Текст книги "В тени престола. Компиляция 1-12 книга (СИ)"
Автор книги: Виктор Бушмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 162 (всего у книги 198 страниц)
– Нет, милый, что ты! – Она засмеялась и обняла его. – Ты у меня вон, какой красавец! Мне больше никто не нужен. – Она посмотрела в его глаза, отыскала в них отблеск любви, улыбнулась и, погладив себя по животику, произнесла. – Замок мой наполнен только твоей любовью…
Ги перехватил взглядом ее жест, улыбнулся и, обняв, стал целовать жену:
– Господи! Неужели?! Ты снова?..
Она ответила одними глазами, нежно улыбнулась и произнесла:
– Да, милый… – Он подхватил ее на руки и подбросил, словно легкую пушинку. Изабель запрокинула голову, ее прическа мигом разлетелась, густые волосы длинной волной словно водопад, заструились, приятно щекоча шею и щеку Ги. Де Леви понес ее прочь от шума и суеты, направляясь в спальню. Изабель, словно кошечка, замурлыкала и прижалась лицом к крепкой груди мужа. – Ой, а как же гости? Что скажет принц?..
– Ничего не скажет… – улыбнулся он. – Филипп сейчас купается в лучах славы, лизоблюдства и подхалимства. Ему надо учиться отличать искренность от пустой позолоты придворной лести… – Ги поцеловал ее. – Среди этого шума и гама, что стоит у нас во дворце, наше отсутствие вряд ли кто заметит. Час-другой, думаю, пролетит незаметно…
– А ты еще смеешь ревновать меня к принцу… – улыбнулась она. – Да я ни за какие горы золота не променяю твой «час-другой», во время которого я ощущаю себя самой счастливейшей женщиной на свете…
ГЛАВА X. Коготок увяз – всей птичке пропасть.
Рим. Палатинский холм. 14 августа 1267г.
Римский сенатор (Шарль, искренне веривший в дружбу и еще не успевший разувериться в людях, так вот отблагодарил его, не зная, что он предатель, изменник и подлец) Анри де Кастиль, или, как его привыкли звать на итальянский манер – Энрико де Кастильоне медленно прогуливался среди живописных руин великого и древнего, как сама жизнь, города во главе огромной и внушительной свиты.
Услышав как-то (он уже и не помнил, когда и от кого), что древние императоры Рима любили пешие прогулки по городу, дабы выказать близость к народу и продемонстрировать врагам свою отвагу, Энрико, как и любая слабая натура, склонная к подражанию и не имевшая за душой благородного величия, тут же стал слепо копировать, бродя по улицам, разодетый в пух и перья, кичась красотой своих одеяний, роскошью камзолов пажей, оруженосцев и конюших, ведших под уздцы его боевого коня.
Это, поистине, было прелюбопытное зрелище! Энрико медленно брел впереди большого эскорта, расточая улыбки и швыряя мелочь толпам ребятишек и бедноты. К несчастью, даже этот жест не получался у него. Вместо широкого и благородного жеста, как бы шедшего от сердца, он разбрасывал мелочь с каким-то то ли испуганным, то ли растерянным, то ли гадливым, то ли брезгливым видом, в котором без труда читалась скупость и жадность, а на лице отображалась борьба между необходимостью следовать придуманному им же этикету и желанием бросить все, сесть на коня и передавить весь этот сброд.
За напыщенным сенатором шли три оруженосца, один из который нес алый пеннон с золотыми замками Кастилии, другой – щит своего хозяина, а третий меч, который, следуя итальянской моде, уже стал заостряться и сужаться к острию, позволяя не только рубить, но и прокалывать кольчуги врагов. Все оруженосцы были в красных с золотым шитьем одеяниях.
Следом шли три высоких и крепких рыцаря-наемника. Судя по их лицам, они были или немцы, или фламандцы. Их суровые и уверенные лица явственно указывали на профессиональных рубак и кутилье, что частенько выручало Энрико, когда тот, следуя, опять же, итальянской моде выходил с кем-либо из противников на групповую дуэль, в которой, помимо прямых дуэлянтов, могли участвовать и помощники.
