Текст книги "Сказки о сотворении мира (СИ)"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 152 страниц)

– Дай ей конфету, – приказала Мира.

– Сама дай.

– Да, бросьте, вы, – улыбнулся Женя, – это очень просто делается. Она возьмет рукой, и сама развернет фантик. Не бойся, не укусит. У нее зубов нет.

Мира первая отважилась на контакт, и протянула конфету инопланетянке.

– На, – сказала графиня, – ешь.

Проворная, маленькая ручонка схватила конфету тонкими пальчиками и скрылась под покрывалом.

– Чем ее кормила бабуся?

– Кашами, – ответил доктор, – разными вареньями. Она может есть только мягкое, некислое и неострое. Гусь ей, конечно, не варил каши. Только пиво наливал.

Первый раз в жизни Мира сварила кашу на электроплитке в рабочей общаге, где доктор снял комнату на ночлег. Вахтовики разъехались, побросав немытую посуду. Мира открыла окно, чтобы выпустить смрад, но смрад был прописан в общаге и не собирался уступать территорию квартирантам. Мира вскипятила миску воды, набросала туда геркулеса и стала мешать, пока каша не запыхтела. Интуитивно она все сделала правильно, каша получилось вполне съедобной, но Ниночка не стала кушать. Ни ложечку за бабу Симу, ни ложечку за пропащих родителей. Она сжала свой крохотный ротик, и только вертела головой. Графиня испугалась, что голова оторвется от тонкой шейки.

– Она должна хорошо видеть ночью, – предположила графиня.

– Точно, – подтвердил доктор, – Сима говорит, она видит даже сквозь стены. Она ее в погреб с собой брала вместо свечки.

– Эта кукла понимает нашу речь?

– Симу понимает. Меня – не очень.

– Послушайте-ка, – осенило Миру, – а вы уверены, что это ребенок? Это не может быть взрослая особь? Может, они все такие мелкие?

Доктор Русый только пожал плечами, а Артур под шумок съел Ниночкину кашу.

Серафима Марковна бежала навстречу машине в домашних валенках и плакала от счастья. Третий гейм графиня Виноградова записала в свою пользу. Не было на свете силы, которая смогла бы оторвать счастливую бабушку от любимой внучки. Сима прокляла себя за письма в редакцию и прочие попытки избавиться от глазастого существа. Одной проблемой в жизни графини стало меньше. Настало время заняться остальными, но сон сморил несчастную, как только она присела на мягкий диван. Сима вынесла из спальни подушку и одеяло.

– Поспи, доченька, – сказала она и погладила графиню по голове.

Это были последние слова, которые Мира услышала прежде, чем впасть с беспамятство. Запах пирогов разбудил ее, когда на дворе были сумерки.

– Ай, мои хорошие, – услышала сквозь сон графиня, – ай, мои дружочки, как вам трудно живется в больших-то городах. Это ж сколько денег надо зарабатывать… Как непросто сейчас жить стало. Вот и Мирочка проснулась, – заметила Сима.

– Графиня Виноградова Мирослава, – представил ее Артур, и Мира испытала сильное желание заткнуть ему рот. Меньше всего на свете ей хотелось хвастаться титулом в избушке у бабы Симы. – Пирожки с капустой, – забормотал Артур, понимая, что сморозил глупость, – пирожки с картошкой, с яблочным повидлом…

Пирожки бабы Симы были похожи на пельмени и так вкусно пахли, что Мира почувствовала себя голодной. Они лежали на тарелках стопками, накрытые вышитыми салфетками. На табуретке у стола рычал самовар.

– А у нас ведь жил один граф Виноградов, – припомнила Сима, словно знала графа лично. – И поселок назвали Виноградовкой в честь него, но жил он в другом месте. В Иваново. Иваном звали графа нашего. Чего улыбаешься? – спросила бабка, продолжая гладить Миру по голове, как котенка. – Родственник он тебе что ли?

