Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"
Автор книги: Виктор Бушмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 64 (всего у книги 198 страниц)
ГЛАВА XXII. Победа или смерть – торговаться надоело!
Осткерке. Фландрия. 7 мая 1128г.
Прождав месяц и получив обнадеживающие, но не такие уж феерические, как ожидал Гильом, результаты, граф, уступая требованиям армии и Филиппа де Леви, вывел войска из Гента и скорым маршем направился к восставшему городку Осткерке.
Тьерри де Эльзас, его династический соперник, почти в точности повторил маневр Клитона, даровав коммунальные хартии и дополнительные торговые привилегии городам Арру, Теруану, Брюгге, который он продолжал удерживать за собой, Сент-Омеру, Лиллю и Эру.
Вступать в бесконечную и бессмысленную торговлю свободами не было никакого смысла. Города, почуяв слабину соперников, заняли выжидательную и нейтральную позицию, обсасывая своих щедрых графов и пытаясь выторговать себе еще больше свобод, привилегий и вольностей. Это было налом тупика, а выход из него был только один – открытая и прямая феодальная война, причем, направленная на полное уничтожение противника.
Силы Тьерри значительно превосходили по численности армию Клитона, но были разношерстными и слабо организованными, чего нельзя было сказать о небольшой, но сплоченной, дисциплинированной и мобильной армии Гильома.
Гильом де Ипр, после глиняных горшочков и полосканий горла, поправился и вел в авангарде свою легкую наемную кавалерию, смотревшую ему буквально в рот и беспрекословно исполнявшую любую его волю.
Конные арбалетчики и пересаженные на повозки пехотинцы Жана де Бриенна следовали в хвосте армии, всегда готовые вступить в бой. В этом была немалая заслуга нашего манерного царедворца, проявлявшего на войне поистине неведомые доселе таланты организатора и полководца.
– Если отправимся в крестовый поход, без вас, мессир де Бриенн, я и шагу не ступлю… – прилюдно похвалил его однажды Клитон. – каждый день за вас Богу молюсь.
Этому были причины. Уже несколько раз армия попадала в умело организованные засады аванпостов противника и если бы не умелые, четкие и своевременные действия арбалетчиков де Бриенна, буквально расчищавших путь для атаки тяжелых рыцарей, потери могли быть просто катастрофическими, ведь Клитон, прежде всего, делал упор именно на своих феодальных воинов, которых у него было чуть больше двух сотен.
Оставив в Генте небольшой гарнизон, состоявший из французов – веры местным уже не было, армия шла с неуклонностью лавины на Осткерке.
Туда же спешил и Тьерри де Эльзас, намереваясь принять вассальную присягу у местного гарнизона рыцарей, соблазненных богатыми и щедрыми обещаниями нового претендента. Они, призвав свидетелями епископа и нескольких аббатов близлежащих монастырей, сломали соломинки в знак разрыва оммажа, принесенного ими Гильому, и теперь собирались, поторговавшись, принести новый оммаж Тьерри де Эльзасу.
Этих изменников надо было покарать любой ценой, желательно, естественно, с как можно меньшими потерями в живой силе.
Армия немного запоздала. Тьерри уже вошел в Осткерке, разместив свою внушительную армию на огромной поляне, опоясывающей всю западную стену городка.
– Пошлите герольдов к мессиру де Эльзасу и уведомите его, что его светлость граф Фландрии и Фризии Гильом после обязательной утренней молитвы, исповеди и причастия соизволит атаковать его… – Клитон подозвал к себе оруженосца. – И, мой верный Пьер, не забудьте пригласить на службу монсеньора епископа Нуайона. Его вид и присутствие придаст сил и уверенности войску…
Герольд – один из опытных в этом деле рыцарей, подняв белый флаг и знамя графа Гильома, под звук боевых труб отбыл в лагерь противника и, пробыв около получаса, возвратился назад.
