Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"

Автор книги: Виктор Бушмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 177 (всего у книги 198 страниц)

ГЛАВА VIII   Начало всего

Элеонора Аквитанская, шестидесятисемилетняя старуха, с удивительной для своего возраста энергией взялась за организацию коронации своего любимого сына Ришара Кёрдельона. Основная проблема Ришара заключалась в том, что его почти не знал народ Англии, он был в Лондоне всего один раз, мельком, будучи малышом.

– Ничего, ничего, – приговаривала она, немного шамкая своим частично уже беззубым ртом. От некогда былой красоты королевы-герцогини не осталось|, увы, и следов. Лишь иногда в ее голосе проскальзывало что-то едва уловимое, словно из прошлого, но и то, лишь едва и на мгновения. Руки начали медленно дрожать и Алиеноре приходилось очень сильно напрягаться, чтобы не показывать своим придворным, челяди и знатным сеньорам свою слабость. – Ничего, ничего. Мой львёночек еще покажет всем вам зубки..

(Ах, если бы она могла знать, какие «зубищи» позднее покажет ее любимый отпрыск..)

Ришар не знал местный язык, нравы, обычаи, размеренные и степенные на саксонский манер. Новый король был вспыльчив, скор на слова и решения, язык его разил окружающих острыми и, зачастую, крайне язвительными словами, что ранило большинство людей, мало знакомых с ним.

Принесение им клятвы Эдуарда Исповедника, особенно в той ее части, где будущий король обращался к своим подданным на англо-саксонском языке простолюдинов, как любили со смехом говорить нормандцы-завоеватели, едва не превратилось в дикую комедию ошибок.

Ришар, как ни старался выучить текст на уродливом для его понимания языке, его не зазубрил, да и не старался в принципе он его учить. Вот еще! Не государево это дело..

И когда из его рта полилась откровенная абракадабра на непонятной никому смеси полу-слов и недо-звуков, лишь вмешательство одного из стоящих подле него клириков храма, который вовремя сориентировался и, подойдя чуть ближе к Ришару, стал шептать тому на ухо необходимые правильные слова присяги, спасло коронацию.

Он был вылитый житель Пуату – непостоянный, мятущийся, трепетный и жестокий одновременно. От своего великого аквитанского предка, графа Гильома Песенника, Ришар унаследовал большой, для того времени, рост и красивую внешность, склонность к поэзии и романтизму, а также непостоянство мыслей и поступков.

От анжуйской крови, кроме стальных глаз и рыжих волос, Ришару перепало, по большому счету, всё самое плохое: припадки гнева и необъяснимой жестокости, граничащей с трепетностью, фанатизмом и необъяснимой упёртостью. Но, вместе с этим, он унаследовал храбрость, талант полководца, но не стратега, больше тактика, на одно-два сражения, не больше.

Ришар не обладал способностью к стратегическому планированию и постепенному продвижению к своей намеченной цели. Львиное Сердце хотело всё и сразу, и без лишних телодвижений. Как только начинались трудности и сложности, Ришар переключался на что-нибудь другое. Ещё он не отличался злопамятностью, был отходчив и излишне великодушен.

Однажды в бою возле объятого пламенем Мана, преследуя своего отца, короля Генриха, передовой отряд Ришара наткнулся на заслон из рыцарей, которыми командовал образец верности присяге, данной раз и навсегда, мессиром Гильомом де Марешаль, верным слугой его старшего покойного брата Генриха Молодого. Они столкнулись в схватке. Гильом замахнулся копьем на Ришара.

– Марешаль, не убивай меня! Так нельзя! Я безоружен! – испуганно крикнул Ришар Гильому. Он был без копья, кольчуги, только в лёгком пурпуэне, его еще называли гамбезон, и шлеме-шишаке.

– Пусть дьявол Вас убьет! А я убивать не стану. – Рыкнул сквозь прорезь шлема Гильом и прямым мощным ударом убил коня под Ришаром…

Следующая встреча произошла между ними только на коронации в Вестминстере 3 сентября 1189 года, прямо перед началом коронации.

– Марешаль! Ты не узнаёшь меня, своего короля? – спросил Ришар, глядя своими холодными, как сталь клинка, глазами прямо в лицо воина. – В прошлый раз вы хотели меня убить, и убили бы, если бы я не отвел ваше копье!

