Текст книги "Сказки о сотворении мира (СИ)"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 92 (всего у книги 152 страниц)

– Три золотых монеты, – назначил цену палач.

– Помилуй Бог! – взмолился рыцарь. – Мне за всю жизнь не скопить столько денег!

– Тогда брось ее за ворота. Сама сдохнет.

– Ведьма не сдохнет!

– Брось ее с башни.

– Помилуй Бог! Она сейчас же вернется, и что? Что будет со всеми нами?

– Ты пустил ведьму в форт – тебе отвечать, – напомнил палач.

– Четыре золотых монеты… – подала голос Мира.

– Что ты сказала, женщина?

– Четыре золотых монеты и я вместо ада ныряю в море, чтобы доплыть до края… и рухнуть в пасть…

Палач подошел к графине, и белый свет померк за его спиной.

– Дьявольское проклятье, посланное людям из ада! – произнес он, и несчастная не стала возражать под горячую руку. – Ты можешь уйти отсюда лишь в ад, который изрыгнул тебя из ядовитого чрева!

– Пять золотых монет, – произнесла графиня и схватилась за горло бутылки, чтобы не потерять равновесие. – Пять монет за лодку, чтобы убраться отсюда, и честное слово, что я не вернусь сюда никогда.

– Отсюда бежать нельзя, – произнес палач тоном, не допускающим дискуссии. – Здесь кончается твердь и начинается бесконечное море. Если в твоей тупой головенке родится мысль диктовать здесь иные законы…

– Ни в коем случае! – согласилась графиня. – Конечно, я была не права…

– Мир закончился здесь! – повторил палач. – Говори за мной…

– Как угодно мосье. Здесь, так здесь.

– За стенами форта находится… Что находится за стенами форта? Говори, презренная женщина!

– Очень жаль, мосье, но за стенами форта находится мой набитый золотом кошелек. Пока я не вернусь за ним, мне нечем заплатить за услуги.

– Ты вернешься в ад!

– Шесть золотых монет, – предложила графиня.

Палач надулся от возмущения, но вдруг успокоился. В его голове включился калькулятор и некоторое время подбивал баланс.

– Семь золотых монет, – решил он.

– Идет.

– Семь золотых монет, если хочешь вернуться туда, где закончила жизнь благонравной девицы и начала сатанинские оргии. И если в твоей глупенькой головенке однажды возникнет мысль сойти с пути праведного…

– Никогда!

– Встань у колодца и назови имена двух не вовлеченных поручителей, которые заплатят мне за то, что твоя душа не отправится в преисподнюю.

– Я… не хочу в колодец, – всполошилась графиня. – Я лодку хочу! Куда вы собираетесь меня отправить? Мне надо выйти за ворота!

– Назови двух людей, которые гарантируют оплату и уведут тебя по праведному пути.

– По какому пути?

– Назови поручителей, пока он жжет ересь, – зарычал на графиню рыцарь. – Или я разорву тебе горло!

Палач кинул в костер охапку книг вместе с мешком. Холодный огонь застыл, как картинка на мониторе. Картинка, которую Натан Боровский показывал графине, прежде чем убеждать ее в бессмыслице бытия.

– Допустим, Зубов Георгий Валентинович, – назвала графиня, – может быть, за меня заплатит…

– Зуб – плут и картежник, – ответил палач. – Он должен мне две монеты. К тому же Зуб вовлечен! И кто тебе сказал, что Зуб – человек? Называй двух не вовлеченных людей безупречного нрава и строгих манер, которые за тебя поручатся.

– За меня бы мама родная не поручилась. Куда вы хотите меня заслать?

– Назови ее имя.

– Виноградова Клавдия Константиновна, – назвала графиня и с надеждой поглядела на угасающий ком огня, – никуда не вовлеченная женщина с безупречной репутацией. Женщина кристальной нравственной чистоты…

Мире показалось, что библиотекарь сморщился при упоминании матушки, но протеста не заявил.

– Назови еще одно имя, – торопил рыцарь. – Скорее, а то он передумает и уйдет обедать.

– Может быть, Илья Ильич Лепешевский? Вряд ли он может быть вовлечен. Этот уважаемый старец так осторожен… Он не дал бы себя вовлечь даже в пионерскую организацию.