– Мессир Тьерри со всей учтивостью принял меня и согласился с вашими условиями, ваша светлость. – Ответил герольд, снимая с себя белые одежды парламентера и герольда. – Он согласен защищаться после обязательной молитвы, исповеди и общего причастия…
– Хотя бы в этом он соблюдает рыцарский этикет. – Резюмировал с довольным и веселым видом граф.
Он вместе с Филиппом де Леви, Жаном де Бриенном и другими знатными рыцарями стойко отстоял на коленях всю службу, проведенную епископом Нуайона, исповедался и причастился святыми дарами, после чего, выйдя перед армией, подозвал к себе епископа и громогласно провозгласил:
– Рыцари! Армия! Мои братья по оружию и вере! Сегодня, на этом поле Осткерке, которое обязательно войдет в историю под названием нашего с вами триумфа и победы, я, граф Фландрии и Фризии Гильом, Божьей милостью и по воле моего сюзерена короля Франции Людовика заявляю о возврате двенадцати церковных епархий монсеньору епископу Нуайона, которые я держал от него в качестве феода! С сегодняшнего дня я, с благословения Господа нашего Иисуса Христа, объявляю себя защитником и поверенным церквей Фландрии, унижаемых и разграбляемых безбожниками Тьерри де Эльзаса!..
Гильом только вчера узнал о том, что наемники из армии Тьерри де Эльзаса сожгли и разграбили два маленьких монастыря, расположенных в трех лье к северу от Осткерке.
Он сообщил об этом епископу только утром, во время исповеди, поклявшись отомстить и покарать безбожников.
Духовенство Фландрии прокляло лже-графа Тьерри, наложило интердикт на восставшие города и анафему на все войско…
Тьерри хмурился. Такого поворота в войне он не ожидал. Гильом ударил его больно, пожалуй, слишком больно и умело, выбивая почву из-под ног. Хотя, тут уж ничего не поделаешь, во всем случившемся был виноват только он один, распустивший армию, словно стадо неуправляемых животных…
Епископ и духовенство, медленно проходя вдоль передних шеренг воинов Тьерри де Эльзаса, громогласно сыпали проклятиями и адскими карами, лишая благословения и причастия воинов, находившихся в рядах неприятельской армии…
– Полдела сделано, – Гильом улыбнулся и, поправив войлочный чепец, стал надевать конический шлем с личиной, закрывавшей его лицо от стрел и копий врагов. Сквозь вырезы для глаз Филипп увидел его смеющийся и задорный взгляд, напомнивший ему взгляд юного шалуна, умело схулиганившего и подставившего своего незадачливого соседа, получившего шишки от родителей. – Эй, кузен! – Он подозвал Гильома де Ипра. – Мой милый и верный де Ипр, сегодня для тебя я приготовил поистине великолепный подарок!..
Гильом – молодой юноша, едва приближавшийся к двадцати годам, приветливо улыбнулся и поклонился графу.
– Весь превратился в слух, мой граф!..
Клитон щелкнул с довольным видом костяшками своих пальцев и, показывая рукой на левый фланг неприятельской армии, сказал:
– Начнешь атаку своей легкой кавалерии по их флангу одновременно с третьим залпом арбалетчиков мессира де Бриенна!
Гильом де Ипр ухмыльнулся, шмыгнул носом – простуда еще не до конца покинула его, и ответил:
– Будет исполнено, кузен. Момент, прямо скажем, тонкий и рискованный! Но, черт меня подери, если я сплохую и умудрюсь пропустить момент их перезарядки!..
Клитон обнял его и прошептал на ухо:
– Береги себя! Случишь чего, именно ты примеришь корону Фландрии, а не Тьерри…
Тезка густо покраснел и ответил:
– Спасибо, кузен, только, боюсь, что церковь меня не допустит до присяги. Я ведь, как ни крути, а бастард…
– Наплюй, кузен. Для меня ты первейший из родичей! – Гильом заглянул в глаза де Ипру, намереваясь прочитать в них веру, которой и он сам был переполнен до краев. Глаза де Ипра светились юношеской первозданной чистотой и искренним огнем задора, способного переворачивать горы и поворачивать реки вспять.