У каждого из кутилье были по два оруженосца. Ну, и завершали эту длинную и пеструю процессию конюшие, ведшие прекрасных и породистых скакунов, каждый из которых стоил не менее пяти сотен экю, был под седлом и в красивой попоне.
Прекрасный и погожий солнечный летний день выдался на редкость изумительным. Легкий ветерок освежал и отгонял изнуряющий летний зной, позволяя неспешно прогуливаться и наслаждаться жизнью.
Энрико проснулся ближе к полудню, поправил здоровье легким итальянским белым вином, снял ноющую и пульсирующую боль, терзавшую его голову и сдавливающую виски после вчерашней ассамблеи, закончившейся, как всегда, грандиозной попойкой и неумеренностью в еде.
Съев пару перепелов, грушу и несколько сочных персиков, он решил прогуляться по городу, который, непонятно почему, уже считал своей нераздельной вотчиной, вызывая озлобление и негодование гвельфов и, что самое смешное, гибеллинов, затаившихся после поражения Манфреда и ушедших в глубокое подполье, но не терявших надежд на реванш, молясь денно и нощно о возврате былых привилегий и свобод.
Прослонявшись так около часа, он почувствовал легкую усталость и очередной приступ скуки, но еще раз сделал большой крюк по улицам города, заглянул для вида в несколько церквей, где, с трудом сдерживая тошноту и удерживая на своем лице благодушную гримасу при виде нищих и оборванных попрошаек, опустошил небольшой кошель, наполненный мелкой медью и потускневшим от времени серебром.
Он, в сущности, был и оставался одинок. Как-то удивительно и странно складывалась его жизнь, дарившая ему множество людей, но не принесшая истинного друга. Энрико был волк-одиночка, причем, он сам шел к этой ипостаси, методично и исступленно, как баран на ворота. Ночами, бывало, он и сожалел, но утром все улетучивалось, словно легкий туман, и предоставляло его в полное и безраздельное эгоистичное единение со своей гордыней.
Отпрыск благородных королевских кровей, он тайно завидовал власти своих братьев, дядьев, даже своего дальнего кузена Шарля, получившего корону Неаполя, что грызло нутро рыцаря и делало его уязвимым для дешевой лести, откровенного шантажа, а трусость, которая жила в нем с самого раннего детства, уже столько раз приносила беды и проблемы, что Энрико с каждым своим предательством все глубже и глубже погружался в бездну, выхода из которой не было.
Сенатор присел в тени древней арки какого-то полузабытого римского императора, кажется, это был Веспасиан, отломил небольшую веточку от куста, росшего неподалеку, очистил ее от листвы и стал чертить на песке, местами устилавшего камни возле арки, какие-то узоры и линии, понятные только ему одному.
Тоска и смертная горечь – больше ничего не было. Энрико поднял голову и с грустью посмотрел на голубое бездонное небо, чье небесное воздушное покрывало накрыло весь горизонт над городом, вздохнул и снова опустил взгляд на камни дороги.
«Даже Шарля предал… – вздохнул он. – Кузена, который, как мне кажется, любит меня больше, чем родную мать…»
Он тряхнул головой, отгоняя от себя мрачные мысли, вызванные в его душе остатками совести, все еще теплившейся в его сердце и глодавшей его, заливая сознание стыдом и ненавистью к самому себе.
Энрико вздрогнул, подумав, что его мысли могут услышать посторонние, быстро вскинул голову и испуганно посмотрел по сторонам. Оруженосцы и эскорт разместился в десяти шагах от него, спрятавшись под развалинами какого-то древнего храма, только кутилье встал с трех сторон, окружая рыцаря.
Он снова испугался. Энрико и думать забыл о недавнем предательстве, полагая, что со смертью Манфреда и Анибальди о нем все благополучно позабыли, но…
Кутилье остановили какого-то монаха, который вплотную приблизился к месту, где сидел Энрико.
– Пропустите его… – обреченным голосом произнес он, сделав вялый жест своей холеной рукой. – Я жду его…
Кутилье молча расступились и пропустили невзрачного на вид монаха. Тот подошел к де Кастилю и молча сел рядом.