Гильом де Марешаль с выражением каменного лица ответил:

– Ваше величество! Я не желал вашей смерти. Я достаточно искусно обращаюсь с лансом, это могут подтвердить многие из собравшихся здесь сеньоров, – он обвел глазами знатных рыцарей и вельмож, присутствующих на коронации, – чтобы направить его именно туда, куда пожелаю. Я мог с лёгкостью поразить как и вас, так и вашего коня. Я убил вашего коня, чтобы мой сюзерен, ваш батюшка, смог спокойно спастись из лап льва. Я считаю, что не сделал ничего плохого и не испытываю ни малейшего сожаления о содеянном поступке.

Ришар поразился спокойной храбрости и честности этого рыцаря.

– Я вас прощаю, Гильом де Марешаль, и обещаю, что не буду держать на вас обиду.

Далее Ришар сделал крайне благородный и показушный жест – вручил свой королевский скипетр Гильому, чтобы он нес его во время коронации. Вторым поступком он сделал из Гильома одного из самых богатых людей Англии, женив его на молоденькой наследнице графства Стригайл.

Ришар умел быть великодушным и щедрым. Он простил своего брата и изменника Жана Сантерра и сделал его одним из самых богатейших людей королевства. Теперь Жан стал графом Мортен от Нормандии, от Англии Жан стал графом Мальборо, Ноттингем, Ланкастер, Уоллингфорд, к тому же его женили на молодой графине Авуазе Глостерской, что ещё более округлило его новые владения. Жан Сантерр так и продолжал сохранять своё прозвище «Безземельный», хотя стал уже одним из богатейших людей Англии и Европы, сиял от счастья, не понимая лишь одного: его мудрая мать Элеонора сосватала ему бездетную жену, не способную принести потомство. Никогда. Ни от кого..

Как ни кривился Ришар, но мать смогла его уговорить облагодетельствовать и двоих бастардов его отца. Старший, Годфруа, волею короля Ришара, стал священником, приняв обет безбрачия в надежде со временем получить титул архиепископа Йоркского. Другого своего незаконнорожденного брата-бастарда, добротного воина Гильома «Длинный Меч», король женил на графине Солсбери.

Агенты короля Франции пристально следили за первыми шагами молодого и опасного короля Англии, отправляя шифрованные депеши Филиппу и действуя на свой страх и риск, повинуясь только одной цели – ослаблению анжуйской династии, этого самого опасного противника короны Франции.

Когда Ришар I Кёрдельон, или Лайонхарт на английский манер(но, поверьте мне – гораздо позднее его так станут называть), принёс тройную присягу у алтаря в день коронации – почитать Бога, святую церковь и её служителей, праведно судить свои народы и почитать обычаи народов королевства, главный агент франкской разведки брат Жиль, известный ранее в миру как третий сын сеньора де Шомон, потомка славного Ангерана, отдал приказ ударить по самому основному источнику наличности королевства – по еврейским общинам Лондона.

Этим же вечером группы молодых людей, явно дворян, судя по одежде и выправке, устроили погром и поджоги синагоги и нескольких ссудных касс, владельцами которых были евреи. Это был точный, а главное – мощный удар по надеждам новоиспеченного короля меньшей кровью добыть денег для вожделенного крестового похода. Дальше пошло, как по накатанной ледяной дорожке.

Ришар, отчаявшись добыть денег, не обирая при этом свой народ, дворян и священников, пустился во все тяжкие. Самым первым шагом на пути к бездне развала страны стал арест всех главных сановников королевства и отпуск их на свободу за большие суммы выкупов, что отвратило от молодого короля многих сеньоров. Вторым шагом, как и рассчитывал король Филипп и брат Рауль, стало объявление торга на продажу всех, более или менее, доходных должностей королевства. Но денег было явно мало. В приступе своего фамильного гнева Ришар как-то обмолвился среди присутствующих сеньоров:

– Жаль, что я не могу продать на корню Лондон! Ей Богу, отдал бы его! Раза три к ряду!!!