– Кузен, я вдавлю их ряды в тяжелую кавалерию Тьерри де Эльзаса и лишу его маневра. – Гильом де Ипр сказал невозможное – его легкой кавалерии предстояло сделать буквально невозможное.
– Ты просто смути их арбалетчиков. Пусть растеряются, это позволит ребятам де Бриенна как следует проредить их ряды для атаки рыцарей мессира де Леви… – Клитон сурово посмотрел на ряды противника, выстраивающегося для сражения, нервно кашлянул и добавил. – После начала атаки тяжелых рыцарей мессира де Леви я умоляю тебя, кузен, резко отойти и, перестроившись клином за спинами наших арбалетчиков, атаковать тылы армии мессира де Эльзаса, сея смерть и панику там, где они не ожидают…
– Плевое дело! – задорно усмехнулся Гильом де Ипр и, поклонившись, направился к своей кавалерии, замершей на фланге армии в ожидании приказов своего командира.
Гильом Клитон жестом подозвал к себе де Бриенна, разодетого, как всегда, с такой павлиньей пестротой, что буквально рябило в глазах.
– Господи, де Бриенн! На тебя страшно смотреть! Ты, не приведи Господь, желаешь стать излюбленной мишенью для арбалетчиков де Эльзаса?! Твой пестрый сюркот просто мечта для опытного стрелка!..
Бриенн поморщился и, плюнув себе под ноги, ответил:
– Мой граф! Данный наряд нисколько не помешает мне проявить на поле брани столько отваги и преданности вам, сколько потребуется для победы над воинством безбожника мессира де Эльзаса.
Филипп уважительно склонил голову, отдавая честь словам Жана. Клитон понял, что немного перегнул палку, а его шутка слишком уж больно задела самолюбие рыцаря.
– Прошу простить мою неловкую и неуместную шутку, мессир Жан де Бриенн. – Он склонил голову. – Сегодня от вас и ваших ребят потребуется, пожалуй, совершить нечто из разряда невозможного.
– Глядя на их полчища, ваша светлость, нам всем предстоит это сделать… – буркнул в ответ де Бриенн. – Рано или поздно, а всем когда-нибудь приходится стоять перед выбором: позор или честь. Я уже давно выбрал для себя второе.
Граф протянул ему свой красивый кинжал с гардой миланской работы.
– Прошу вас, мой храбрый де Бриенн, принять сей подарок от чистого сердца в качестве залога нашей вечной дружбы и уважения…
Жан молча принял кинжал, цокнул языком, восхищаясь его красивой чеканкой гарды, после чего с невозмутимым и равнодушным лицом засунул за пояс.
– Что я должен делать?..
Гильом показал рукой на ряды арбалетчиков и кратко пересказал свой план ведения сражения. Жан несколько раз хмыкнул, выражая восхищение в одном случае, а в другом случае сомнение и опасение по поводу рискованного маневра легкой кавалерии, но ничего не ответил, лишь несколько раз кивнул головой.
– Мои орлы не подведут вас… – коротко сказал он и, поклонившись, развернул своего декстриера, направляя его к рядам арбалетчиков и павезьеров.
Филипп нервно сжимал руками поводья коня, наблюдая за началом сражения…
Тьерри де Эльзас приподнял в седле, рассматривая строй армии Гильома Клитона.
– Мессир! У него очень мало тяжелой конницы, да и пехота почти втрое меньше нашей! – Обрадовано доложил ему один из командиров его отрядов. – Мы перетопчем их, словно лягушек!..
– Дай Бог… – машинально произнес он, прищуривая глаза. – Только у них, как я вижу, весьма организованное войско, чего я, к своему несчастью, не вижу в моих рядах…
Над рядами армии Гильома Клитона поднялось знамя Фландрии, родовое знамя его отца – знаменитого героя первого крестового похода Робера Куртгёза и… тут он вздрогнул, черное знамя, означавшее бой на смерть.