Мира испытала непреодолимое желание отхлебнуть из бутылки. У нее возникло ощущение антракта, за которым должен следовать буфет и всеобщее перемирие. Сейчас бы самое время расслабиться тем, кто увлекся ролью, смыть грим и обсудить дела с режиссером. Рука уже потянулась за пазуху, но занавес не упал. Палач продолжал глядеть в огонь, словно видел в нем Клавдию Константиновну с мешком золотых монет, и сомневался, что она направляется в форт. Пламя затихало на дне колодца. Графиня держала бутылку за горло. Ей казалось, что теперь пора бы ускорить процесс. Но «рыцари Святого Огня» не спешили.

– Так что? Я пойду? – спросила Мира и, не дожидаясь ответа, рванулась прочь, но попалась в железные клещи.

Огненная волна ослепила ее. Ноги оторвались от пола, и пламя оказалось так близко, словно впрямь желало ее проглотить. Настал момент, когда графиня перестала верить в спектакль.

– Сара Исааковна!!! – закричала она. – Мне надо к птице! Пустите!!!

– Птица! – вспомнил палач. – За птицу – еще одна золотая монета.

У края колодца графине удалось выскользнуть из железных объятий, она схватилась за ствол, но рыцарь вырвал Стрелы Ангелов из рук человеческих и швырнул в огонь. Сначала человека, затем Стрелы.

– Отдай, – сказал Валех и взялся за бутыль. Графиня прижала к себе сосуд, на дне которого еще плескались остатки багровой жижи, похожие на человеческую кровь. Той же «кровью» был залит пол. Бардовые брызги присутствовали на стенах, на шторах и на светильнике под потолком. – Отдай. На пороге новой жизни этот предмет тебя только скомпрометирует.

– Ну и пусть, – ответила графиня и отпихнулась от Ангела. – Пусть знают, с кем имеют дело. Я не совершала преступлений и каяться мне не за что. Человек слишком ничтожен, чтоб нагрешить, и преступления его также ничтожны.

– Для покаяния достаточно заблуждаться в мыслях своих.

– А я не знаю, как надо мыслить, чтобы не заблуждаться. Мне не объяснили… прежде чем выпихнуть с того света.

– Человеку достаточно заглянуть в свою душу, чтобы увидеть свое предназначение в этом мире. В его душе заложено все, что поручено ему Творцом, но Человек, который вместо души заглядывает в сосуд забвения, даже покаяния не достоин. Отдай мне сосуд и пойди туда, где ждут тебя. Пойди к людям, которые верят в тебя, желают помочь тебе понять, кто ты есть в этом мире и для чего живешь. Встань и поди.

– Нет, – уперлась графиня. – Пожалуйста, господин Валех, оставьте меня в покое.

– Встань и поди, – настаивал Ангел.

– Не встану и не пойду, – Мира едва не расплакалась. – Я хочу умереть, ясно вам? Умереть!

– Нет, встанешь и пойдешь, – чьи-то сильные руки подняли графиню с пола и поставили на четвереньки, но графиня снова распласталась на полу в обнимку с бутылкой, вдобавок надрызгала вина на палас.

– Сейчас же встань и будь любезна… – потребовал Ангел.

Кто-то раздвинул шторы. В помещении с округлой верандой распахнулось окно. Морской ветер наполнил затхлое пространство. Мира открыла глаза и увидела сразу несколько «ангелов» в деловых костюмах. Один двигал стулья к стене, другой звонил по телефону, вызывал одновременно полицию, уборщицу и врача. Долговязый вышибала в форме охранника продолжал дергать Миру за плечи.

– Немедленно поднимитесь и убирайтесь отсюда! – требовал он, но Мирослава только крепче сжимала бутылку и упиралась, пока не потеряла сознание.

В следующий раз, когда графиня открыла глаза, в помещении присутствовал врач и полиция, и уборщица, и еще делегация неизвестных людей сидела на стульях возле стены, увешанной портретами знаменитых особ, рангом никак не ниже президентов и кинозвезд. Рядом с портретами висели автографы и благодарственные послания в адрес отеля. Здесь же красовалась эмблема заведения: старый форт, оборудованный в гостиницу класса люкс. Ветер уже не гулял по комнате. Окна были заперты, жалюзи опущены. За окном стояла непроглядная ночь.

– Очнулась, – с удовлетворением отметил врач. – Можете встать?

– Могу попробовать сесть, – преложила Мирослава.

– Окажите нам честь, если нетрудно… сядьте, пожалуйста.