Ришар запустил на полную катушку процесс сбора «Саладиновой десятины» с церквей, монастырей и приходов королевства, обобрав священников до нитки и озлобив народ, что не сделал король Филипп, отказавшись от столь обременительного для страны налога. В довершении намеченного плана постепенного развала страны и державы, Ришар решил увести с собой в поход практически всех крупных священнослужителей, управленческие таланты которых могли бы принести большей пользы в стране, а не в походе. К довершению планируемого краха, Ришар оставил всех своих братьев-бастардов и Жана Сантерра, что делать было нельзя! Таким образом, Ришар убывая, возможно даже на верную смерть, оставлял «козлов сторожить капусту».

Франция также готовилась к крестовому походу. Король Филипп решил разом избавиться от многих своих противников, в том числе и от многочисленной родни из Блуа-Шампанского рода, за исключением своего любимого дяди, монсеньора Гильома Белорукого архиепископа Реймсского, и Филиппа Эльзасского графа Фландрского, который увел с собой практически всё своё неспокойное фламандское воинство, облегчив наместникам короля Филиппа управление землями Артуа, Вермандуа и Валуа.

Вот и получалось, что оба короля направлялись в один крестовый поход разными способами. Английский король практически разорил свою державу, приготовив её почву к предстоящей анархии и развалу, а французский король оставлял хорошо управляемую и контролируемую страну, приносящую три раза в год стабильный доход, накапливаемый в Париже, в крепости Тампль у местных тамплиеров, что в те годы являлось аналогичным размещению в одном из швейцарских банков.

Естественно, у Ришара было больше денег и людей, он необдуманно построил большой и медлительный флот, который запустил вокруг Европы и Португалии, попавшись затем на ловкую выдумку о его гибели, еще раз потратив деньги на строительство другого флота.

Ну а «вишенкой на тортике» крестового похода стало знамя, которое молодой король Англии решил избрать в виде главной хоругви.

На хоругви была изображена Чаша священного Грааля и надпись-девиз на латыни: Кто выпьет много – тот да узрит Бога. Откровенного цинизма и придумать, наверное, в те времена было невозможно.

Филипп же уехал с меньшим количеством людей, но, согласно заключенному договору, получал ровно половину дохода от всего захваченного у любого врага богатства.

Крестовый поход стал обычной профанацией святого мероприятия. Филипп сознательно уступил командование войсками Ришару, изобразив приступ зависти и ревности тому, что ему, мол, оказывают меньшие почести, нежели королю Ришару. Зато Филипп не забывал требовать свою половину доли захваченных сокровищ, усердно актируя их и передавая тамплиерам под денежные векселя, уже начавшие своё хождение по средневековой Европе. Теперь, вернувшись во Францию, Филипп мог располагать реальной суммой в золоте и серебре, которую он мог беспрепятственно получить от хранителей казны тамплиеров.

Всё бы хорошо, но постоянное нервное напряжение и опасная форма лихорадки, сразившая Филиппа и многих других крестоносцев, стоила потери нервного равновесия и здоровья королю. Филипп исхудал, практически облысел, потерял много зубов и стал выглядеть нервным, трясущимся стариком. В таком состоянии он, после кровавого захвата Сен-Жан-де-Акр, решил уехать домой, прервав свой крестовый поход к недовольству многих соратников, часть из которых он похоронил под стенами этого проклятого города, полного болезней и прочей мерзости. Оставив командовать войсками французских крестоносцев графа Генриха де Шампань и герцога Гуго Бургундского, яростно ненавидевшего короля Ришара Кёрдельон, Филипп дал слово Ришару о том, что не нападёт на его владения до окончания крестового похода. Он отбыл на родину для вступления в часть наследства покойного Филиппа Эльзасского графа Фландрии и Эно, выделенное ему при заключении брака с уже покойной к тому времени Изабеллой де Эно, кроткой и нежно любившей его женщине, которая умерла при родах при попытке родить мальчиков-близнецов.

Филипп лишился практически всех своих грозных соперников и врагов, лишился здоровья, сил, душевного равновесия. Но он косвенно приобрел себе могучих и алчных союзников – германцев и австрийцев, кровно оскорблённых Ришаром при взятии Сен-Жан-де-Акр, когда Ришар сбросил в грязь рва знамя Леопольда Австрийского, бившегося, словно лев, и первым вошедшего в проломы стен. Северные итальянцы также возненавидели Ришара за несправедливость, учиненную Ришаром по отношению к их предприимчивому лидеру, маркизу Конраду Монферратскому, освободившему Тир от осады Саладдина и сопротивлявшемуся в одиночку агрессии мусульман на Святой земле.