– Иван Андреевич?

– Да, Андреич. Памятник ему там открыли. Он, считай, и не жил в самой Виноградовке никогда, только школу для детишек крепостных строил, так уж потом ее больницей сделали и Виноградовской назвали… Ты ешь, дочка. Смотри, какая худенькая. Съешь хоть чего-нибудь, и чайку попей. Иван Андреича-то у нас любили. Хороший был человек. Он ведь и в Турове открыл школу, Женя… ты знаешь. Там потом ремесленное училище было, а уж потом…

– Политехнический институт, – вспомнил Женя. – Из той школы, что построил Виноградов, административный корпус сделали. Памятник архитектуры, между прочим. Действительно родственник?

– Не знаю, – пожала плечами графиня. – Был один беглый Иван Андреевич. Может, он.

– Декабрист?

– Ну да! Он был сослан после декабристов и совершенно не за политику.

– А за что? – приставал любопытный доктор.

– Как тебе сказать… Он у нас был проклятьем рода. Вряд ли такой человек, как Иван Андреич стал бы открывать школы. Он только и знал, что выпить да подраться. У нас в роду через каждые три поколения появляется выродок. На данном этапе это я.

– Он тебе приходится прапра…

– Его родной брат, Павел Андреевич, прадед моей прабабки, – объяснила графиня. – А у Ивана детей не было. Он с юных лет волочился за француженкой, которая ему в мамы годилась. Подрался из-за нее на дуэли, загремел в тюрьму, был сослан, из ссылки сбежал, семья считала его пропавшим без вести. Все решили, что он погиб. Мужик любил пьянствовать в злачных местах и не терпел, когда его достоинство задевали. Сочетание этих качеств не располагает к долголетию.

– Бог с вами, – всплеснула руками Серафима, – Иван Андреич дожил до девяноста лет.

– Удивительно, – вздохнула Мира. – Надо будет матушку обрадовать. Она до сих пор хранит его письма к француженке, которые та швырнула ему в морду. Между прочим, она была в свое время модной романисткой. Мишель Валуа. Слышали?

– Ничего себе, – удивился доктор. – Не только слышали. Мадам Валуа… еще бы! Известнейшая лесбиянка своего времени.

– Что ты говоришь?

– Ходила в мужских брюках, нюхала табак и ругалась как сапожник, – добавил Женя. – Ты меня удивляешь, Мирослава. Известный факт в истории литературы.

– Их сиятельство литературу не читает, – объяснил Артур, – их сиятельство продолжает традиции родового семейства.

– Мне все равно, – призналась Мира, желая закончить этот никчемный разговор как можно скорее.

Серафима Марковна уложила графиню на перине рядом с Ниночкой. Так они и лежали до рассвета, как два пирожка под салфеточкой. Мира рассматривала потолок и представляла себе мадам Валуа с табаком в носу. Ниночка тихо вздыхала, прижимаясь к графине атласной головкой.

Графиня позволила себе уснуть под утро и проспать до обеда. Отобедав, графиня уснула до следующего утра. Доктор разбудил ее с предложением прокатиться до Виноградовки, навестить родственные места, но графиня только перевернулась на другой бок. Несколько раз к ней подходил Артур, но графиня посылала его от себя, пока Сима не заперла дверь. «Девочке надо выспаться», – сказала Сима и была совершенно права, потому что Мира впервые за долгое время нашла место, где спокойно могла поспать. Рядом с бабкой Симой она чувствовала себя в безмятежном покое, как любимое дитя в колыбели. И Хант, и Друид оставили ее, и не навещали во снах, потому что Сима запретила беспокоить графиню даже персонажам из сновидений.

– Ваше сиятельство, – постучал в окошко Артур. – Выйди-ка на минутку, разговор есть.

Под окном топтался доктор Русый. Его чумазый джип стоял наготове.

– Выйди, – попросил доктор.