Графиня села, прижимая к груди пустую бутылку. Зрители отпрянули вместе со стульями. В голове графини тысяча чертей трещали на деревянный ложках, постукивая копытами по черепу, подрыгивая хвостами от счастья. Нимбы всех цветов радуги проплывали перед глазами, искажая без того перекошенную физиономию врача.

– Давайте, я помогу вам подняться.

– Сама!

– Окажите нам честь…

Мира поднялась на колени, используя доктора в качестве опоры. Бутылка шлепнулась на палас, нарисовала последнюю кляксу, и Мира готова была упасть рядом с бутылкой, но охранник поставил ее на две ноги. Бутылка была поднята следом и вручена хозяйке.

– Кто пригласил сюда эту русскую алкоголичку? – спросил незнакомый голос.

– Никто не пригласил, – ответил другой. – Сама пришла в банкетный зал и напилась как свинья, потом вломилась в кабинет и уснула.

– Да что вы говорите: пришла одна?

– Представьте себе, прошла сквозь охрану!

Мира решила взглянуть на тех, кто шушукался за спиной, но не смогла повернуть головы – деревянные ложки с новой силой принялись трещать по мозгам.

– Позвольте мне поводить вас на пристань, – предложил врач.

– Сама!

– Надо поторопиться. Если завтра утром вы не прибудете в аэропорт к московскому рейсу, мне придется сопроводить вас в полицию.

Мира вздохнула и позволила вывести себя из кабинета. Зрители повставали с мест и устремились за ней, но дальше порога не двинулись. За порогом графиню встречала другая публика: дамы в вечерних платьях шарахались от нее врассыпную, кавалеры в смокингах закрывали телами испуганных дам. Вздох ужаса пронесся сквозь толпу. Графиня в сопровождении врача и охранника спустилась вниз, преодолела двор и позволила выставить себя за ворота, где ее ожидал полицейский катер. На палубе катера маячила Клавдия Константиновна, которой не позволили ступить на гостиничный остров, да Илья Ильич… сидел на спасательном круге, опершись бородой на палочку.

– Мира! – кинулась матушка к графине. – Как же так, девочка моя? Как же так получилось?!

В преддверии материнских объятий Мира последний раз потеряла сознание. Упала на пирс, заставленный яхтами миллиардеров, но скоро пришла в себя оттого, что охранник пихал ее палкой.

– Это ее труба… закатилась под кресло, – объяснял он матушке Клавдии, но матушка плохо понимала французский и не хотела брать палку. – …Ее, я вам говорю! Она с собой принесла, пусть с собой и уносит… А я говорю возьмите! …Не мое дело, мадам! Можете бросить за борт, если угодно.

Полная картина происходящего стала возвращаться к графине в такси. Ее голова лежала на коленях матери, над головой проносились огни фонарей. Мира еще надеялась уснуть и проснуться в одиночестве на берегу бесконечного океана, но Клавдия укрыла шалью неразумную дочь, и запах родного дома вернул графине ощущение пустоты.

– Ничего, Мирочка, ничего… Все перемелется, все забудется. Правда, Илья Ильич?

– М… да, – ответил Илья Ильич с переднего сидения.

– Штраф их дурацкий мы заплатили, и адвокату заплатим, чтоб его морда треснула! Пришлось продать семь орденов из бабушкиного наследства. Целых семь орденов, чтобы они, наконец, отвязались и позволили нам уехать. Илья Ильич очень помог. Что б мы делали без Ильи Ильича! Но ничего… Главное, мы забрали тебя отсюда. Вернемся домой, ты отдохнешь, подлечишься. Я договорюсь, и никто не узнает. Сейчас можно лечиться анонимно, это не прежние времена. У меня есть хороший врач… В крайнем случае, мы пригласим специалиста на дом. Поживешь с Ильей Ильичем на даче. Прислугу отпустим. Вы вдвоем там прекрасно справитесь. Правда, Илья Ильич?

– М… да, – подтвердил Ильич.

– Я тебе уже и работу нашла. Помнишь Анечку, дочку тети Оксаны? Она собирается учиться в Париже, ей нужна практика в разговорном французском, а муж тети Оксаны очень богат. Они готовы платить, сколько скажешь. Ты бы видела, какой они себе дом построили! Репетиторы… Все эти репетиторы – безработные учителя, которые живых французов в жизни не видели. Помнишь Анечку?