ГЛАВА IX   В которой рассказывается о второй встрече Ги де Леви с королем Филиппом и начале службы на благо Его величества

Весной 1195 года небольшой отряд неспешно приближался с юго-запада к Парижу. Всего их было около десяти человек, не считая оруженосцев с прислугой. Во главе группы всадников ехал молодой Ги де Леви. Он был одет в лёгкую кольчугу с кольчужным капюшоном, под которой был добротный пурпуэн.

Новый сюркот золотисто-желтого цвета со стропилами фамильного герба рода де Леви, утверждённый еще королем Филиппом Грешником, был препоясан богато инкрустированным на итальянский манер поясом, к которому крепился кошель и кинжал арабского вида с немного кривым лезвием, одинаково годившемся для нарезания пищи, охоты и рукопашной схватки. Меч в ножнах висел слева, к седлу была привязана секира для конного боя, явно тевтонского образца, и моргенштернс чуть удлиненной рукоятью. На голове у де Леви был легкий шлем-шишак с длинным, опускающимся почти до подбородка, наносником.

Одна интересная деталь вооружения выдавала в нем рыцаря, воевавшего в Италии – небольшой, цельно кованый металлический горжет-нашейник, поднимающийся до подбородка и состоявший из двух частей, скрепляемых между собой кожаными ремешками.

Это новшество только начинало входить в рыцарскую моду. Вообще-то, Ги после участия в постоянных боевых столкновениях под знаменем герцога Саксонии больше ценил практичность вооружения, но пребывание в северной Италии наложило и на нём отпечаток эстетичности, выразившейся, пожалуй, только в аккуратности пошива его одежд и тонкости прорисовки фамильного герба.

Большой нормандский щит был закреплен на его левой стороне седла так, что практически не затруднял движений при использовании меча двумя руками. Оруженосцы вели чуть поодаль его боевого коня, держа его большое боевое знамя квадратной формы с гербом и следами многочисленных ударов на древке, а также боевое копье-ланс. Остальное оружие и имущество везли три вьючные лошади.

С Ги следовали рядом семь конных рыцарей из числа его арьер-вассалов, вооруженные также основательно, но немного беднее, что, однако, не умаляло их боеспособности. Трое конников, двое из которых были итальянцы-арбалетчики, а третий – саксонский лучник Гюнтер, подарок герцога Саксонского, также были прекрасно вооружены.

Итальянцев звали Лучано и Чезаре Висконти. Оба они были мелкопоместные дворяне из обедневшей боковой ветви славных герцогов Висконти, подружившиеся с Ги во время итальянской кампании и, теперь, следовавшие за своим новым хозяином и другом повсюду.

Их дружба сложилась крайне интересно. Ещё, чуть больше года назад, они воевали друг против друга. Когда, после неудачной осады Вероны, Лучано и Чезаре были захвачены в плен, только Ги упросил разъяренного герцога не вешать их, а попросту отпустить. Итальянцы запомнили благородный и бескорыстный поступок Ги и, когда он был захвачен в плен контуженный, с кровавой и уже начавшей загнивать рубленой раной лба и лица, выкупили и выходили его, заслужив подозрение, недоверие и ненависть мнительных итальянцев-соратников. Таким образом, они стали вне закона у себя на родине.

Теперь они ехали вместе, чтобы мечами и стрелами послужить сюзерену их друга и хозяина – королю Филиппу Французскому. Отряд весело миновал предместья Парижа, подъезжая к городу с левой стороны Сены, еще не обнесенной сплошной стеной.

Даже с религиозной стороны, Париж того времени был менее значительным городом чем, к примеру, Орлеан, Санс или другие города королевского домена. Управлялась епархия Парижа простым епископом, подчиненным архиепископству Санса.       Тем не менее, Ги и его спутники невольно залюбовались уютным и умиротворяющим видом раскинувшегося прямо перед ними, в излучине Сены, богатой в этом месте островами, городом королей Франции.

Иль де Франс, а в особенности, земли Парижа, были плодородны и богаты своими монастырями, ярмарками и торгами.