– Бог в помощь, сын мой…
– И вам не болеть. – Зло ответил он. На лице Энрико заходили желваки скул, зубы мерзко скрипнули. – Что надо дьяволу от моей души? Скоро я буду в его полнейшем распоряжении…
– Ну, это еще вилами на воде писано. – Равнодушным, словно голос ледяной статуи, голосом ответил монах. – А пока вы, как мне ни жаль, в распоряжении…
– Прекратите паясничать. – Тихо, но решительно произнес де Кастиль. – Я и думать забыл о том досадном недоразумении…
– Я бы не стал так говорить о предательстве своего друга, кузена и благодетеля Шарля де Анжу…
Энрико резко вскочил на ноги, сжал кулаки, но тут же осознал всю щекотливость и опасность ситуации, снова сел и сказал:
– Но ведь синьор Анибальди мертв? Мне кажется, что и говорить не о чем…
Монах положил свою ладонь, оказавшуюся удивительно большой, крепкой и тяжелой ему на плечо:
– Зато сестра покойного, синьорина Беатрис, на правах наследницы выдвигает свои требования. Надеюсь, вы не станете оспаривать постулат, гласящий, что долги священны?..
Энрико тяжело вздохнул и молча опустил голову.
– Прекрасно, синьор де Кастильоне. Скоро вся Италия восстанет и призовет истинного властителя. Будьте готовы задержать папу Климента в Риме и не дать ему ускользнуть из города, особенно, – монах задумался, – на юг, к Шарлю де Анжу. Этого будет вполне достаточно.
– А если я откажусь?
– Вы этого не сделаете. Вы, синьор Энрико, трус и подлец. Так что живите, как скользкий змий и ползайте между холодных и сырых камней предательства, трусости и подлости, а витать в облаках и парить позвольте благородным птицам! – Бумаги синьорина хранит возле сердца, и, клянусь Господом, – монах подумал немного и прибавил, – Я чем угодно поклянусь, но Шарль получит их и тогда… – он пристально посмотрел в глаза перепуганному рыцарю. – Мне было бы крайне занимательно посмотреть на его реакцию…
– Но, что я получу взамен?.. – побледнел Энрико.
Монах усмехнулся, его серые глаза блеснули дьявольскими искрами.
– Вот, совсем другое дело. Теперь я снова вижу былого де Кастиля. Новый король гарантирует вам звание сенатора, земли в Бари и на Сицилии. К примеру, Мессина или Сиракузы вас устроят? – Тот молча кивнул, и монах продолжил. – Никто не будет знать о вашем предательстве. И, вот еще что, милейший синьор де Кастильоне. Перехватывайте всех гонцов, которых Шарль отправит во Францию. Вам, надеюсь, понятно?..
– Да-да… – Энрико опустил голову.
Монах встал, незаметно усмехнулся и для виду перекрестил его, дабы не вызвать у посторонних подозрений. Со стороны могло показаться, что рыцарь просто исповедовался или беседовал с монахом, а тот на прощание благословил его…
Беатрис незаметно наблюдала за этой беседой, улыбнулась и, перекрестившись, с вздохом облегчения произнесла:
– Слава Богу. Можно начинать…
Конрадин, прятавшийся в полумраке старинного здания, вышел и, оказавшись в освещенном проеме двери, стал щуриться на яркий свет.
– Как прошло?.. – с волнением в голосе спросил он у девушки.
– Все прошло, как нельзя лучше, мой милый. – Она обернулась и, бросившись к нему на шею, стала неистово целовать губы и лицо Конрадина.
– Прекрати, милая. Нас могут заметить… – он увлек ее в полумрак здания. – Не хватало еще, чтобы нас схватили…
– Глупость… – ее глаза светились счастьем и каким-то едва уловимым отсветом мести, злорадства и еще чего-то, что Конрадин не смог разгадать.
– Порой я тебе просто боюсь… – прошептал он.
– Порой я и сама себя боюсь! – засмеялась она и еще сильнее прильнула к его телу, стала с каким-то остервенением и исступлением ласкать его, целуя все жарче и страстнее.
– Господи, что с тобой?! – Он растерялся, не ожидая увидеть ее в таком сильном возбуждении.
– Ничего… – Она взяла его за руку и стала увлекать в глубину строения. – Пойдем…
– Это же старый храм… – прошептал он испуганно и стал озираться по сторонам, откуда, как ему показалось, на них смотрели сотни невидимых глаз.