– Она ж в английский ходила…

– Она кончает гимназию в этом году. Но гимназия с экономическим уклоном, языки там преподаются слабо. Я сказала, что ты вернешься из Парижа и будешь искать работу. Тетя Оксана с Анечкой рассчитывают на тебя. Да вот, Илья Ильич подтвердит. Правда, Илья Ильич?

– М… да, – согласился Илья Ильич.

Лечение Мирославы заключалось в регулярном приеме таблеток, которые она забывала пить, и строгом тюремном режиме, где все происходило по расписанию, от подъема до отбоя. Матушка прописала своей гулящей дочери свежий воздух, поселила на даче, но прислугу не уволила, напротив, наняла дополнительно женщину зрелых лет для приготовления пищи. В обязанности женщине вменялось также наблюдение и ежечасные доклады о том, как Мирочка поспала, погуляла, какие программы смотрела по телевизору, не нагрубила ли Илье Ильичу. Мобильный телефон Клавдия Константиновна конфисковала у дочери по прибытии в Москву и выдала новый, в котором было два номера: ее рабочий и ее домашний. Скоро к ним добавился номер Анечки, с которой Мирославе надлежало договориться о встрече, познакомиться, подружиться, найти общие интересы и как можно чаще говорить по-французски.

Первый раз Мирослава позвонила Анечке под строгим материнским присмотром, но Анечка записалась на массаж и отложила встречу. Второй раз Анечка с подругами веселилась на дне рождения и наутро неважно себя почувствовала. В третий раз Анечка получила повестку из парикмахерской и должна была срочно явиться на маникюр. Так срочно, что не успела предупредить… Четвертый раз Мира звонила без всякого принуждения, исключительно из праздного любопытства. После двадцатого звонка, в глаза не видев таинственной Анечки, Мира много узнала про современную молодежь: о чем думает, где развлекается, как понимает жизнь и как относится ко всему тому, к чему Мира пока еще никак не относится. Каждый раз, терроризируя Анечку, Мира входила в образ строгого педагога, озабоченного будущим легкомысленной особы. Все чаще в разговоре с абитуриенткой Сорбонны Мира позволяла себе лирические отступления морально-нравственного характера и, в конце концов, так запугала ребенка, что Анечка перестала отвечать на звонки, а потом и вовсе поменяла номер.

Смертельная скука вернулась к графине. Пока была Анечка – в жизни графини еще присутствовал смысл, когда Анечка смылась, графиня всерьез загрустила. Все, что матушка Клавдия оставила дочери от прошлой жизни, это красный камешек, похожий на зерно граната, и металлическая труба, которой не нашлось применения в служебном кабинете отеля. За это Мира дала себе слово не ругаться с матерью, но когда Клавдия потребовала убрать камень в сейф, а трубу отнести в сарай, дочь едва не нарушила слово. Клавдия вовремя почуяла опасность и решила не обострять конфликт.

Илья Ильич почти не выходил из кабинета, а если выходил – нарывался на строгую женщину, призванную следить за порядком. Вскоре на подоконнике появился снег, но быстро растаял. В состоянии беспросветной тоски Мира еще раз набрала Анечкин телефон, но никто не ответил. В тот день она первый раз постучала в дверь кабинета, и запуганный Илья Ильич впустил к себе молодую особу. Впустил, подозрительно заглянув в коридор.

– Одолжите мне ваш тайный мобильник, – попросила Мира. – Не бойтесь, не заложу.

Илья Ильич достал из валенка телефон и запер кабинет на ключ, стараясь проворачивать его как можно тише. Мира набрала по памяти номер Натана – телефон, который когда-то помнила наизусть, но вероятно забыла.

– Илья Ильич, – обратилась она к академику, – только не говорите, что не знакомы с профессором Боровским и не имеете его визитки. Я все равно не поверю.

– Знаком, – признался Ильич. – Но визитки, Мирочка, не храню.

– Хорош дурить!!!

– Честное благородное слово. Я, как богобоязненный человек и послушный сын своих родителей, взял себе за правило не держать у себя информации о людях, подобных Боровским. Это проклятый род. Записывать их телефоны – все равно, что ставить на себе черную метку.

– Дайте мне телефон университета. Приемной ректората или отдела кадров…

– Я бы с радостью, Мирочка, – развел руками Ильич, – да только те телефоны давно поменялись. Сколько лет уж я на пенсии…

– Ладно, – ответила Мира, возвращая хозяину трубку, – обойдусь и без вас.