– Мессир! Ваш нормандец вовсе рехнулся! Он собирается биться на смерть! – Сбоку от него раздался презрительный смешок одного из его оруженосцев.
Тьерри резко повернулся в его сторону и наотмашь ударил наглого юнца кулаком по зубам.
– Ни когда не смей обзывать героев! Никогда, понял?! Ты, урод, никогда в своей жизни и не поймешь, что такое решиться драться с врагом до смерти! Это надо уважать!
Он схватил оруженосца за воротник его кольчуги и начал трясти. Кровь брызгала из разбитого рта бедолаги, дерзнувшего неуважительно высказаться о выборе соперника Тьерри.
– Пошел вон отсюда! Скотина!.. – Он отшвырнул от себя оруженосца, который неуклюже вывалился из седла и, упав в грязь, на четвереньках засеменил прочь.
Тьерри смерил всех своим грозным взглядом, плюнул на землю и приказал подавать его вороненый шлем, украшенный небольшой золотой короной, олицетворявшей Фландрию.
– Какое странное построение его армии… – задумчиво вслух произнес Тьерри. – Зачем это он выставил легкую кавалерию бастарда де Ипра на фланге? Странно…
– Трубите мессиру де Ипру атаку! – Гильом приподнялся на стременах и крикнул оруженосцу.
Одновременно с третьи залпом арбалетной дуэли, конница Гильома де Ипра, словно обезумевшая, врубилась во фланг пехоты и арбалетчиков противника, которые растерялись, не ожидая подобного маневра.
В их рядах возникла заминка. Командиры не знали, по кому в настоящий момент стрелять! Толи, по всадникам, приближающимся к ним с фланга, толи продолжать арбалетную дуэль, пытаясь проредить ряды противника, что и требовала стратегия того времени.
– Ага! Я угадал! – завопил от радости Клитон. – Филипп! Они растерялись! Мой кузен и тезка уже врубился в их ряды, сея суматоху!
Легкая конница де Ипра, побросав свои шефлины в арбалетчиков, выхватила мечи, секиры с длинными рукоятями, булавы и шестоперы и начала, как безумная, колошматить противника, ломая ряды и вдавливая его назад, лишая тяжелую конницу Тьерри пространства для маневра.
– Сигнал мессиру де Бриенну! Три скорых залпа по центру каре противника!.. – Закричал, как резаный, Гильом Клитон.
Оруженосец протрубил сигнал, понятный лишь Бриенну, который тут же обрушил шквал болтов на каре противника, прорубая в нем глубокие просеки.
– Расступиться! Пропустить конницу!.. – Закричал Филипп, расправляя за своей спиной родовое знамя четырехугольной формы, на золотом поле которого красовались три гордых черных стропила, начертанные некогда пальцами покойного короля Филиппа.
Арбалетчики де Бриенна быстро разбежались, на ходу перезаряжая оружие, и успели дать еще один, правда, хаотичный залп по противнику, чем здорово помогли атаке конницы де Леви.
– Франция и Фландрия! Победа или смерть! – Крикнул Филипп и, опуская свой длинный боевой ланс, помчался на противника, постепенно разгоняя коня и переводя его на убийственный по мощи и силе удара боевой галоп.
Тяжелые рыцари де Леви, вырываясь из прохода, открытого им арбалетчиками, разворачивались широким строем прямо на ходу и несколько волнообразно, но почти одновременно, врубились в ряды арбалетчиков и пехотинцев. Раздалось дикое ржание боевых коней, хруст ломающих лансов, крики воинов и тяжелые удары.
Враг попятился, копыта крупных рыцарских декстриеров топтали их, вдавливая в землю, а сверху французские рыцари, умело прикрываясь большими каплевидными или норманнскими щитами, колошматили их мечами для конного боя, секирами и шестоперами на длинных рукоятях, удобных для того, чтобы сидя в седле сражаться с пехотой или всадниками противника.
Центр армии Тьерри попятился, попятился и… стал прижиматься к тяжелой коннице, лишая ее возможности двинуться с места. Рыцари ничем не могли помочь своим пехотинцам, прижавшим их друг к другу и, мешая даже размахнуться мечами.