В Париже, у подножия горы святой Женевьевы, помимо монастыря Сент-Женевьев, располагались монастыри и аббатства Сен-Медар, Сен-Виктор, Сен-Венсан и Сент-Круа, Сен-Марсель, старинная, ещё с эпохи Меровингов, церковь, которую все называли именем умершего давно парижского епископа Германа – Сен-Жермен-де-Пре.

В общем и целом, Париж был довольно небольшим городом, больше смахивающим на укрепленную крепость, благодаря стенам старого острова Сите, построенных еще пару столетий назад из страха перед новыми нашествиями норманнов.

Над городом главенствовал храм Святой Девы Марии Парижской, реконструкцию которого начал Сугерий еще при Людовике Воителе, а закончил Людовик Младший.

Отряд, во главе с Ги де Леви, миновал королевскую заставу возле каменной ограды монастыря Сен-Венсан, и углубился в маленькие и извилистые улочки левой части города, через холмы левого берега, выехали на улицу Сен-Жак, держа путь у Пти Шатле, крепости возле Малого моста, сплошь застроенного домами жителей и торговцев. Было видно, что крепость, это предмостное сооружение, недавно обновляли и реконструировали, приведя её к, более современным, требованиям обороны и фортификации. Были достроены бревенчатые и каменные машикули на башенках и куртинах, обустроен барбакан перед главной мостовой башней, углублен ров, с внутренней стороны которого были вбиты острые колья, мешавшие подобраться ближе стенам.

– Белиссимо! – улыбнулся Лучано, весельчак и балагур, утомлявший всю дорогу до Парижа, отряд своими шутками, историями на ломаном французском языке. Они с братом только начали изучение «языка любви и поэзии», как Лучано метко обозвал изучаемый им и братом французский язык.

Рыцари, видевшие прекрасные замки Италии, засмеялись громким хохотом, заставив нескольких коней подняться на дыбы, а прохожих и зевак, толкавшихся возле импровизированного рынка возле крепости, шарахнуться в сторону.

Комендант гарнизона Пти Шатле, седой старый рыцарь в добротно подогнанном пурпуэне и легком вооружении, всмотрелся в герб подъехавшего к нему рыцаря и сказал:

– Какая надобность заставила, если не ошибаюсь по гербу, шевалье де Леви младшего, сына шевалье Филиппа, бившегося со мной, плечом к плечу, под стенами Сен-Жан-де-Акр, прибыть в королевский город Париж? Я, рыцарь Бертран «Ворон» де Кювре, комендант крепости Пти Шатле.

Ги поклонился в седле.

– Я и мои рыцари прибыли засвидетельствовать своё уважение нашему верховному владыке – Его королевскому величеству Филиппу, Божьей милостью королю франков. Со мной рыцари моего «копья», оруженосцы, слуги и рельеф за оммаж по случаю принесения вассальной клятвы.

Ги указал рукой на воинов и вьючных лошадей своего отряда.

– Без специальной подорожной бумаги, подписанной королем или его Курией, въезд в город Париж, равно как и передвижение вооруженных отрядов по землям королевского домена запрещено. Но, зная Вашего покойного отца и нужду, вынудившую Вас отправиться в столь благородное путешествие, я пропускаю Вас и ваших людей в Сите. Его величество сейчас находится во дворце, разбирает бумаги.

Рыцарь поклонился и подал знак охране опустить мост и пропустить отряд в Сите Парижа.

Ги задержался на мгновение. Ему не терпелось спросить рыцаря, как в точности погиб его отец:

– Мессир Бертран! Не откажите в любезности и скажите мне, как погиб мой отец?

Бертран нахмурился, помялся немного с ноги на ногу, и ответил:

– Как и подобает верному паладину. С мечом в руках, охраняя сон и покой короля Филиппа, лежавшего в своей палатке больным и беспомощным. Наемные убийцы, гашишины поганые, были подосланы Старцем Горы по наущению этого нечестивца Ришара Кёрдельон, чтобы убить короля франков.

Ваш батюшка, после того, как погибла почти вся стража короля, в одиночку прикончил своим мечом и шестопером около девяти человек. Он выпустил из рук свой меч и испустил дух только после того, как подоспела подмога, и королю ничего не стало угрожать. Его так и похоронили с мечом в руке – так крепко была она сжата! А ломать пальцы такому храброму рыцарю, даже для того, чтобы извлечь из них меч – нельзя! Видимо, так было угодно Богу, чтобы Ваш отец ушел в мир иной с мечом в рука. Будет и на небе служить в Христовом небесном воинстве. – Старик вытер набежавшую слезу воина и перекрестился. – С Богом, сынок! Ступай, король будет несказанно рад прибытию доброго меча!