– Я хочу тебя… – голос Беатрис был полон неистовой страсти и вожделения, небольшая дрожь и вибрации, исходившие от него, вызывали появление мурашек на спине Конрадина. Казалось, сама дьяволица во плоти зовет его.
Он закрыл глаза и, не отпуская своей ладони из ее руки, шагнул на зов в темноту старинного храма, окунаясь в водоворот страсти, смешанного с ужасом, наслаждением и граничащего с безумием и откровенным пренебрежением к опасности.
Только к вечеру, когда солнце раскалило крыши домов и камни мостовых и улочек, а от жаркого марева было невозможно дышать, они покинули прохладу полуразрушенного храма и поспешили к Тибру, где в районе старых зерновых причалов их поджидала легкая парусная лодка, способная идти вверх по реке и бороться с сильными ветрами.
Три воина, переодетые рыбаками, сидели в лодке и скуки ради играли в кости, убивая томительное время ожидания. В одном из них. Если хорошенько присмотреться, можно было узнать того самого монаха, который беседовал с Энрико де Кастильоне. Это был Рихард – верный слуга, рыцарь и помощник молодого принца Конрадина.
Едва увидев приближающуюся парочку, он что-то тихо крикнул двум другим воинам, которые тут же перестали играть в кости и стали деловито ставить паруса, готовя лодку к отплытию.
Рихард протянул руку и помог Беатрис пройти по шаткому мостку на лодку. Конрадин, весело размахивая руками и шутливо балансируя, взбежал по трапу вслед за ней, лодка, отталкивая двумя длинными копьями, качнулась и легко отошла от пристани, парус упал и, наполнившись ветром, стал разгонять ее, устремляя вверх по течению реки.
Слегка кренясь на левый борт, лодка быстро вышла на середину реки и, весело вспенивая мутные воды Тибра, повезла парочку заговорщиков.
– Тебе придется сделать вот, что… – Беатрис сладко зевнула и потянулась своим прекрасным телом, ее спина выгнулась – она напоминала вальяжную кошку, настолько были мягки и грациозны ее движения. Конрадин посмотрел на нее влюбленными глазами. Она улыбнулась и продолжила, – тебе придется изобразить крайнюю нужду и заложить родовые замки, земли и владения…
Он недоуменно захлопал своими длинными ресницами:
– Зачем? У нас же есть много денег…
Она улыбнулась, обняла его нежно за шею и, прижавшись к самому уху, прошептала:
– Ты и я знаем об этом. Но об этом незачем знать остальным. Особенно, нашим врагам. А уж Шарлю и подавно!
– Господи! – он удивленно посмотрел на нее, утопая в ее чарующих и бездонных глазах. – Для кого же тогда мы станем разыгрывать эту комедию?..
Она укоризненно покачала головой, вздохнула и ответила:
– Для них, собственно, и буем ломать комедию. Шарль, к примеру, если узнает, что ты заложил земли и владения, наверняка не будет обращаться за помощью к своему брату Людовику и решит, что сможет разобраться с твоим мятежом своими силами и воинами.
Он весело засмеялся, услышав это от Беатрис:
– Матерь Божья! Что же я без тебя делал?!
– Так и был бы дурачком, загнанным в свою немецкую непролазную глушь! – Беатрис улыбнулась и погладила его ладонью по щеке. – Очаровательным дурачком…
Да, но папу Римского так просто не проведешь…
Она усмехнулась в ответ:
– С ним, как я поняла из довольного выражения лица Рихарда, особых проблем тоже не будет. Да и семейство Франджипани обещали помочь, как-никак… – она посмотрела на Рихарда, тот молча кивнул и снова занялся управлением парусами, стараясь удерживать лодку без сильного крена. Беатрис перевела взгляд на Конрадина. – папа, если и что сможет сделать, так это, – она улыбнулась, – отлучить тебя от церкви, пока сам будет убегать, если, конечно, ему удастся выскользнуть из цепких лап гибеллинов. А Шарль, когда поймет, что влип, будет метаться и заниматься тем, что чесать свою бестолковую голову и думать, как удержать Неаполь и основные города королевства. Мы же наберем наемное войско и маршем, причем, победным маршем пройдем до самой Сицилии!