Гильом перевел взгляд на фланг и с облегчением вздохнул – Гильом де Ипр уже вывел своих кавалеристов из боя и, перестраивая на ходу, вел по дуге, огибая фронт сражавшихся армий и намереваясь ударить по тылам противника.
– Молодец… – тихо прошептал он и, перекрестившись, поднял руку, решаясь самому вступать в бой и вывести свой личный штандарт – двадцать нормандских рыцарей, бывших с ним с самой его юности. Пожилые и опытные рубаки, многие из которых, будучи совсем юнцами, видели крестовый поход своими глазами, степенно тронули своих тяжелых боевых коней и медленно разгоняя их темп, врубились в каре противника в том же фланге, где до них орудовал Гильом де Ипр.
Вклинившись со всего хода в прореху, оставленную в рядах противника легкими кавалеристами де Ипра, группа Клитона создала откровенную панику в рядах центра армии Тьерри де Эльзаса. Пехотинцы бросились спасаться бегством, бросая на ходу оружие и смешиваясь с рядами тяжелой конницы, сжатой ми. Словно тисками и не имевшей возможности вступить в сражение. Кавалеристы де Леви, на плечах бегущих врезались в стоявшие без движения ряды рыцарей и начали избивать их в рукопашном бое. Противник, чьи длинные лансы были в настоящий момент просто бесполезны, стал пятиться назад и, именно в это мгновение по их тылам ударили легкие кавалеристы де Ипра, замыкая полукольцо охвата.
– Все пропало! Мы погибли! – до сих пор не ясно, кто первым прокричал этот вопль, ставший толчком к всеобщему и беспорядочному бегству. Армия Тьерри де Эльзаса, превосходившая по численности почти втрое небольшое войско Клитона, бросилась бежать, сминая задние ряды своих же рыцарей, сея панику и топча копытами упавших воинов и некстати оказавшихся у них на пути к спасению обезумевших от страха пехотинцев.
Не прошло и часа, как сражение было закончено полной победой и ужасающим разгромом армии Тьерри.
Легкая кавалерия бросилась догонять и добивать деморализованные остатки войск, а Гильом, понимая, что ему надо быть готовым к контратаке или, того хуже, к внезапному удару с тыла, приказал трубить в рог и отводить тяжелую кавалерию для перестроения…
Он сидел на входе своей палатки и, с наслаждением попивая терпкое прованское вино из большого золотого кубка, инкрустированного рубинами и прекрасной византийской эмалью, оказавшегося среди захваченных трофеев в палатке Тьерри де Эльзаса, слушал, улыбаясь, доклады своих командиров.
– Ваша светлость! – Жан де Бриенн, чей длинный и красивый сюркот был по самую шею заляпан грязью и местами висел в лохмотьях, снял шлем, стащил кольчужный хауберк, чепец и, вытирая рукой пот, струившийся по его грязному лицу и оставлявший чистые полосы по серому цвету физиономии, опять-таки, не удержался от своей любимой манеры вычурности. – Мои храбрые арбалетчики наголову разбили в дуэли противника! Потери в численности невелики! Сорок убитыми и около сотни ранеными… – он гордо вскинул голову и прибавил. – Враг потерял около тысячи человек. Мы собрали чуть меньше семисот арбалетов!..
Гильом вскочил и, отбросив кубок на землю, обнял и стал трясти де Бриенна, не ощущая вес его вооружения и кольчуги.
– Мой дорогой де Бриенн! Я люблю тебя!!..
Бриенн покраснел до коней волос и, смутившись еще больше, чем сам граф, залепетал что-то невнятное в ответ. Клитон подошел к Филиппу, молчаливо стоявшему чуть поодаль и ждавшему своей очереди на доклад.