Она с хрустом провернула ключ, выходя из кабинета Ильи Ильича, нарочито громко хлопнула дверью и скоро пожалела об этом, потому что Клавдия Константиновна явилась на дачу, не дожидаясь выходных, и устроила дочери допрос:

– Зачем вы запирались с Ильей Ильичем? – спросила она. – Мира, о чем мы с тобой договаривались? Ты хочешь, чтобы я заперла тебя на замок? – злилась мать. – Хочешь, чтобы я устроила тебя в лечебное учреждение? Чего ты добиваешься? Нового кризиса? И что будет дальше? Я тебе скажу, что будет: ты опять убежишь из дома, и в следующий раз я найду тебя пьяной в каком-нибудь дорогом кабаке! Ты думаешь, бабушкино наследство никогда не закончится? Закончится очень скоро! Я надеялась, что оно перейдет моим внукам, а ты!.. До чего же ты докатилась, если ко мне является человек из посольства и говорит, что твои документы нашли у алкоголички, которая буянит пьяная в элитном отеле. Чему ты посвятила свою жизнь, Мирослава? Я тебе скажу: шатанию по кабакам ты ее посвятила! Ты посвятила жизнь обществу таких же алкоголиков, как сама. О чем мы с тобой говорили? О том, что я сделаю все для того, чтобы ты поправилась, а ты не будешь мешать. Помнишь или уже забыла… в каком состоянии мы с Ильей Ильичем привезли тебя в Москву? Твой внутренний мир, полный пьяных фантазий, давно зашел за рамки нормального человеческого рассудка. Ты слышала, что сказал врач?.. Зачем ты ходила к Илье Ильичу? Илья Ильич здесь человек посторонний. Он не должен решать наши проблемы. Ты поняла меня или нет?

– Поняла, – ответила Мира и удалилась в свою комнату.

На следующий день она попросила Илью Ильича пустить ее за компьютер, но встретила испуганный взгляд почтенного старца.

– Я чиркну пару строк одному товарищу в Монте-Карло. Вдруг он еще помнит меня? Вдруг захочет… со мной переписываться?

– Мирочка, – проблеял Ильич, – Мне очень жаль, но мама отключила нам доступ в сеть. Да, все это она сделала для твоего здоровья, и мы должны согласиться…

– Вы живодер, Илья Ильич! – ответила Мира и хлопнула дверью.

В тот же день Клавдия Константиновна явилась на дачу посреди рабочего дня. В тот день Мирославе припомнилось все. Грубость, непослушание, распущенность, непочтительное обращение к старшим, провокационное поведение, даже прогул уроков перед выпускными экзаменами, которые добавили матушке лишнюю седую прядь. В тот день Мирослава сдерживала себя из последних усилий, а вечером решила, что с нее хватит. Мира закрылась в комнате и притворилась спящей, но не сомкнула глаз, а ночью, когда дом утих, собрала свои вещи и открыла окно, но в кухне горел свет. Клавдия Константиновна пила валерьянку и беседовала с прислугой. Графиня закрыла окно, на цыпочках проникла в коридор, спустилась к кухне и прислушалась к разговору.

– …Два с половиной месяца курс лечения… – сообщала женщина заплаканной Клавдии и совала на подпись какие-то бланки. Клавдия неразборчиво причитала в ответ. – …Что вы! Как же она убежит? Там в коридорах охрана, – матушка подписывала бумаги и прикрывала красный нос батистовым платочком. – Не беспокойтесь. Если улучшения не наступит, курс можно повторить. Это вам обойдется на двадцать процентов дешевле…

Мира вернулась в комнату и снова прикинулась спящей.

Мать с прислугой покинули дом ранним утром, не предупредив никого. Мира больше не приставала с просьбами к пожилому человеку. Она достала ствол и стала вскрывать все запертые ящики в доме. Илья Ильич проснулся от грохота и сам спустился посмотреть, что творится.

– Мирочка… – обратился он к хозяйской дочери, – что ты ищешь?

– Не ваше дело! Вернитесь к себе и заткните уши.

– Мирочка, ты ищешь Натана…

– Я ищу Эккура, Илья Ильич! Я ищу Ангела, который любил людей и хотел им помочь, оттого и был проклят собственным родом. Люди, которые не любят людей и всяко стремятся им навредить, меня не интересуют. Кроме Эккура, я ищу свои документы, потому что знаю, что они где-то здесь, и немножечко денег… потому что хочу убраться отсюда. И не советую мне мешать!

