… – резюмировал он.
– Ты погоди, тут есть кое-что и о тебе! – Гильом водил пальцем по тексту. – Ага! Вот! Нашел! Не пойму, брат, но ты чем-то успел так насолить мессиру Гуго де Биго, что тот даже приказал тебя убить любой ценой…
Филипп открыл рот от удивления. Его?! Взять, да и убить?! За что?! Он и в глаза-то этого мессира Гуго де Биго не видывал, да и если слышал о нем, то так, вскользь, что, мол, есть такой знатный нормандец, коннетабль Англии…
– Вообще нет слов… – Ошарашенно произнес он вслух. – Может, это Арнульф врет, а?..
– Похоже, что не врет… – ответил машинально Гильом. – Тут приписано, что после беседы мэтр Жан применил к нему контрольное испытание, так сказать, способ отделить козлищ от агнцев. Англичанин не врал и ничего лишнего не прибавил. Жану я верю, как тебе и самому себе. Понял?..
Филипп молча кивнул головой.
Гильом встал и несколько раз прошел по комнате. Наконец, что-то придумав и осмыслив прочитанное, он подошел к Филиппу и сказал:
– Кстати, помнишь то ночное нападение? Это, как я понял, организовал этот мерзавец. А сорвалось оно, тут написано, из-за того, что Гуго де Биго лично приехал и в последний момент изменил план, приказав убрать помимо меня, еще и тебя, де Леви… – Гильом обнял друга. – Так что выходит, что я тебе обязан своей жизнью! Не будь план изменен, ты бы не вскочил и не прикончил этих злодеев. Вот как!..
Филипп понял, что теперь он обязан спешно известить Сугерия.
– Нам надо спешно известить обо всем этом его величество и Сугерия. – произнес он, смотря в глаза Клитону.
– Ну, о короле я не спорю, он обязан знать обо всем, что творится в его королевстве. – Согласился с его предложением Гильом. – Но, прости, Сугерий то тут причем? Он, всего лишь аббат Сен-Дени, даже не архиепископ или, хотя бы, епископ, как твой отец, к примеру! Слушай! – Гильома осенила одна мысль, – Напиши-ка отцу письмо, может, это он в молодости наступил на хвост нашему милейшему де Биго? Я лично не удивлюсь, если все будет именно так, как я и подумал. Как я слыхивал, твой отец был еще тот герой! – Гильом уважительно поклонился Филиппу. – Один его рейд на поле Бремюля чего стоит! Именно он, если не ошибаюсь, вынес на руках тело убитого де Шомона?..
Филипп смутился и молча закивал головой, признавая правоту слов графа.
Гильом присел рядом с ним, налил вина по кубкам, протянул один из них Филиппу и молча выпил, вытер губы, встал, прошелся снова по комнате и сказал:
– Завтра, нет, уже сегодня поутру прикажу, для начала, на кол подлеца надеть… – он в задумчивости подпер кулаком подбородок и прибавил. – Потом, колесую и четвертую его труп и разошлю части по всей Фландрии…
– Сугерия надо, прежде всего, поставить в известность, а уж потом, с его согласия, что-либо делать с Арнульфом…
Гильом навис над ним, вперяясь взглядом:
– Ну, почему ты такой упертый?! А? И зачем мне сдался твой монах Сугерий?..
Филипп схватил его за шею, притянул его ухо к себе и тихо сказал:
– Потому, мой граф и друг, что без него в королевстве даже прыщ не вскочит. Он – глава тайной службы его величества…
Гильом плюхнулся на стул возле него и, хлопая глазами, окаменел. Он медленно пришел в себя после услышанного, как-то странно посмотрел на Филиппа и спросил, глядя ему в глаза:
– Надеюсь, это не он заставил тебя стать моим другом?
Филипп внутренне ожидал этого вопроса. Сейчас в его душе все переворачивалось, борясь между совестью и реальным положением дел. Выходило, что именно Сугерий заставил его подружиться с Клитоном, но, встретившись с молодым герцогом, Филипп по настоящему привязался и подружился с ним, таким же, как и он, молодым, открытым и честным. Поэтому, он выбрал наименьшее из зол – немного соврать во имя дружбы, реальной и крепкой.
– Нет, он мне не приказывал… – ответил он, опасаясь, что Гильом спросит его: может, он тебя просил…
Гильом выдохнул с облегчением и, обняв друга, произнес, едва скрывая свои эмоции:
– Прости, брат, что усомнился на мгновение в тебе. Умоляю, прости меня, ради Бога… – он отстранился и снова посмотрел ему в глаза. – Хочешь, я сделаю для тебя все, что ни пожелаешь?..
– Отдай мне этого англичанина… – мрачно произнес Филипп.
– А-а-а, забирай Христа ради… – обрадовано и с нескрываемым облегчением ответил Клитон. – Он теперь твой!.. – граф потянулся, зевнул и перекрестил рот. – Сегодня же поутру отправлю кого-нибудь из местных, им поверят, в города с хартиями коммунальных вольностей. А что касается Гента, завтра приглашу всех эшевенов и магистрат, оденусь как на свадьбу и зачитаю им самолично. Вот их рожи-то вытянутся от неожиданности…
– Тогда, с твоего позволения, я спать пойду, ладно?.. – Филипп и сам замотался, проведя целый день в разъездах, а вечер и ночь в томительных ожиданиях результатов допроса пленника. – Что ни говори, а Жан у тебя просто чудо.
– Чудо в перьях… – засмеялся Гильом. – Спокойной ночи…