– Можешь ничего не говорить, брат мой. – Гильом обнял и его, прижимая свою голову к его крепкой груди. – Ты сделал все. Даже больше, чем должен был сделать…
– Я потерял семь рыцарей… – грустно ответил Филипп. – Семь благородных сеньоров сегодня сложили голову…
– Мы забальзамируем их тела и с величайшим почетом, сопроводив траурным эскортом, отправим домой. Я прикажу назначить их родителям или семьям пенсии…
– Спасибо, – грустно ответил де Леви, – только, к несчастью, этим ты их не вернешь к жизни…
– Такова жизнь, такова война. – Клитон тяжело вздохнул и положил руку на плечо товарищу. – Я прекрасно понимаю твои чувства и скорблю вместе с тобой…
В это время к ним подъехал де Ипр, соскочивший со своего взмыленного жеребца. Он сбросил на ходу свой шлем, стащил хауберк, сорвал чепец и, припав на одно колено перед Клитоном, громко и радостно крикнул:
– Граф мой! Мой дорогой кузен! Тьерри разбит наголову! Мои орлы преследовали его, как зайца, около двух лье! Вот, – он жестом приказал оруженосцам принести захваченные штандарты, – вот, ваша светлость, захваченные трофеи! – Оруженосец с невозмутимым видом бросил под ноги графа несколько знамен, принадлежавших воинству Тьерри де Эльзаса. Гильом рассмеялся и, схватив де Ипра за плечи, рывком поднял с колен, расцеловал и, сняв с себя большую и красивую золотую цепь, надел на шею.
– Благодарю тебя за верность, честь и отвагу!..
Гильом де Ипр гордо поднял голову и сказал:
– Отвага, мессир, в моей крови!..
Гильом весело рассмеялся и сказал:
– Кузен! Сегодня я видел не только отвагу, сегодня я увидел еще и отчаянную атаку, почти на грани лезвия!
Гильом де Ипр придал своему лицу важное выражение, подбоченился и ответил, немного переделывая слова старинной песенки:
– Я отчаянным родился и отчаянным умру! Если голову мне срубят – я баранью привяжу!..
Клитон, де Леви, Жан де Бриенн и остальные рыцари, стоявшие возле палатки графа, так и покатились со смеха, услышав веселые и задорные стишки старинной песни.
Гильом Клитон. Вытирая слезы, выступившие у него на глазах от смеха, отдышался и ответил:
– Повелеваю, мой дорогой кузен, чтобы отныне на вашем родовом гербе красовался атакующий баран! Говорят, что он весьма крепко бьет своей башкой!..
Гильом де Ипр поклонился и ответил:
– Это слишком большая честь для меня, ведь я – бастард!..
Клитон махнул рукой:
– Плевать я хотел на все причуды крови и гримасы нашей католической церкви! Я – государь и сюзерен твой! А значит, я волен делать то, что считаю важным и нужным! Твой герб отныне таков: на червленом поле атакующий серебряный баран с золотыми рогами и копытами!
– Вообще-то, мессир, у моего батюшки вепрь всегда считался родовым символом… – произнес в ответ де Ипр.
Клитон задумался, подперев рукой свой подбородок, подумал и ответил:
– Тогда, значит, будет так: щит дели пополам поясом золотого цвета, вверху будет твой кабан, а внизу пускай находится мой баран! Так, надеюсь, доволен?!..
– Доволен, мой граф и кузен. – Де Ипр величаво и с гордостью поклонился. – Я никогда не отступаю от клятвы, данной своему сюзерену. – Он щелкнул пальцами и крикнул, приказывая своим воинам, стоящим неподалеку. – Эй, орлы, тащите-ка сюда пленников!
Привели пленных рыцарей, захваченных отрядом де Ипра. Их было около сотни, все грязные и оборванные. Видимо, кавалеристы уже постарались, сняв с них все вооружение, украшения и ценности.
Граф прошелся вдоль их рядов и, презрительно плюнув себе под ноги, сказал:
– Сеньоры! К моему и вашему несчастью я сегодня изволил объявить сражение до смерти! Поэтому, прошу вас, не обессудьте и будьте любезны принять участь, уготованную вам свыше…
Жан де Бриенн привел пленных пехотинцев и арбалетчиков, захваченных его солдатами. Как оказалось, их было около тысячи.