– Бог меня упаси, девочка, тебе мешать. Присядь-ка на минуту рядом со мной. Я хочу тебе сказать что-то важное.

– Скажите это вашей юной сиделке во время эротического массажа, – огрызнулась графиня, – для нее это будет важно. Для меня уже нет.

– Сядь, Мирочка, не упрямься. Я действительно хочу объясниться…

– Как сожгли рукописи отца, чтобы не отдавать их мне? Спасибо, обойдусь без объяснений.

– Я хочу сказать тебе что-то важное.

– Не хотите для начала сказать, где они прячут мой паспорт?

– На шкафу, – сказал Ильич. – В коробке с гречкой. – Мира придвинула стул к кухонному шкафу. – Вот там, – уточнил Ильич. – Красную жестяную банку открой… – графиня сунула руку в крупу и нащупала пакет с документом и справкой о своей недееспособности. – Присядь, – настаивал Ильи, – послушай меня, дай мне снять грех с души. Одну глупость я уже сделал, когда сжег бумаги. Ты не знаешь, какую еще я сделал глупость, а ведь это может касаться тебя и твоей будущей жизни.

– Какой еще жизни? В психушке или в нарколечебнице?

– Речь идет о твоем наследстве.

Мирослава нехотя села рядом с Ильей Ильичем и заставила себя успокоиться.

– Так о чем идет речь? – спросила она.

– Об одной странной иконе, которая долго хранилась в запасниках Третьяковки, – сказал Ильич, протирая очки кухонным полотенцем. – Эту икону получил в подарок твой предок, генерал Виноградов Павел Андреич, от своего распутного брата, который был сослан в Сибирь и пропал без вести. Она не выставлялась никогда, ни в вашей бывшей усадьбе, ни в музее. Историки не смогли установить ее возраст, но икона исключительно древняя и прекрасно сохранилась. Долгое время она находилась в вашей фамильной усадьбе, потом… перешла в государственное хранилище. Когда я работал директором, восстанавливал дом-музей, я старался собрать картины, которые были вывезены оттуда, и нашел икону в хранилище. Конечно, следовало бы вернуть ее в ваше родовое гнездо, но я испугался.

– Почему испугались?

– Ты должна увидеть эту икону, – сказал Ильич. – Я долго хранил ее тайном месте, но, видишь ли, девочка, никто в этом мире не вечен. Когда-нибудь придет час и сокровище пропадет. Осенью, прежде чем лечь в больницу, я позвонил старому знакомому, Валере Карасю, и попросил забрать икону, сохранить ее для тебя. Свяжись с ним. Ты увидишь сама… ты поймешь, почему я не мог оставить эту вещь в Третьяковке, почему не вернул в усадьбу… Сегодня я директор – завтра нет. Никто не знает, какая судьба нас ждет. Та икона не может выставляться для обозрения, но она принадлежит тебе по праву наследства, поскольку ты – последняя из рода.

– Что на иконе, Илья Ильич? Иоанн Креститель? А в руках у него чаша невиданной красоты, озаренная светом небесным? Я эту байку с детства помню наизусть. Еще я знаю как минимум сотню достоверных изображений Греаля на иконах и картинах, которые спокойно висят в музеях.

– Все думают, что это Иоанн Креститель, – сказал академик. – И я так думал, пока мой старый друг художник-реставратор не открыл мне глаза.

– Не поняла, Илья Ильич… – насторожилась графиня.

– И я не понял, пока мы не сделали подчистки… в тайне от всех. В условиях конспирации и строжайших мер предосторожности, чтобы сохранить тайну и все вернуть на места…

– Кто изображен на иконе?

– Мы тоже думали, что Креститель. Так думали все. Так все должны были думать, но под слоем краски, нанесенной на икону в середине девятнадцатого века, открылась пара белоснежных крыльев у Крестителя за спиной. А также надпись… «Аккурус: кто царства божьего искал на земле – тот обрящет…» Все, как ты сказала, Мирочка: Ангел, который любил людей и хотел им помочь, за это был проклят ангельским родом.

– На иконе изображен… не Иоанн? – переспросила Мира, боясь произносить «святые имена» вслух. – Вы уверены, Илья Ильич?

– Никто не назовет тебе истинного имени, никто не укажет адреса. Но ты должна увидеть его глаза. Увидеть, чтобы искать его. Этот Ангел больше ничем не поможет людям, но может статься… Очень может статься, Мирочка, что теперь ему нужна твоя помощь.