– Никуда не поеду, – заявила графиня.

– Ему на работу позвонил Оскар, – стал объяснять Артур, – сказал, что Валерьянович просил передать, что ему звонила твоя мать, которой звонил Даниель из Парижа…

– Ну… – Мира облокотилась на подоконник.

– Даниель звонил, что «ну»?.. Твой телефон не отвечал, он позвонил матери.

– Ну и что? Я предупредила, что буду вне связи. Он звонит каждую неделю. Потерпит.

– Он просил передать тебе срочно, что Юрген просил тебе передать…

– Господи, да в чем же дело? – не выдержала Мира.

– Может, ты все-таки выйдешь? Она сказал, что голубец твой сказал… Ну, я не знаю там ваших общих знакомых. Кажется, умер какой-то Мартин, и они не знают, что делать. Они думают, что ты знаешь…

– Марта? – догадалась Мира. – Умерла фрау Марта?

– Похоже на то, – подтвердил Женя. – Просили тебе передать. И, если хочешь, то собирайся, поедем на почту, оттуда можно позвонить в Париж.

На переговорном пункте поселка Виноградовка собрался местный бомонд. Продавщицы побросали товар на прилавках, чтобы своими ушами слышать, как заезжая мадмуазель общается с Парижем по-французски. Такого в поселке отродясь не случалось. Растерянный оператор решил, что Париж – это деревня, издевательски названная в честь французской столицы, и пришел в себя лишь, когда графиня выругалась по-французски.

– Может, ты мне объяснишь, кто такая Марта и почему он второй день не в себе? – умолял Даниель. – Он пьет, Мирей! Он не хочет ни с кем общаться, собирается наложить на себя руки. Я не могу из него слова вытянуть. Ради Бога, кто эта Марта? Почему я должен терпеть это? Почему не имею права знать, что происходит? Он сказал, если ты не поможешь, ему конец. Мирей, я тебя умоляю!

– Успокойся! – приказала графиня. – Без нервов и без паники. Дай сюда этого старого маразматика!

– Он не может подойти к телефону…

– Принеси его к телефону, даже если он в доску пьян.

– Да, Мирей, – раздался в трубке спокойный и печальный голос Ханта.

– Сладкий мой, вытри сопли, возьми себя в руки.

– Да, Мирей, – обречено произнес Хант.

– Отправляйся в Зальцбург, выясни, когда первый самолет из России, и встречай меня в аэропорту.

– Спасибо, Мирей, – ответил Хант после паузы, и Мира швырнула трубку, чтобы разрыдаться на плече у Артура. Продолжать разговор у нее не было сил.

– Мне нужны деньги на самолет, – произнесла она сквозь слезы.

– Где ж нам их взять? – деликатно спросил доктор.

– Где хочешь! – вспылила графиня. – Где хотите, там и возьмите! Я лечу в Зальцбург прямо сейчас!

Глава 3

Появление на свет Элизабет Хант отбило у графини Виноградовой желание иметь детей. В ту пору ей только исполнилось восемнадцать, она приехала в Европу к любимому мужчине накануне его развода с женой и, вместо того, чтобы стать новым этапом личного счастья, стала свидетелем трагедии. Самых тяжких депрессий и запоев, самого стремительного краха самых естественных надежд на будущее. Тогда Мира решила для себя окончательно, что не хочет иметь детей, тем более что Юрген Хант зарекся от дальнейших попыток отцовства и утратил интерес к женщинам. У Миры на глазах из жизнерадостного бисексуала он превратился в отчаявшегося гея. С тех пор у Миры быть детей не могло, поскольку Юрген Хант был единственным мужчиной, от которого она могла представить себя беременной. С годами графиня поняла, от каких жизненных разочарований ее спасло появление на свет Элизабет. И как вовремя это случилось. В мыслях своих она благодарила женщину, которая опередила ее на один несчастный, проклятый год. Тот год, когда наспех прочитанное письмо Миры к Ханту пылилось в столе у агента. В глубине души Мира всегда воспринимала Элис, как собственную дочь, а ее болезнь, как несчастье своей семьи, просто волей случая они оказались в разных измерениях и редко пересекались.