Ги еще раз поклонился старому рыцарю и махнул рукой отряду, давая команду к началу движения. Они въехали в Сите Парижа…

Старый город предстал перед отрядом во всем своем великолепии. Это был, действительно, политический, юридический и религиозный центр Франции. Улочки были наводнены народом, спешащим куда-то по своим делам.

На западном крыле острова располагался официальный королевский дворец, в котором заседал король и его Курия, нечто похожее на современное правительство, здесь же находилась Счетная, или Шахматная Палата – практически похожая на современное министерство финансов и скопированная у англичан, известных мастеров по учету и контролю доходов и налогов того времени. Стыдного в этом ничего не было, никогда было не грех поучиться у врага, особенно в том, что у него получалось лучше других.

Палата законников располагалась также рядом с Курией. Восточное крыло острова украшал громадный белый собор Божьей Матери Парижской, вокруг которого располагалось множество богословских, математических и юридических школ – практически готовый прообраз знаменитого Парижского университета, который будет утвержден указом короля Филиппа немного позднее. Дворец епископа располагался также на восточной стороне острова.

Приказав слугам искать гостиницу или постоялый двор для ночлега, Ги направился прямиком во дворец короля.

После небольшого уточнения своего имени, ранга и прочих бюрократических нюансов, учиненных Ги де Леви и его оруженосцу со стороны королевских нотариусов, молодой рыцарь был допущен к королю.

– Прошу вас, мессир рыцарь, говорить коротко и по делу, Его величество сейчас очень занят. Дорога, буквально, каждая минута его драгоценнейшего времени. – Проинструктировал ещё раз Ги де Леви королевский герольд.

Ги кивнул в ответ. Двери растворились, впуская де Леви в просторную сводчатую залу. Окна были раскрыты настежь весеннему свежему воздуху и ярким лучам майского солнца. Прямо посередине комнаты располагался большой дубовый, добротно сделанный, но без вычурности, стол. Неподалеку от стола располагались кресла с высокими резными спинками, украшенные королевскими лилиями Капетингов. Одно кресло, это был трон короля, находилось с торца стола, на небольшом возвышении. Всё помещение было проникнуто спокойным величием и, одновременно, смирением и скромностью. Группа людей столпилась возле стола, разбирая какие-то бумаги, оживленно жестикулируя и споря.

Никто не обратил внимания на вошедшего Ги де Леви, что дало рыцарю внимательно присмотреться к собравшимся в комнате вельможам и попробовать отыскать среди них короля Филиппа. Ги смутно помнил высокого подростка с крупным носом и кучерявыми густыми волосами.

В это время герольд короля ударил посохом об пол и громко произнес:

– Мессир шевалье Ги де Леви прибыл для принесения оммажа за прямое владение замком, землями, мостами, реками, мельницами, угодьями, деревнями и сервами к Его королевскому величеству Филиппу Второму, королю франков… Дальше следовало перечисление званий и титулов верховного сюзерена.

Вельможи расступились и почтительно поклонились Ги де Леви. Все, кроме высокого, худого и лысеющего человека с немного дергающимся лицом. Это был король Филипп Второй Французский!

Филипп подал рукой жест, приглашая подойти де Леви, и посмотрел на него в упор своими, до удивительности, спокойными и ледяными глазами, столь контрастирующими с его нервным и измученным лицом.

Ги де Леви поклонился присутствующим сеньорам, потом встал на оба колена перед королем и своим повелителем. Герольд и нотариус зачитывали по собственным названиям всё имущество семьи де Леви, за которую молодой Ги приносил оммаж. По окончании процедуры перечисления феода, король принял в свои большие и крепкие руки воина ладони Ги де Леви и произнес:

– Принимаю тебя, шевалье Ги де Леви, сына Филиппа де Леви, внука Мишеля де Леви, правнука Годфруа де Леви, епископа Шартского в свои прямые вассалы от вышеперечисленных и поименованных владений. Встань!

Ги де Леви поднялся, и король троекратно поцеловал его.