– Золото ты мое… – Конрадин обнял ее и прижал к себе. Беатрис слышала, как громко стучит его сердце. – Когда же мы все это начнем?..
– К концу осени и началу зимы мы должны быть в Италии. В Вероне или Павии… – Беатрис нахмурилась. – Если все пойдет, как по маслу, мы разом перережем Шарлю сообщение с Провансом и Францией. А зимой, насколько ты помнишь курс военной истории, рыцари не воюют. Они сидят в замках и ждут весны и зелени полей, чтобы их кони не пали с голоду…
ГЛАВА XI. Гром среди ясного неба.
Рим. Замок Святого Ангела. 14 октября 1267г.
Папа Климент весь день занимался мирскими делами: положение крестоносцев в Греции, задержки ежегодных вассальных платежей от Арагона и Португалии, уйма прочих вопросов, отнимавших много времени и нервов, к концу дня совершенно вымотали этого, как могло показаться со стороны, стального человека.
Он отбросил последний пергамент, прислонился к высокой резной спинке кресла и смежил глаза. Капеллан и писец, сидевшие рядом с ним, тихонько приподнялись со своих низеньких скамеек и притушили половину свечей. Когда капеллан садился на место, скамеечка предательски скрипнула и застонала под ним, не выдержав веса грузного тела.
Климент открыл глаза, тяжело вздохнул и размял затекшее плечо. Он посмотрел на писца, перевел свой тяжелый, как у топора, взгляд на капеллана и спросил:
– Надеюсь, что господь смилостивится и на сегодня это все?..
Капеллан обрадовано закачал головой, Климент сделал жест рукой, позволяя им удалиться, как вдруг вспомнил о чем-то, хлопнул себя по лбу и тихо произнес:
– Ваше святейшество, еще одна бумага. Так, мелочь, связанная с закладными на лены в Германии…
Климент зевнул, протер уставшие глаза и протянул руку:
– Давай. Что там такое? Неужели, местный архиепископ не смог сам утвердить купчую?..
– Закладную, – тихим, словно у мыши, голосом поправил его писец.
Папа резко посмотрел на него, тот съежился и вжал голову в плечи, ожидая длинной воспитательной тирады, но Климент неожиданно улыбнулся и сказал:
– Спасибо, Джакомо, что хоть ты сохраняешь к концу дня свежую голову…
Писец обрадовался, улыбнулся и выпалил:
– Архиепископ, наверное, испугался, когда увидел титул и имя на пергаменте!..
Папа удивленно поднял брови и посмотрел на капеллана:
– Кто?..
Тот развернул желтый пергамент и пробежал глазами, меняясь в лице, поднял их и дрожащим голосом произнес:
– Молодой Конрадин…
– Что?! – Папа даже вскочил с кресла. – Господи! Кто же осмелился дать ему денег и наплевать на мой личный запрет?!
– Его дядя, герцог Саксонии… – произнес капеллан, испуганно хлопая белесыми ресницами. Его пухлое лицо с двойным жирным подбородком тряслось мелкой дрожью. – Да он и дал-то немного… так, крохи, даже трети от реальной цены не будет…
Папа начал успокаиваться, снова опустился в кресло и сложил руки на животе:
– Немного, говоришь?
– Двадцать тысяч экю на франкский счет, ваше святейшество… – капеллан трясся все сильнее и сильнее, от колыханий его жирного тела, казалось, сотрясался воздух и начали шевелиться тяжелые занавеси на окнах. – Он сказал, что, мол, готовится в искупительный поход. – Он еще раз заглянул в пергамент, довольно кивнул, шмыгнул носом и прибавил, поправляя себя. – В искупительное и очистительное вооруженное паломничество!
– В паломничество, говоришь? – Климент насторожился. Но испуганный вид капеллана и умильное лицо писца, которого он похвалил за радение и трезвость ума, немного расслабили его. – Неужели малыш взялся за ум и решил погибнуть где-нибудь в Палестине или на Ниле? Неисповедимы твои пути, Господи… – он упал на колени и стал неистово молиться, кладя земные поклоны. Капеллан и писец также плюхнулись на колени возле него и стали истово долбить своими лбами о каменные мозаичные камни пола комнаты. Климент прервался и, посмотрев на них, произнес. – Воистину! Заставь дураков молиться – они лбы расшибут! Пошли отсюда, скоморохи!..