Перед паспортным контролем Мира зашла в дамскую комнату, чтобы посмотреться в зеркало. «Мы знали, что однажды это случится, – сказала она себе. – Фрау Марта давно нас готовила к такому событию. Как мы ни молились за ее здоровье, а все-таки понимали, что пожилую женщину придется отпустить на покой. И то, что заменить ее некем, тоже знали».

Объявление в газету графиня сочинила еще в пути: «нужна сиделка с медицинским образованием, согласная постоянно проживать в сельской местности, работать без выходных и отпусков. Добрая, нежная, ласковая, умная, терпеливая, имеющая опыт работы с больными детьми, способная стать настоящей подругой девушке с расстройством психики. Сумму контракта укажите сами».

Хант ждал у выхода. Он явился в аэропорт в черных очках, закрывающих половину лица, черном пиджаке, черной шляпе, черных перчатках, с черной тростью в золотом набалдашнике и был так незаметен для окружающих, что редкий проходящий мимо не вывихнул шею, разглядывая его. Хант был бледен и сдержан. Не в такой ситуации Мира планировала их следующую встречу, но Хант был один. Свита, которая сопровождала его всю жизнь, вдруг чудесным образом оставила его в покое.

Графиня подала Ханту текст объявления.

– Сам переведешь на родной язык или нанять переводчика? – спросила она.

– Бесполезно, – ответил Хант. – Элис взрослая. Второй Марты не будет.

– И что ты предлагаешь?

Хант проводил графиню к машине и сам сел за руль. Мира не поверила глазам и на всякий случай огляделась. Эскорта не было. Пока они блуждали по улицам города, рассовывая объявления в газеты, Мира вспоминала прошлую жизни. Было ли хоть раз, чтобы за Хантом в течение дня не увязался никто? Случалось ли ей прежде проводить наедине с ним так много времени в одной машине, колеся по улицам города, где его узнают даже в парандже? Было ли ей когда-нибудь достаточно общества этого человека? Достаточно до такой степени, чтобы выйти из машины, помахать рукой и сказать: «О-ревуар! Позвоню, когда заскучаю». К концу дня ей хотелось выйти из машины, не прощаясь. Перед отъездом в горную деревню, где жила Элис, Хант остановился в мотеле и пригласил свою спутницу поужинать. Не потому что Мира проголодалась. Маэстро Хант боялся появляться в селении до темноты, и быть узнанным.

В ресторане Хант набрался храбрости снять очки.

– Опоздало твое лекарство, – печально произнес он. – Пораньше бы начать курс – пожила бы старушка. А там кто знает, может, я бы не дожил… Если б я мог подарить ей десяток-другой своих бесполезных лет.

– Ты только что с похорон? – догадалась Мира.

– Разве по мне не видно?

– Много раздал автографов?

Хант покачал головой.

– Не смешно, Мирей, – сказал он. – Кроме меня на кладбище не было ни души.

– А Элис?

– Как ей объяснить, для чего люди уходят под землю?

– Ты общался с ней?

– Разве с ней можно общаться?

Хант выпил холодного шнапса и закусил ветчиной. Мира поостереглась налегать на спиртное, помня о привычках товарища. В этот раз ей надо было добежать до машины первой. Хант всегда неплохо бегал. А трость носил лишь для того, чтобы держать соперника в заблуждении.

– Я ни о чем не спрашиваю тебя, Мирей, – сказал он. – Сама расскажешь все, что захочешь. Я даже не спрашиваю, как ты собираешься решить проблему. Я небедный человек. Ты можешь распоряжаться счетом на содержание Элис так, как считаешь нужным, а если не хватит…

– Я знаю всю твою бухгалтерию, Ханни. На содержание достаточно… Твои заначки мне не нужны.