– Вижу у тебя прекрасную выправку, шевалье. – Удовлетворенно произнес Филипп, осмотрев осанку и вооружение Ги. – Кем и где был посвящен в рыцари, участвовал ли в сражениях в Европе, где и на чьей стороне, знаешь грамоту, счет и латынь? – засыпал вдруг вопросами король.

– Пояс и шпоры мне вручил граф Годфруа де Нанси в 1190 году.

– Хороший воин и христианин, – удовлетворенно кивнул головой король.

– После посвящения в рыцари поступил на службу герцогу Саксонии и воевал со славянами-язычниками и с мятежниками в северной Италии. Желаю поступить в услужение к Вам, Ваше величество! – бодро и коротко отрапортовал Ги де Леви.

Филипп улыбнулся. Среди его приближенных, хранивших напряженное молчание, пролетел радостный вздох. Давно уже никто из них не видел Филиппа улыбающимся.

– Ги де Леви… – задумчиво произнес Филипп. Внезапно, его глаза загорелись, он приблизился на шаг к Ги и, положив ему руку на плечо, произнес:

– Твой род хороший. Я знал твоего отца. Он погиб, защищая меня от этого дьявола Ришара и его наемных убийц. Клеман! – Филипп обратился к невысокому коренастому рыцарю в пурпуэне, на котором был вышит герб Клеманов – на лазоревом поле серебряный крест. – Примешь шевалье де Леви в свой отряд и, завтра же на освобождение Амьена, окруженного злодеем Меркадье и его сворой.

Ги де Леви поклонился. Король еще раз взглянул на него и переспросил:

– Сколько воинов и лошадей привел с собой?

– Полное штатное копье, сир, как и положено рыцарю-баннерету. По три лошади на каждого рыцаря и по две на оруженосца и прислугу.

Филипп улыбнулся, довольно потер руки и сказал:

– Полное копье. Это хорошо – десять рыцарей. Есть ли среди них стрелки? Мастера по осаде?

Де Леви поклонился:

– Есть, сир. Двое итальянцев-арбалетчиков и лучник Гюнтер-саксонец. Вся прислуга имеет снаряженные арбалеты с воротом и по пятьдесят болтов, не считая зажигательных. Гюнтер обучает моих поваров и сервов управляться саксонскими луками. Итальянцы знают добротно осадное дело, неплохие инжениаторы.

– Требюше сделают? Малый замковый камнемет? – Живо поинтересовался король.

– Да, сир. Чезаре однажды сделал малый требюше по заказу герцога Саксонского и умеет чинить трофейные камнеметы и прочие осадные машины.

– Ступай. Свой рельеф за вступление во владение феодом оставь себе, пойдет в уплату военных услуг за «шевоше» в отряде мессира Клемана. Отдыхай, через два дня выступаете. Люди мессира Клемана тебя найдут завтра и укажут место и время основного сбора.

Когда Ги де Леви покинул королевский дворец, Филипп подозвал к себе Клемана:

– Присмотрись к мальчишке. Такой ли он шустрый и сноровистый, как сказал. Запускай его в самое пекло. Выплывет и не подведет – стало быть Богу угодно, тогда после шевоше ко мне на личную беседу его. Засомневается или струсит – стало быть не свезло. Но все равно приглядись к нему. Не верю я, что у его отца мог родиться сын иного характера.

Молчаливый и невозмутимый Клеман кивнул, не проронив ни слова. Он знал, что только беспредельно верных и храбрых воинов Филипп допускает до своего ближнего круга. Круга общения, круга друзей, круга крайне деликатных поручений.

Выйдя из дворца, Ги увидел одного из своих слуг, терпеливо поджидающего его. Они направились в один постоялый двор, сразу возле Пти Шатле, где разместился его отряд.

– Король принял нас в своё воинство! – радостно сообщил де Леви воинам, расположившихся за большим столом. – Нам даже назначили штатное жалование, как и всем королевским воинам!

– Ура королю Филиппу! – крикнули воины и подняли кубки с вином…

На следующий день к Ги прибыл посыльный рыцарь от мессира Жака де Клемана, который передал место и время основного сбора рыцарей отряда, идущего для снятия осады Амьена. Ги прекрасно знал места и попросил передать мессиру коннетаблю, что будет поджидать отряд в трёх лье южнее Амьена, на опушке дубового леса, возле креста Святого Этьена…