Гильом Клитон даже не удосужился посмотреть на них, лишь презрительно, сквозь сжатые зубы произнес:
– Фландрия еще родит, на этот раз более верных и разумных сынов. Казнить их всех… – он отмахнулся от них и, повернувшись к пленным рыцарям, добавил. – Что же касается вас, сеньоры, – он задумался, подперев рукой подбородок, – полагаю, что отрубить вам кисть правой руки будет самым слабым и, можно сказать, богоприятным, делом. Мне вы, как предатели и клятвопреступники, не надобны, а возвращать вас снова в ряды своего противника у меня что-то нет желания… – он повернулся к ним спиной и направился к своей палатке, бросив на ходу через плечо. – Прощайте!..
Епископ Нуайона, подбежал к нему, схватил за рукав кольчуги, больно оцарапался об ее разрубленные в нескольких местах звенья, ойкнул и, вкладывая в свою мольбу переживание за судьбу приговоренных, завопил:
– Сын мой! Сын мой! Умоляю вас о прощении этих несчастных! Господь помутил их разум, толкнув на путь безбожия и в объятия лже-графа Тьерри! Заклинаю вас всеми святыми! Простите их, ради Христа и его ран! Повелите отменить ваше распоряжение и отпустите их, горемычных, домой!..
Гильом повернулся к нему. Его лицо дергалось мелким нервным тиком, отчего напоминало страшную маску.
– Ваше преосвященство… – он едва сдерживал свои эмоции, стараясь говорить со священником в приличествующих интонациях, – я никогда не отменю то, что уже изволил произнести вслух. Такова, видит Господь, моя монаршая воля. Враг, каким бы несчастным и раздавленным он не казался, все-таки, как ни крути, был, есть и останется врагом до тех пор, пока он или не умрет, или, как в этом случае, не окажется вне войны!..
Епископ схватился за сердце и, охая, стал давить своим болезненным видом на жалость графа.
– Ваша светлость! Умоляю, хотя бы, не казнить пленников… – хрипя, произнес он.
– Увы, епископ, и здесь я ничем не смогу помочь… – граф отмахнулся от него, повернулся и пошел прочь. – Все уже решено…
Епископ засеменил вслед за ним, выкрикивая на ходу:
– Умоляю, хотя бы одну милость!..
– Какую, говорите… – Гильом резко повернулся и, широко раздувая ноздри, вперился в него немигающим взглядом.
– Не рубите руки рыцарям, они ведь благородные, как и вы, люди…
Он рассмеялся страшным смехом и, плюнув в их сторону, ответил:
– Они перестали быть благородными людьми, предав меня и отвергнув оммаж, встали на путь беззакония и бесчестия. Им я тоже ничем не могу уже помочь! Они были обречены с самого начала, сравнявшись с подлым сословием черни!
– Умоляю… – епископ устало сел на грязную землю, безвольно опустив голову.
– Умоляйте лучше Господа, раз вы служитель культа, о том, чтобы он простил их и принял их грешные души в свои райские кущи. – Клитон начинал злиться. – Увольте меня, ради всего святого, от ваших причитаний, падре!..
– Это ляжет на вас и ваше воинство страшным смертным грехом… – простонал, сдаваясь, епископ.
– Как-нибудь, надеюсь, вымолим прощение у Господа… – фыркнул граф, развернулся и, демонстративно насвистывая какую-то мелодию, быстро пошел прочь от него и места казни.
Но, чем дальше он удалялся от епископа, тем сильнее и глубже западали в его душу слова священника, вытесняя все из нее и заполняя образовавшуюся пустоту священным и благоговейным ужасом перед господом за совершенное им ужаснейшее и святотатственное преступление.
– Господи, прости меня, грешника… – прошептал он. – Что же я наделал…
На утро, во время молитвы, граф, преисполненный священного трепета, исповедался и громогласно объявил о епитимье, которую он, в искупление собственных грехов и ради прощения своих людей, исполнивших казнь пленников, накладывает на себя и армию, в особенности, на ее благородное сословие.