– А что тебе нужно? – спросил Хант, опрокидывая следующую рюмку. – Что я могу дать тебе, кроме денег? Что я вообще могу теперь кому-либо дать?

– Успокойся. Я понимаю, что похороны не подняли тебе настроения. Но я не тот человек, перед которым ты будешь выпендриваться и демонстрировать характер, потому что я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, и ни капельки не боюсь. Выпей еще немного и послушай, что мне от тебя надо. Давай же, пей… – Мира сама налила третью рюмку шнапса. Она прекрасно знала дозу, после которой у Ханта за вспышкой агрессии начинается стадия торможения. – Вспомни своего приятеля, Криса, который получил в наследство виллу к югу от Лондона, – сказала Мира, переходя на шепот. – Вспомни его виллу, каминный зал, портрет вельможи, похожего на Шекспира. – После третьей рюмки взгляд Ханта слегка прояснился. – Мне нужно знать дословно, до буквы, что написано под портретом.

Проясненный взгляд собеседника сосредоточился на графине и вернулся в бездну самое себя. В его руках появился телефон, такой же черный, как костюм, с золоченой рамкой футляра. Список телефонных номеров замерцал и замер.

– Привет, – поздоровался Хант с собеседником по-английски, – да, это я… Крис, окажи мне услугу, ответь на вопросы мадмуазель.

Графиня взяла трубку.

– Крис?

– Да, да, – раздался приветливый голос.

– Крис, пожалуйста, как можно точнее… что написано под портретом рыжего вельможи в твоей гостиной.

– Ха, ха, – сказал Крис, и его голос утратил игривую интонацию. – Лорд Генрих Винстон Сэвидж младший, – ответил он, будто прочел с листа, – граф Уилтширский…

– Ни черта себе, – прошептала графиня, и Хант улыбнулся, видя ее растерянность.

– Крис, портрет перед тобой? Ты уверен?

– Мадмуазель, – воскликнул Крис, – я вижу это текст на протяжении многих лет помногу часов в день.

Мира вернула Ханту телефон и налила себе шнапса.

– Ни хрена себе, – повторила она. – …Уилтширский!

Хант сдержал обещание, не стал расспрашивать женщину о том, о чем она не собиралась с ним говорить, но в решительный момент не сдержался.

– С масонами водишься? – вдруг спросил он.

– Почему ты решил?

– Насколько я помню историю Англии, граф Сэвидж – человек из ложи.

– Граф Сэвидж еще получит! – заявила графиня. – Если ты думаешь, что я беззащитная девочка, которую может обидеть любой проходимец, то ты глубоко ошибаешься. Если он еще раз произнесет мое имя, я сделаю его заикой на букву «М». Клянусь!

– А это откуда? – Хант кивнул на кулон с темным камнем, мелькнувший у графини в разрезе блузки. – Такой же камень я видел на сумасшедшем масоне. – Мира застегнула блузку на одну пуговицу. – Забавный был малый. Боялся, что Хранитель его не видит, если камень спрятан под одеждой. Носил его в перстне, пока не получил пулю в глаз. Из роскошной квартиры на Манхэттене грабители вынесли только камень. Почему он у тебя, Мирей? Тебе угрожает опасность?

– Опасность угрожает каждому человеку.

– И как я могу тебя защитить?

– Ты – никак. Это я здесь для того, чтобы тебя защищать. Это ты в дерьме по уши.

– От кого ты хочешь меня защищать?

– От самого себя, Ханни. Разве тебе угрожает что-то еще? Со всем остальным миром ты разберешься, если я смогу тебя уберечь от себя самого.

– Начинай сейчас, – сказал Хант, наливая еще по рюмочке себе и даме.

– Уилтширский… – повторила Мира. – Вот это хозяйство… Если ты заметил, Ханни, я уже начала… Или тебе не нравится Даниель?