Капеллан и писец вскочили и заспешили к выходу из комнаты. Климент остановил их прямо на пороге:
– Через какой порт он собирается отплывать?
– Кажется, ваше святейшество, через Венецию…
Климент задумался, подпер кулаком подбородок и спросил:
– А сколько воинов можно нанять на эти деньги?..
– Если на три года, ваше святейшество, тогда не больше двадцати рыцарей и полсотни арбалетчиков… – быстро просчитал в уме и ответил писец Джакомо.
– А если на год? – Недоверчиво переспросил папа Римский.
– Не больше сотни рыцарей и пару сотен арбалетчиков… – Джакомо поднял глаза к потолку, считая в уме и проверяя свои расчеты. – Скажем так, сто рыцарей, у каждого будет оруженосец и конюх, две лошади, и почти триста арбалетчиков, если набирать на севере Италии.
– Туда его пускать нельзя ни в коем случае… – Климент чувствовал какой-то подвох, но какой именно и где, он пока не мог сообразить. – Составьте бумагу и направьте ее в Милан и Флоренцию, пусть усилят приграничные гарнизоны и заставы.
– А средства, ваше святейшество? – тут уже встрял в разговор капеллан.
– Выпишешь их из казны Ватикана. Да! Чуть не забыл! Отпишите королю Шарлю в Неаполь. Так, на всякий случай…
– Будет исполнено, ваше святейшество. – Писец и капеллан поклонились.
– Свободны на сегодня… – Климент резким жестом ладони указал им на дверь. Они молча поклонились, попятились, не разгибая спин, и исчезли в темном проеме дверей.
– Наш-то, совсем спятил… – капеллан тихо прошептал и толкнул локтем Джакомо. – Как услышит имя Конрадина, так, прямо, и трясется, как лист осины…
– Береженного Бог бережет, вот он и беспокоится… – кивнул в ответ Джакомо.
Ни они, ни Папа Климент еще не знали, что именно в этот самый момент Конрадин, Беатриса и их слуги уже завербовали триста немецких рыцарей и двигаются по южной саксонской дороге, держа путь к перевалам, отделяющим их от вожделенной Италии.
Неаполь. Королевский дворец. 25 октября 1267г.
– Ваше величество! – Начальник караульной службы королевского дворца мессир Жан де Бетанкур с резким скрипом распахнул тяжелый дубовые двери и буквально влетел в комнату, стуча по мозаичным плитам тяжелыми золотыми парадными шпорами. – Срочный гонец из Рима!
– Господи, Жан! Нельзя же так вламываться! Ты меня, право, скоро в гроб загонишь, ведь когда-нибудь я умру от испуга… – Шарль находился в прекрасном расположении духа, отлично выспался и уже успел плотно позавтракать. – Гонец – не папа Климент! Может, в конце концов, и возле ворот замка подождать…
Жан усмехнулся и ответил:
– Так он и поступил! Сунул пергамент в руки рыцарю, дежурившему возле ворот, пересел на свежего коня и был таков! Даже ничего не объяснил, паскудник…
Шарль вздрогнул и пристально посмотрел на Жана, протянул руку и тихо произнес:
– Давай-ка эту писульку сюда… – Бетанкур молча поклонился и передал королю пергаментный свиток, скрепленный красной шелковой тесьмой и большой сургучной печатью с изображением собора Святого Петра и двумя ключами, поставленными крест на крест. Шарль нетерпеливо сломал печать, роняя сургучные крошки на ковер с густым ворсом, развернул его и стал вчитываться. – Бред, да и только… – вслух произнес он. – С такими средствами путного войска не соберешь. Значит, выходит, что клад Беатрис был пустым мифом… – Король еще раз просмотрел пергамент, отбросил его на стол и, укоризненно посмотрев на Жана, произнес. – Выходит, что я был прав. В следующий раз, мессир де Бетанкур, соизвольте быть более сдержанным и стучите, прежде чем влетать, как угорелый, к королю в комнату…
Жан смутился, потоптался с ноги на ногу, издавая протяжный металлический звук своими шпорами, опустил глаза, неуклюже поклонился и ответил:
– Простите, сир… – он поднял голову и посмотрел в глаза королю. – Будут еще указания.