– Мы, граф Фландрии и Фризии Гильом, в искупление смертных грехов повелеваем всем благородным сеньорам состричь свои волосы, снять с себя драгоценные украшения, многоцветные сюркоты и закрасить гербы на щитах в черный цвет траура и печали, позволив лишь украшение на щитах в виде креста белого цвета!..
Рыцарство покорно склонило головы и молча приняло обет своего графа. Переживал лишь Жан де Бриенн. Он купил у византийских торговцев три отреза дорогого сукна и два куска шелка для пошива новых сюркота и плаща.
Филипп, возивший все время Арнульфа с собой в закрытой повозке, окруженной внушительной охраной из пехотинцев, почти каждый вечер навещал пленника и подолгу беседовал с ним, пытаясь понять и постичь неведомые мысли, нравы и взгляды на жизнь нормандцев и англичан, казавшихся ему выходцами из другого мира.
Самое удивительное, что Арнульф, на поверку, оказался вполне обычным молодым человеком, дворянином, который очень сильно переживал свое поражение в трудной и, как ему казалось, справедливой войне Англии с Францией за преобладание в северо-западной Европе. Он был такой же, как и де Леви. Он также просыпался каждое утро и творил молитву, соблюдал посты и устои церкви, просто душа его была привязана, в отличие от Филиппа, не к Франции, а к Англии и Нормандии, только и всего.
Молодые люди постепенно сдружились, ведь де Леви обращался с Арнульфом не как с пленником, а как с нормальным гостем, правда, с ограниченным правом передвижения и свободами, урезанными пределами повозки или армейского лагеря.
Они стали играть в кости, рассказывая друг другу о годах отрочества, юности и начала взросления, и замечали, как много у них общего, только разделенного серыми водами Английского канала.
Арнульф рассказывал об Англии, ее широких и холмистых равнинах, о медленных и полноводных реках, о крестьянах и рыцарстве и, почти в каждом его слове, Филипп улавливал схожесть миров, причудами судеб разведенных по разные стороны баррикад истории.
Единственное, чего не мог простить и забыть де Леви, что никак не могло уложиться в его голове, это хладнокровное и тщательно спланированное убийство графа Фландрии Шарля и младшего брата Гильома Клитона – юного Робера.
Как мог этот с первого взгляда обычный дворянин опуститься и докатиться до такого?!
Только эти мысли каждый раз, словно леденящий душ, отталкивали рыцаря от начала простой человеческой дружбы.
Арнульф и сам, как понимал теперь Филипп, начал прозревать и понимать, какой подлой и мерзкой фигурой он был в грязных играх политиков, прикрывавших свои приземленные интересы высокопарными заявлениями и вычурными жестами, запудривавшими мозги даже самым верным рыцарям и патриотам своей страны.
Хотя… в чем-то и сам Филипп был ничуть не лучше Арнульфа. Ведь, как ни крути, а и он, волей-неволей, а являлся своеобразным эмиссаром французской тайной службы.
Ведь и ему, почти как Арнульфу де Биго, Сугерий поручил сблизиться и сдружиться с Клитоном, чтобы, став его другом, держать в курсе всех мыслей и планов короля Людовика и Сугерия.
Две души, в каждой из которых было место обману и лжи, загнанной туда всевозможными путями, тянулись одна к другой…
Это было сродни открытию новых миров. Каждый черпал в собеседнике, пусть и неумелом, но искреннем рассказчике, знания, открывающие глаза на многие вещи, казавшиеся до сего момента устоявшимися и незыбленными, как каменные твердыни, заставлял совершенно по другому смотреть на них, анализируя, опираясь на мнения и устои противоположной стороны.
Как ни странно, но все или почти все в их жизнях было одинаково. Разница заключалась лишь в мизерном, буквально микроскопическом отличии, называемом королевской властью и собственным названием страны.