Хант пожал плечами.

– Сладкий мальчишка влюблен в тебя, Мирей. Меня он терпит, поскольку получил от тебя указание.

– Кого ты хочешь обмануть, Ханни? – улыбнулась Мира. – Разве б ты терпел человека, который в тебя не влюблен? Разве Даниель тот парень, который будет нянчить вздорного, испорченного сластолюбца, не испытывая взаимных чувств? Не верю, что ты так плохо узнал его.

– Он все время занят. У него все время дела.

– А чего ты хотел? Чтобы он ходил за тобой хвостом, как Том, и ждал, пока ты профинансируешь его карьеру?

– И про Томаса тебе известно…

– Я знаю о тебе все, – напомнила Мира, – даже то, чего ты сам о себе не знаешь, даже то, чего не было.

Даже в сумерках, в темном гараже Юрген Хант отказался снимать очки. Он вошел в дом с черного хода и скрылся во мраке. На кухне сидели две юные фройлян, которых фрау Марта по-соседски баловала выпечкой, и привадила к столу без всякой пользы. С Элис девицы не подружились, смотреть за ней не научились, они лишь присматривали за домом и пили пиво на кухне, громко обсуждая свои проблемы. Элис спала. От Мартина осталась открытая форточка да миска с кормом. На появление Миры девушки реагировали вяло, на ее предложение разойтись по домам ответили нежеланием понимать по-английски. Графиня Виноградова не опустилась до грубости, просто вывела девиц на улицу одну за другой и села изучать счета. Те, что Марта успела оплатить, и те, что не успела. Наступила тишина. Тень Юргена Ханта появилась на кухне.

– Можешь быть свободен, – сказала Мира, не отрываясь от дела.

– Я могу остаться…

– Зачем?

Тень прикрыла форточку со сквозняком.

– Оставь, – попросила Мира. – Мартин вернется ночью, начнет ломать дверь. Лучше налей ему молока.

Юрген раскрыл холодильник, забитый пивом.

– Молоко привозят с фермы в семь утра… – сказал он.

– В шесть, – уточнила Мира, продолжая раскладывать бумажки. – Я знаю про молоко и про другие продукты тоже знаю. Я знаю также дорожку на водопад и на автобусную остановку. Я знаю соседей, которые помогают вести хозяйства. Можешь уезжать, Ханни. Будь осторожен в дороге.

Хант выложил пачку наличности в ящик стола, как прежде для фрау Марты.

– Звони, если что, – сказал он.

– А если ничего? – спросила Мира, не поднимая глаз.

– Тогда я сам позвоню.

Машина выкатилась из гаража тихо, с выключенными фарами. Мира открыла банку пива и принесла из комнаты словари. Ей стало интересно, что такое «хомут с колокольчиком», который фрау Марта приобрела в маркете за цену, сравнимую с хорошим телефоном. Мира почти не знала немецкий. Хант никогда не жил с ней в Германии, среди его друзей чаще встречались негры и эскимосы, чем соотечественники. Никаких следов «хомута с колокольчиком» Мира не нашла ни в прихожей, ни в комнате покойницы. С этим неопределенным чувством она постелила себе на кухне и легла спать, любуясь звездным небом Альп. На рассвете звезды затмила фигура упитанного кота, который едва протиснулся в форточку, и скорей помчался в постель к Элис. Мира так и не уснула. Не потому что думала о несчастном Ханте или боялась ужасного Друида Сэвиджа. Просто потому, что не было рядом бабушки Симы, которая бы отогнала от нее беспокойства, топнула ногой на дурные предчувствия… «Вон отсюда, черти окаянные! – сказала бы баба Сима. – Не даете Мирочке поспать! Мирочка, хорошая девочка, так устала. Она такая бледненька и худенькая, так много работает, а вы здесь топчетесь, как жеребцы! А-ну, кыш во двор!» Странно, – подумала графиня, – прежде «хорошей девочкой» ее называла только Марта. Хвалила и жалела на чужом языке. До знакомства с Симой графиня могла хорошенько выспаться только здесь. «Жаль, что Сима не говорит по-немецки», – подумала Мира.