Шарль задумался на мгновение, отрицательно покачал головой и произнес:
– Указаний не будет, а вот на охоту я бы съездил с превеликим удовольствием…
Жан широко улыбнулся, демонстрируя, молодые и белые крепкие зубы, ее раз поклонился и громко крикнул, оглашая коридор дворца своим трубным ревом:
– Его величество желает поохотиться!!!
Шарль снова тяжело вздохнул, покачал головой и произнес, едва сдерживая смех:
– Жан! Вашим голосом только…
– Что, ваше величество?.. – Жан де Бетанкур не понял смысла старой сальной шутки, окончание которой король из деликатности опустил.
– Войска созывать на битву! Никакая труба не понадобится… – нашелся, что ответить король. – Ступай, организуй мне охоту на оленей…
Бетанкур весело засмеялся, приняв слова короля за комплимент.
– Будут ли еще указания, ваше величество?.. – он, не отрывая взгляда, посмотрел на Шарля.
Король почесал подбородок, задумался. Что-то, сидевшее где-то в самой глубине его души, тревожно зашевелилось. Это странное ощущение, вызывающее чувство тревоги или ожидания неизбежности чего-то неприятного, всегда злило и раздражало короля. Он не понимал, как и откуда в нем проявляется эта неведомая сила, словно подсказывающая ему обо всех скрытых и опасных событиях, которые еще не произошли, но наверняка проявят себя в будущем.
– Срочно писца и, желательно, самого молчаливого…
Бетанкур поклонился и исчез за закрывающейся дверью.
Шарль развернулся и подошел к окну, любуясь Неаполитанским заливом. Он был весел и насвистывал себе под нос мотив какой-то веселой песенки, но ощущение – странное и тревожное не покидало его.
Когда в комнату вошел, низко поклонившись почти до пола, молодой и высокий писец-монах, Шарль жестом приказал тому сесть и приготовиться писать.
– Срочное письмо мессиру Ги де Леви во Францию, в сенешальство Каркассон и владение Мирпуа… – приказал он.
Писец, ловивший на лету быстрые слова короля, проворно записал официальную шапку послания, лишь однажды, для верности, заглянув в свой список с титулами и званиями особо важных для короля сеньоров, среди которых, естественно, на одном из первых мест находился Ги де Леви. Он окончил запись и посмотрел на короля.
– Друг мой и брат, – начал диктовать Шарль писцу, – снова вынужден призвать тебя и твоих людей на помощь. Дело, конечно, пустяковое, но, видит Господь, что оно меня очень тревожит, да и ты что-то позабыл меня. Мы извещены, что наш брат – король Людовик милостиво позволил тебе выступить к Неаполю, но я настаиваю, чтобы ты приехал еще до праздника Святой Пасхи Христовой… – Шарль посмотрел на писца и добавил, – дальше напиши все, что положено. А пока, я приложу печать и поставлю свой вензель…
Король подошел к писцу и расписался красивым вензелем, составленным из латинских букв «Carolus», слуга накапал горячий сургуч, после чего Шарль приложил свой перстень-печатку, с довольным видом кивнул головой и направился к выходу из комнаты
Он и не подозревал, что Конрадин, Беатриса и триста немецких рыцарей уже перешли горный перевал и теперь спускаются, держа курс на Верону.
Рим. Замок Святого Ангела. 5 ноября 1267г.
В комнату, где заседала курия папы Климента, быстрыми шагами вошел монах-бенедиктинец, который незаметно подошел к одному из кардиналов и что-то шепнул тому на ухо. Лицо кардинала, еще недавно красное от споров и обсуждений насущных вопросов, побелело, рот открылся, а глаза остекленели, приняв глупое и растерянное выражение. Бенедиктинец потоптался возле него, после чего пожал плечами и также незаметно покинул комнату.
– Ваше святейшество… – тихим и дрожащим голосом произнес кардинал, устремляя свой взгляд на Климента.