Звонки начались с выходом утренних газет и совершенно вымотали графиню к полудню. Все хотели знать размер гонорара, никто не хотел отвечать на вопросы. Среди звонивших Мира узнала несколько соотечественниц по акценту, но снисхождения не проявила. До альпийской деревушки доехали трое: фрау Кирстен была одаренным педагогом с убедительным резюме, но без няни-санитарки работать отказалась; фрау Берта сразу приехала с чемоданом и была согласна на все, чем вызвала подозрение; фрау Рут показалась Мире слишком энергичной и болтливой особой для деревенской жизни. Она так заболтала графиню рассказами о юности, что Элис сбежала и Мира поняла назначение «хомута с колокольчиком». От соседа графиня узнала, что Элис приобрела неприятное свойство уходить из дома без разрешения, куда попало и когда угодно. На этот раз она забрела в соседский гараж, и пожилой владелец гаража доходчиво объяснил нерадивой сиделке назначение браслета у девушки на запястье. Пока напуганная графиня извинялась за нерасторопность и разбиралась с устройством браслета, фрау Рут и след простыл. Несчастная не смогла высидеть молча и получаса.

«Если б Сима знала немецкий, – вздыхала Мира вечерами за банкой пива. – Она бы все равно не согласилась переехать в Австрию. В Сибири у Симы дом, лес… Поселок совсем опустел, Ниночка гуляет, где хочет, лазает по запущенным садам и огородам. Разве Сима согласится держать ее в доме на привязи?» Мира рассмотрела паспорт Элизабет: обычный паспорт обычного человека. Она не нашла пометки о недееспособности, никаких предписаний, препятствующих выезду за рубеж совершеннолетней девушки, тоже не нашла. Наутро графиня позвонила в газету и попросила повторить объявление. Сюжет повторился вместе с объявлением. Сначала ее атаковали бессмысленными звонками, потом приехала китаянка с вещами, и стала учить графиню вести хозяйство. Китаянка говорила на многих языках, поэтому прожила в доме двое суток. По изначальному замыслу Мира должна была жить с новой фрау неделю, а потом еще месяц где-то неподалеку, изредка навещая дом, пока не убедится в правильности выбора. В действительности же о возвращении в Россию не могло быть и речи. Китаянка оценила обстановку и сдалась, посоветовала обратиться в приют. Даже извинилась, когда графиня вызвала для нее такси.

Терпение графини Виноградовой лопнуло через месяц. В одно прекрасное утро она проснулась уверенным и свободным человеком, способным самостоятельно решать проблемы. Она выкатила из чулана чемодан и сложила туда вещички Элис. Она достала с полки большую хозяйственную сумку и погрузила туда корм Мартина, его подстилку, игрушку, подушку, наполнитель для туалета и даже баночку с кошачьими витаминами. Только когда графиня погрузила в сумку самого Мартина, чувство реальности вернулось к ней. Мира выбросила прочь наполнитель и корм. Следом полетели подстилка с подушкой и миска с витаминами. Один кот Мартин в сложенном виде выбрал предельно допустимый габарит. Графиня смогла закрыть сумку, взвалить ее на плечо и донести от дома до такси и от такси до регистрации аэропорта. Элис сообразила, что уезжает, когда Мира взяла ее за руку и повела к машине.

– А Марта поедет? – спросила Элис.

– Полетит, – ответила графиня, усадила девушку в такси и поставила рядом сумку с Мартином.

Элис не тяготилась разлукой с домом. Ее гораздо больше занимал жук, ползающий по стеклу машины. Мира попросила шофера остановиться у кладбища, взяла девушку за руку и повела просить благословения Марты. «Кто как ни Марта должна распорядиться судьбой своей подопечной? – решила графиня. – У кого, как ни у Марты, просить совета и поддержки?» Но Ангелы не видели графиню на чужой земле. Здесь она сама была и Ангелом, и Хранителем.

– Мы скажем Марте адрес, где будем жить, – объяснила Мира, с трудом подбирая слова, – Марта прилетит к нам по небу и будет жить с нами, только мы ее не увидим.

– Нет, увидим, – сказала упрямая Элис.

Кладбищенский пейзаж не испортил девушке настроение, и могила Марты ее не растрогала. Ей очень понравился мох, который рос на чужом надгробии, и кирха, в которую Мира отвела ее погрустить перед разлукой с родиной. Элис рассмеялась, увидев скульптуру, распятую на деревянном кресте.

– Кто это? – спросила она.

– Бог, – ответила Мира.

– А почему он такой черный?

– Потому что мертвый.

– Кто его убил?

– Люди.

– Почему?

– Потому что их прогнали из рая, – ответила графиня и повела девушку к такси. На этом ее немецкий лексикон был исчерпан.

– Правильно, – согласился Валех. – Изгнание из рая не пошло Человеку на пользу. Он обрел себя на тверди земной и успокоился в делах суетных. Посмотрел на это Бог и сказал, что Его работа еще не закончена. Он отнял у Человека покой, разорвал его на Счастье и Горе, бросил в котел и небрежно перемешал. Но это был восьмой день творения, о котором Человек не знает. А потом был девятый… десятый…

– Что ты хочешь этим сказать, Привратник, сегодня, в двухсотмиллионный день творения?

– Отношения Человека с Богом не имеют ничего общего с базарной торговлей. Не каждому воздастся по грехам его, не каждого ждет награда за дела праведные. И одним проклятьем за все грехи вперед не расплатишься.

– Потому, что Счастье и Горе плохо размешаны? Зачем нужен Бог, если нет справедливости?

– Справедливость скучна. Настоящая игра должна быть интересна и игроку, и пешке, которая платит жизнью за право участвовать в представлении. Ты тоже играешь, и твоя игра также несправедлива.

– По крайней мере, я никому не морочу головы своей персоной. Это ты закинул моим героям мысль об Авторе. Ты, а не я. Я не требую к себе особого отношения и охотно помогаю каждому, если могу.

– Пока их десяток любимчиков – они герои. Но однажды героизм приведет их к свободе, и ты поймешь, что изгнания из рая не миновать. Однажды ты отпустишь их всех. Они заполнят новую землю и отобьются от рук. Ты узнаешь, что плодить себе подобных, не познав самого себя, есть кратчайший путь между Творением и Апокалипсисом. Ты обнаружишь, что потеряла контроль. Ты, которая знала все за всех, перестанешь понимать, чем живут и о чем мечтают придуманные тобою люди. Ты отойдешь от их проблем и не сможешь продолжить игру, потому что утратишь связь. Тогда последним актом творения станет вера. Религия, которая повяжет всех одним страхом и одной надеждой. Истина, не добытая Человеком в трудах и раздумьях, а полученная в наследство. Знание о том, что Ты есть для тех, кто верит и для тех, кто не верит. Чтобы имели в виду и вели себя уважительно. Тогда ты сможешь владеть этим миром, но не сможешь войти в него, чтобы жить в нем. Ты закроешь глаза, оглядишься внутри себя и поймешь, что партия сыграна. Справедливость перестанет тебя волновать, потому что мир, рожденный тобой, будет несправедлив к тебе, и ты захочешь отплатить ему тем же. Захочешь, но не сможешь. Ты сделаешь все, чтобы роман не закончился, потому что испугаешься одиночества. Ты не будешь знать, как жить в пустоте с собой.

– Я обрету спокойствие, Валех, вот, что я сделаю. Обрету покой и никому не дам разорвать его на две части.