– Ну, что на этот раз?! – Рявкнул на него Климент, возбужденный спором о состоянии казны и расходов Святого престола на следующий год.
– Верона восстала, ваше святейшество… – дрожа всем телом, ответил кардинал. – Конрадин вошел в стены Вероны…
– Как?! Когда?!.. – Климент повалился спиной на высокую спинку кресла, закрыл лицо руками и произнес. – Господи! Неужели, все снова… – он провел ладонями по лицу, ставшему в миг серым от волнения, посмотрел на кардинала и сказал. – Что еще плохого?..
– Ваше святейшество, – начал кардинал, – это все, что известно мне, но за дверями комнаты стоит гонец, только что прибывший из Вероны…
– Так какого же, дьявола, прости меня, Господи, ты мямлишь мне и держишь его за порогом комнаты! Живо сюда гонца!..
Кардинал вскочил и, повалив свой стул на пол, кинулся открывать двери, чтобы ввести гонца. Папа укоризненно покачал головой, вздохнул и увидел гонца, входившего в комнату.
Невысокий черноволосый рыцарь был в грязной одежде, заляпанной почти до капюшона дорожной грязью. Кольчуга, видневшаяся из-под складок одежды, была ржавая и местами рваная.
– Докладывай, живо… – произнес Климент, пронзая гонца тяжелым взглядом.
Гонец упал на колени от усталости и страха перед папой Римским, произнес:
– Ваше святейшество, – начал он, – Верона восстала, открыла ворота Конрадину, который прибыл к городу с большим отрядом рыцарей. Он вербует наемников, платя каждому золотом!..
Папа подпер подбородок кулаком и задумался. Выходило, что у Конрадина, все-таки, откуда-то появились деньги, если он мог позволить себе, судя по словам гонца, платить золотом за услуги наемников.
– Дальше вещай…
– С ним прекрасная синьорина и несколько крытых повозок, охраняемых большим отрядом германцев…
Выходило, что Беатриса была вместе с Конрадином. Значит, слухи о больших сокровищах, накопленных Манфредом и ее покойным братом, не легенда, а быль, причем, превращающаяся в жуткое чудовище, способное пожрать всех и вся на своем пути. А путь этот, как не прискорбно, шел на Неаполь и Сицилию, но (тут папа Климент поморщился) через Рим.
– Говори дальше, сын мой, Господь слушает тебя… – Климент собрался с силами и решил быть твердым. Он опасался, что его растерянность и испуг может отразиться на лице и встревожить всю курию.
– Вся северная Италия восстала! Только Флоренция и, пожалуй, Милан, еще держатся и сохраняют нейтралитет! Хотя, насколько мне известно, из Милана уже выступил большой караван с оружием, кольчугами, щитами и шлемами для наемников Конрадина…
– Ах, Иудины душонки… – тихо произнес Климент. – Да, ну и миланцы. И нашим, и вашим…
В это время на другом берегу Тибра, на большой колокольне ударили пронзительным набатным звоном колокола. Климент вздрогнул и бросил взгляд в окно. Рим восстал.
– Бог ты мой… – Климент побледнел и бросил растерянный взгляд на кардиналов. Те испуганно озирались по сторонам и недоуменно хлопали глазами, напоминая пустых болванчиков. Папа резко поднялся с кресла и громко произнес. – Покидаем Рим и отходим к Равенне или Перудже! Гонца к королю Шарлю! Пусть готовится к защите и высылает войска на Рим!..
Но время было потеряно безвозвратно. Инициатива перешла к Конрадину и восставшим римлянам. Мосты и переправы через Тибр уже к ночи были в руках мятежников. Папа Климент, переодевшись простым монахом-паломником, с большим риском для жизни смог выбраться из Рима и верхом на осле направился к Равенне…
Неаполь. Королевский дворец. 10 ноября 1267г.
Известие, которое усталый, грязный и измученный тяжелой дорогой и бешеной скачкой папский посланник привез королю Неаполя, потрясло Шарля до глубины души и ввело в состояние ступора. Он остекленевшим взглядом неотрывно уставился в какую-то точку на большом и красивом гобелене, закрывавшем по всей длине одну из стен его кабинета и единственное, что он смог произнести, было:
