Текст книги "Сказки о сотворении мира (СИ)"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 152 страниц)

Глава 3

К проблеме поиска тренера Сава Некрасов подошел очень просто: «Никогда не занимался вопросами спорта, – сказал он профессору начистоту, – и совершенно в этом не разбираюсь. Сделаем так: вы вместе с вашим сыночком выберете наставника, назовете мне его имя, а уж каким образом организация принудит его к сотрудничеству – наше дело». Не долго думая, Натан Валерьянович согласился. Чтобы не выглядеть совсем беспринципным в своих глазах, он взял с Савы слово, что организация будет выбирать гуманные методы принуждения. Боровскому показалось, что Некрасов обиделся. «Увидите, – сказал Некрасов, – этот человек одумается и сам предложит услуги, как только пелена спадет с его глаз».

Специалист, который внушил Натану Валерьяновичу доверие, оказался евреем, человеком здравомыслящим, достаточно прагматичным, чтобы не обещать золотые горы, но необыкновенно трудолюбивым и расположенным к общению с детьми. В свое время, отказываясь взять в группу Эрнеста, он не утверждал, что мальчик непригоден для спорта. Этот человек не искал оправданий, не набивал себе цену, и выражался искреннее: «Не знаю, мистер Боровский, почему я не хочу работать с вашим ребенком. Наверно потому, что он не похож на своих ровесников. Я привык работать с ребятами до десяти лет. Нет, умом я понимаю, что он подходит для группы, но на практике… даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться. Что-то в вашем мальчике меня настораживает».

Звонок прозвенел точно в срок, назначенный Савой. Немного растерянный и слегка озадаченный тренер жаловался профессору на жизнь, словно близкому родственнику. Сетовал, что не состоялся контракт в Лос-Анжелесе и приглашал обсудить перспективы графа. Место и время встречи тренер назначил сам, но на свидание не явился, не перезвонил и даже не ответил на звонки Натана после того, как тот лишний час прождал его в условленном месте. Натану ответила взволнованная супруга и сообщила, что растяпа-муж забыл телефон в гараже, вместе с ключами и документами.

Еще один час Натан Валерьянович ждал растяпу на кортах, наблюдал тренировку и потешный турнир, которые утроили между собой мальчишки, пользуясь отсутствием тренера.

– Сегодня должен быть, – успокаивал его менеджер. – Подождите.

Профессор ждал, наводил справки и снова возвращался на трибуну, чтобы отвлечься, глядя на игры детишек. Натан Валерьянович ждал, потому что верил в статистику: после стольких промахов хотя бы раз в жизни должно повезти. И профессору повезло: он получил виноватого и готового к сотрудничеству специалиста с забинтованной рукой и пластырем на распухшей переносице. В тот момент Натану казалось, что он получил от жизни все, но тренер простым вопросом спустил его с неба на землю.

– Почему же не взяли с собой парнишку? – удивился он. – Сегодня бы начали тренировку.

– Старый я дурак! – воскликнул Натан.

Вдруг он поймал себя на мысли, что не помнит, как долго ребенка нет рядом. А то, может быть, профессор-растяпа вовсе оставил крошку дома или забыл в гараже с ключами и документами? В тот момент он понял, что судьба отводит от мальчика взгляды не только тренеров с педагогами. Даже он, многодетный отец, человек невероятно ответственный, забыл о присутствии ребенка, словно это не малолетний бандит, доверенный его попечению, а умница и отличник. От такого открытия волосы встали дыбом на макушке профессора, и Сава, зашедший узнать, как дела, не сразу его узнал. Ему бы в голову не пришло, что профессор в свои годы способен перемещаться на таких скоростях.

Взмокший, испуганный Натан курсировал по аллеям между кортами, и приставая к прохожим.

– Натан Валерьянович! – окликнул его Савелий.

Боровский обернулся.

– Как я рад вас видеть! – воскликнул он и подошел пожать руку. – Не могу найти мальчика. Пришел человек, с которым мы должны были встретиться. Пришел с опозданием, потому что попал в аварию, а Эрнест… Как же так, не пойму! Как же так? Где же я его упустил?

– У вас активный мальчик? Любит побегать?

– Ой, любит, – признался Натан. – Ой, любит! За ним глаз да глаз. Боимся оставить его одного даже в закрытой квартире. Но как же я мог?

– Территорию обыскали?

– Первым делом. Побывал даже в офисе и медпункте. Извините меня, ей-богу, голубчик, виноват! Не настроен сегодня на разговоры. Эх, надо было вам позвонить…

– Только не волнуйтесь, Натан Валерьянович. Я найду его очень быстро.

– Да где ж вы его найдете, паразита такого!?

– Вашего сыночка я найду на краю Земли. Он ведь ваш сыночек?

– Да, – ответил Натан после недолгих раздумий.

– Считайте, что он уже дома.

Вечность прошла, прежде чем Натан услышал спасительный звонок Юли. Вечность, каждый миг которой был исполнен отчаяния. Профессор не верил Саве, он верил, что цивилизованное общество не позволит ребенку гулять по улицам в одиночку; что рано или поздно, кто-нибудь возьмет его за руку, чтобы вернуть домой. Натан успел объехать все больницы Флориды, успел поднять на ноги полицию, успел по второму и третьему разу обыскать корты и прилегающую к ним территорию. Натан успел съездить к дому Копинского и убедиться, что ворота не взломаны и замки на местах. Когда позвонила Юля, Натан Валерьянович ехал к дому Копинского второй раз. Он остановил машину, чтоб от волнения не съехать в кювет.

– Приезжайте скорее, – сказала девушка, – потому что я опять ему всыпала.

– Вернулся…

– Не то, чтобы вернулся. Сава Некрасов за шиворот приволок. Приезжайте, посмотрите, в каком он виде. Я сказала, если еще раз повторится такое свинство, пожалуюсь Оскару, пусть забирает и делает с ним что хочет. Я правильно сказала, Натан Валерьянович? Натан Валерьянович, не молчите… С вами все о-кей?..

Пока профессор добирался до дома, прошла еще одна вечность. Сначала он хотел дозвониться до Савы и поблагодарить, но не нашел нужных слов и решил отложить благодарность на будущее. Натану Валерьяновичу надо было побыть одному, покурить, подумать о жизни и выпить крепкого кофе, потому что глаза профессора закрывались и путали проезжую часть с тротуаром. Он боялся разбить машину, поэтому долго сидел на парапете, потом перебрался за столик кафе, где на него, одинокого странника, не обращали внимания даже официанты. Натан обдумал все и проанализировал последний год своей жизни. С тех пор, как он сорвался в Майами, не предупредив родных, и до того злополучного дня, когда неведомая сила увела у него из-под носа мальчишку. Профессор не верил в провалы памяти. Ему казалось, что сущность реального мира по имени «автор» решила перечеркнуть этот год, как черновик неудачной главы, и все написать по-другому. До этого дня жизнь казалась ему само собой разумеющимся мероприятием, на которое он приглашен и обязан присутствовать, как ответственное лицо. Теперь он не чувствовал себя человеком. Профессор отвел себе место декоративного персонажа, который придает колорит сюжету, но не играет в нем роли. «Если со мной случится беда, – думал он, – Юля не справится с разбойником. И Оскар не справится. Хуже того, друиды будут знать наше уязвимое место, потому что сегодня я показал его слишком явно. Я, старый дурак, поставил под удар детей, тогда как должен был оберегать их. Оберегать, ибо никакой другой миссии в данном сюжете для меня не отпущено. Кто я такой? Отработанный материал! Персонаж, который потерял актуальность». Натан вдруг осознал ужасную вещь: Сава нашел малыша, не спросив о нем ничего. Даже не взяв фотографии. «Почему он решил, что Эрнест мой сын? Неужели коллеги-друиды не навели нужных справок? – спросил себя профессор Боровский. – Нет. Это продуманная, хорошо законспирированная акция по вербовке Оскара. Именно Оскара, потому что я, как ученый, не могу представлять для них интерес».

В тот вечер Боровский не помнил, как добрался до дома. Мальчик спал в своей детской кроватке, потому что ужасно устал, а Юля демонстрировала профессору его теннисные ракетки, разбросанные по комнате.

– …Видите, что происходит? Только вчера была свеженькая беленькая обмотка. Я сама ее поменяла, перед тем как вы поехали к тренеру. А сейчас… Видите? Черная, как будто шахтер играл. И струна… посмотрите-ка? Все… Надо снова отдавать на перетяжку. Посмотрите, во что превратились кроссовки. Ведь только на днях купили, – Юля приподняла за шнурок стоптанный до дыр кроссовок, – узнаете? Марафон в них бежали по наждачной бумаге? Я уже не достаю из стиральной машины его штаны, чтобы вас не пугать. Лучше посмотрите на него самого. Все руки в мозолях. И правая, и левая, между прочим, тоже. Я, конечно, его отругала, но он так устал, что даже не помнит, что натворил. И почти не разговаривает по-русски. Натан Валерьянович, его надо измерить. Кажется, он немного подрос, – Юля схватила за кудри спящего мальчишку. – Вы поняли, да? Косу заплести можно. Когда мы последний раз его стригли? Кажется, на прошлой неделе. Теперь он опять похож на девчонку.

– Где он был? – спросил профессор у Юли.

– Сказал, что играл в турнире и всех победил. Вы верите? Он нашел какой-то портал, это же понятно. Портал, из которого никто кроме Савки его вынуть не мог. Будете его утром воспитывать, скажите, что спортсмены так себя не ведут. Он уже не в форте живет, а в человеческом мире. Что это за новый вид спорта такой, беготня по порталам? Может, я чего-то не понимаю?

– Пойдем на кухню, выпьем по рюмочке, – предложил Натан, – я все объясню.

Рюмочкой дело не обошлось. Юля налила себе стакан джина и выпила его, закусив чесноком, потому что на нервной почве у девушки разыгралась простуда. Времени болеть не было, поэтому «стронг-дрыньк» был предпочтительнее дамских коктейлей. Близились экзамены в университете. Первые экзамены, которые Юля обещала Оскару сдать на отлично. Чтобы не позволить себе разболеться, она налила еще стакан и зачистила еще чеснока.

– Есть у меня подозрение, – признался Натан, – что друиды похитили мальчишку, чтобы наш с ними сомнительный диалог продвигался в нужном направлении.

– Ничего подобного, – возразила девушка. – Вы как будто первый день знаете крошку. Не завидую тем, кто его похитит. Он сам нырнул в портал и даже не отрицает это. А Савка… он бы близко не подошел к Эрнесту, если б тот не рухнул без сил. Савка буквально нес его на руках до кровати. Натан Валерьянович, малыш сказал, что сыграл в финале пять сетов. Разве такое бывает? Чтобы такие малявки, как он… Пять сетов даже взрослые мужики не на каждом турнире играют. Вы верите, что мальчику девяносто лет?

– Я слышал про двести сорок.

– Ну да, версии меняются, – согласилась Юля, отплевываясь от чесночной шелухи. – Женя сказал, что инохроналы, меняя возраст в порталах, лишаются памяти.

– Эрнест не инохронал.

– Тогда я не понимаю вообще ничего.

– Теперь я сам ничего не понимаю, – признался профессор.

«Чесночные» слезы потекли из глаз Юли. Девушка налила себе еще джина, чтобы погасить «пожар», и твердо решила завтра за руль не садиться.

– Раньше он учиться не хотел, говорил, все равно в голове не держится. Теперь и тренироваться не надо. Он и так играет в турнирах, ой!.. – вскрикнула Юля, пролив джин на коленки. – Мирослава нам не простит, если бестолковая дубина из него вырастет. Он пишет по-русски с ошибками, за которые первоклассникам ставят двойки. Я уже молчу про английский.

– Русский ему не родной, – заступился за крошку Натан.

– Отдать его во французскую школу? Думаете, что-то изменится? Вот… – Юля подобрала с пола тетрадку по математике. – Даже в собственной фамилии две ошибки: «Ваноградоф». Видели такое?

Натан Валерьянович изучил тетрадь.

– В соответствии с французской транскрипцией его фамилия пишется именно так.

– Но вы ведь сто раз ему показали, как надо писать. И он сто раз все забыл.

– Неважно, Юля. Он может забыть свое имя, но вспомнить уроки Гурамова, которые даже нам с тобой кажутся сложными. Иногда он не может сложить простейшие числа, но объясняет мне такие сложные вещи, которых ребенок и знать не должен. Он не инохронал, он дезориентированный во времени человек, и его желание найти дольмен вполне логично.

– Дольмен даст ему возможность выбирать турниры, в которых ему по силам всех обыграть. Вот увидите, именно этим он и займется.

– Дольмен даст ему выбор, – предположил профессор. – Мальчишка бесится оттого, что однажды был взрослым, и не может вычеркнуть это из памяти. Ему некомфортно в том возрасте, в котором он вынужден находиться сейчас. А может быть, кто знает, он помнит себя и девяностолетним дедом. Он не рассказывает нам об этом, потому что мы не верим ему. Точнее, делаем вид, что не верим. Хотим приучить ребенка к мысли, что в обществе, в котором он будет жить, не принято обсуждать эти темы. От этого он только больше чувствует одиночество. Нам, нормальным людям, продуктам своей судьбы, проще наказать и запретить, чем понять.

– Ничего он не помнит, – возразила девушка. – Чтобы что-то вспомнить, нужно сделать над собой усилие. А он не привык. Если он что-то и вспоминает спонтанно, то только потому, что вы его провоцируете. Вы рассказали, что Гурамов учил его биологии. Сам он не вспомнил бы даже таблицу умножения.

– Эйнштейн тоже не помнил таблицу.

– Граф не Эйнштейн. Он убежденный неуч. Биология ему нужна для того, чтобы уклоняться от допинг-тестов, а физика времени – чтобы избегать серьезных соперников. Этот мистер «первая ракетка мира» даже алфавит не может запомнить. В кого он такой? Вы говорите, на Мирославу похож. Мирослава совсем не такая.

– Такая же, – махнул рукою Натан, – но не о ней сейчас речь. Кажется, я начинаю понимать, что происходит с Эрнестом. Память нормального человека иллюзорна, что бы там не говорили о ней друиды. Мы проживаем гораздо больше, чем помним о жизни и о себе. Мы, люди судьбы, помним то, что нам написано нашей программой. Эрнест, в отличие от нас, родился свободным, но не знает, как жить со своей свободой. Мирослава отправила его к нам, потому что никто, кроме нас, не поможет ему разобраться в себе. Но мы видим жизнь совершенно не так, как Эрнест, поэтому конфликт неизбежен. Он человек новой расы. Может быть, первый на Земле. Ему труднее всех.

– Если когда-нибудь на Землю придет поколение таких, как Эрни, я не хочу дожить.

– Когда они придут, здесь начнется самое интересное. Люди, которые не продвигаются по жизни из прошлого в будущее, а воспринимают ее как целое, с начала и до конца. Они будут относиться иначе ко всему на свете. Ни один стереотип не устоит перед ними.

– Тупицы не любят учиться, поэтому не имеют стереотипов, – возразила Юля.

– Им совершенно неважно, разбросаны вещи в комнате или нет, потому что они не видят беспорядка у себя под ногами. Их головы заняты идеями иного порядка.

– Потому что они грязнули.

– Люди, которые живут в иллюзорных мирах также легко и свободно, как мы в своих представлениях о едином, неповторимом миропорядке…

– С признаками шизофрении, вы хотите сказать?

– Люди, которых не пугает время, а значит, старость и смерть для них как опасность, не существуют.

– Привидения во плоти.

– Юля, это раса, которая сможет жить и обходиться без концепций достижения справедливости, на которой помешались друиды. Раса, которая придет в этот мир естественным образом, как положено всему живому. Она не будет вымучена, выведена в закрытых лабораториях…

– Хорошо вам рассуждать, Натан Валерьянович! Первое, что они сделают, когда придут на Землю, загонят нас на корабль и вышвырнут в космос. Будем лететь и радоваться, что не прибили.

– Мы будем радоваться тому, что помогли этим необыкновенным людям понять собственную природу. Ведь без нас они с этой задачей не справятся.

– Никак, – согласилась девушка. – Это точно.

– Помнишь, я тебя учил, как надо себя вести, когда на Земле настанет последний день человечества? – спросил Валех.

– Помню. Надо надеть противогаз и упасть мордой в грязь, головой в сторону от ядерного гриба.

– Так ты пропустишь самое интересное. Ты не увидишь, как дьявольский огонь сметет с земли все бренное и нечестивое. Науке жить и умирать в слепоте успешно обучают в школе. Я учил тебя видеть.

– Когда на Земле настанет последний день человечества, я возьму удобное кресло, заберусь на самую высокую гору, и буду наблюдать, как дьявольский огонь сметает с лица земли все живое.

– Пока ты будешь тащить кресло на гору, все закончится. Науке устроиться в жизни с комфортом не учат нигде. Надо сразу родиться на высокой горе. Когда настанет последний день, там негде будет поставить даже одноногую табуретку.

– Когда настанет последний день, мне будет все равно, Валех. Огонь придет за каждым из нас. В длинной очереди на тот свет найдется мой скромный номерок, заранее записанный на ладони.

– Так ты не поймешь великого назначения огня, сметающего с земли все живое. А, не поняв, не сможешь сказать, что жизнь твоя состоялась. Я не учил тебя равнодушию, ибо равнодушие удел идиотов. Заняв свое место в огромной очереди отбывающих в лучший мир, ты не узнаешь главного: что делала в худшем мире все эти годы.

– Когда настанет день, я спрошу об этом тебя. Я спрошу, что мне делать, когда наступит последний день человечества, если не упасть мордой в грязь, не устроить себе огненное шоу, не уподобиться идиоту, заняв какую-то очередь. Я признаюсь, что не помню, чему ты меня учил, Валех, а ты простишь меня и повторишь еще раз.

– Когда настанет последний день человечества, – сказал Валех, – ты должна будешь думать о завтрашнем дне. Даже если завтрашний день не будет иметь никакого отношения к человечеству. Ты должна будешь знать, что он придет все равно. Не надо его бояться. Надо быть просто к нему готовой.

Основной вопрос жизненной философии Натана Боровского остался без ответа: не сделал ли он глупость, попросив о помощи Саву Некрасова, и не стоит ли предупредить Оскара о глупости, которую он, вероятнее всего, сделал? В этом нелепом сомнении Натан Валерьянович забылся, а утром возле его кровати сидел Эрнест, завязывая шнурки на дырявых кроссовках.

– Подъем, дядя Натан. У Юльки похмело. Машина наша.

– Сначала надо позвонить тренеру и как-нибудь объяснить твое безобразное поведение. Нелишне бы перед ним извиниться, если конечно ты планируешь заниматься спортом.

– С этим ослом? Ни за что!

– Разве у тебя есть выбор?

– У меня есть принцип, – заявил мальчишка, – с лузерами не связываться. И еще… теперь у меня есть тренер. Настоящий. Он нашел меня, и он согласился делать меня чемпионом. Тебе надо расписаться в контракте. Поедем, а то опоздаем.

Натан Валерьянович встал с кровати.

– Какой еще тренер? Я должен с ним познакомиться. Я должен прочесть контракт.

– Тогда натягивай штаны побыстрее!

Профессор пошел к гардеробу. Будущий чемпион поднял с пола профессорские штаны и понес за ним.

– Я ничего не подпишу, пока не прочту все пункты вашего договора. Как ты мог без меня… Эрнест! Никаких контрактов не будет, пока я не познакомлюсь с твоим новым тренером.

Натан Валерьянович судорожно искал в шкафу брюки, которые Эрни держал в руках.

– Замечательно, – сказал мальчик. – Он тоже хочет на тебя посмотреть. Сказал: иди за мамашкой, если хочешь все по серьезному, на худой конец, сойдет и папашка.

– Эрнест! – возмутился Натан, застегивая рубашку. – Раньше, чем мы куда-то поедем, я хочу, чтобы ты мне ответил на некоторые вопросы. От того, что именно ты ответишь, будет зависеть наша с тобой дальнейшая жизнь. От того, до чего мы с тобой договоримся, будет зависеть, как я буду относиться к тебе. Как к капризному ребенку, которому не хватает отцовского ремня или…

– Пуговицу… – обратил внимание Эрнест.

– …или как к взрослому, разумному человеку.

– Пуговицу застегни нормально, у тебя лишняя петля на воротнике. Ай… дай, я тебя застегну.

– Мне не нравятся твои договора за моей спиной.

– Будешь бухтеть – останешься дома, – пригрозил крошка-граф. – На такси доеду.

– Я сказал тебе свое слово.

– Давай быстрее. Нету времени.

Довольно злой и не очень проснувшийся Натан Валерьянович, не успел сварить себе кофе и выкурить сигарету, как Эрнест собрал сумку.

– Послушай меня, сынок… – сказал профессор, завязывая шнурки на ботинках.

– Мне приятно, когда ты говоришь «сынок».

– Послушай меня внимательно. Твое желание проявить себя в спорте вполне похвально, но дело в том, что Юля права: ты человек, живущий в человеческом мире, а не в стенах форта, и должен иметь хотя бы минимальный объем информации в голове. В связи с тем, что регулярного и систематического образования ты получать не хочешь, мне приходится заниматься тем, что латать пробелы в твоих знаниях, полученных неизвестно где. Со своим нынешним уровнем образования ты не сдашь ни одного экзамена даже на аттестат средней школы. Ни в одной стране мира не получишь диплом, потому что ты не ориентируешься в элементарных вещах. С таким уровнем ты не сможешь получить профессию и как-нибудь реализоваться в жизни. Я, конечно, познакомлюсь с твоим новым тренером…

Эрнест указал профессору на часы.

– Будешь бухтеть еще полчаса, я не смогу реализоваться в спорте. Быстрей собирайся. Подпишем контракт – тогда бухни, а сейчас… если засядешь пить свое кофе, я поеду один.

– Надо говорить «свой кофе», – поправил Натан. – Даже родным языком овладеть не хочешь.

– Пошевеливайся, – Эрнест помог Натану Валерьяновичу найти сумку с документами, брошенную на журнальном столике, и вытолкал из квартиры.

– Я продолжу на тебя «бухтеть» по дороге, – предупредил профессор.

– Иди, вызывай лифт. Какой медлительный растяпа! Как будто медузу в кипятке сварили! Давай же, а то я сам сяду за руль!

В дороге Натан задумался и запутался в перекрестках. Он не вполне пришел в себя от вчерашней нервотрепки и не готов был воспитывать новую расу. Профессор не решил, как именно следует обращаться с этим необычным ребенком. Машина выехала из города, но Учитель все еще пребывал в размышлениях. Он вспоминал дочерей и маленького Левушку, который тянулся ручками к книге охотнее, чем к игрушке. Вспоминал и с досадой качал головой.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Эрнест. – Как бы сделать из меня ученого физика, да?

– Боюсь, что с твоим отношением к учебе, ничего не получится.

– Нет у меня способностей, ну и что?

– Никто не знает, Эрнест, если у тебя способности или нет, потому что ты пока еще даже не старался их проявить.

– Ладно, вернемся домой – порешаем задачки. Увидишь, я не тупой.

– Разумеется, порешаем. Понятное дело, я увижу все, что мне нужно, но разве дело в этом? Разве мне нужно получить от тебя одолжение? Ты должен понять, что я не могу отдать тебя в обычную школу, где всех детей худо-бедно чему-то учат. А домашнее образование требует от ученика особой усидчивости. Эрнест, игра не может быть содержанием человеческой жизни. Даже такая прекрасная игра, как теннис.

– Ну почему?

– Потому что это игра. Какой бы интересной она ни была, это только игра, а жизнь – это жизнь. И чтобы реализоваться в ней, нужно серьезно относиться к своему образованию.

– Зачем мне образование?

– Надо как-то реализовать себя в человеческом обществе.

– Зачем? – удивился мальчишка.

– Затем, что это нужно, прежде всего, тебе. Рано или поздно, ты поймешь, что жизнь бессмысленна, если жить для себя.

– А для чего живешь ты? Для науки?

– В каком-то смысле и для науки тоже. И для своих детей…

– А нафиг ты нужен детям? Ты нужен мне.

– И для тебя… И для людей, которых считаю своими близкими и друзьями. Сейчас я живу для того, чтобы вложить немного ума одному капризному мальчику, который не хочет понять, что игра – это слишком мало для полноценной человеческой жизни.

– Нет! – возразил Эрнест. – Когда я начну играть в туре, начнется настоящая жизнь. Тогда твоя наука будет приносить пользу. Я буду спрашивать то, что мне интересно, но я не собираюсь учить все подряд дурацкие формулы только потому, что их учат все.

– Наука – это не только интересные рассказы, это еще и общее, системное представление о предмете, которое нужно постигать с азов. Не выучив алфавит, невозможно освоить язык.

– Я никогда не видел алфавита, но почему-то с тобой говорю.

– Во-первых, ты видел алфавит и не раз; во-вторых, говоришь безграмотно, а пишешь просто ужасно. Говорить не значит быть образованным человеком. Быть образованным человеком значит понимать, что говоришь.

– А ты понимаешь?

– Не все, но намного больше, чем ты. И я хочу научить тебя всему, что понимаю сам.

– Тогда учи меня физике времени. Объясняй, что такое дехрон. К черту твою механику. Что молчишь? Сам не знаешь что это такое?

– Дехрон, – объяснил Натан, – это несоответствие между временем и пространством, в котором нарушаются привычные нам законы природы. В том числе и механики, которую ты невзлюбил. Но если ты не будешь знать основ механики, то ни за что не определишь, где дехрон, а где нет.

Эрнест замолчал, и Натан Валерьянович получил возможность собраться с мыслями. Каждый раз, воспитывая ребенка, он выстраивал логическую цепь аргументов в защиту образования будущего спортсмена, но все они разбивались вдребезги об элементарное «не хочу». Малыш ерзал на стуле, решая уравнения, и поглядывал на часы, потому что знал: он не пойдет на корт раньше, чем закончит урок, а ему ужасно хотелось треснуть ракеткой по мячику. Натан Валерьянович вспомнил, что надо нести ракетки на перетяжку, и обязательно, по возвращению домой, измерить крошку. Он согласился, что за день беготни по порталам граф немного подрос.

– Неужели тебе не хочется просто стать образованным человеком? – спросил он.

– Зачем?

– Хотя бы для того, чтобы гордиться собой.

– Зачем мне гордиться собой?

– Чтобы окружающие люди относились к тебе с уважением.

– Плевать на них.

– Даже если ты не собираешься стать ученым, надо что-то уметь делать в жизни, кроме спорта.

– Мне жаль тебя, дядя Натан. Ты никогда не поймешь. Мне кажется, что все вы ненормальные люди. Вы родились с ерундой в голове, потом добавили туда еще ерунды и носитесь с ней по жизни.

– Может быть, ты в чем-то и прав, но если каждый человек на земле будет жить только для своего удовольствия, мы рано или поздно вымрем.

– Без удовольствия мы вымрем раньше. Дядя Натан, а что происходит с человеком, который оказался в дехроне? Если в его теле не соответствует время с пространством? Он может умереть?

– Дехрон дехрону рознь. Я уверен, что есть состояние природы, в котором человеку грозит неминуемая гибель, но если расстыковка времени и пространства незначительная, человеку ничего не грозит. Я сам не раз задавался вопросом, почему. Наверно лучше меня тебе ответит биолог. Я же уверен, что человек – это больше, чем биологическое вещество, собранное по программе. Он обладает сложной структурой на уровне невидимых глазу полей, которые только начинает изучать наука. Мы не знаем, как работает наше невидимое тело, какие функции выполняет, но я уверен, что искать ответ на вопрос надо там. Ты очень повзрослел за вчерашний день Эрнест. Ты стал задавать вопросы, которые неделю назад не пришли бы тебе в голову.

– Дядя Натан, а правда, что в наше тело заложен прибор, который позволяет находиться в дехроне?

– Вероятно, да. В теле человека заложено много возможностей… Эрнест, куда мы едем? В Эверглейдс? – удивился Натан. – Еще немного и мы заедем в болото.

– Он будет ждать на шоссе.

– На шоссе? Тренер?

– На пустынном участке дороги. Он так сказал.

– Не нравится мне это. Что за подписание контрактов посреди шоссе да еще на пустынном участке? Не уверен, что именно так нужно встречаться с серьезным партнером. Не понимаю, о чем может разговаривать тренер со спортсменом посреди шоссе.

– Мы давно обговорили дела. Тебе только поставить подпись.

– Пока не прочту договор, ничего не буду подписывать.

– Он обидится.

– Эрнест! Иногда ты разговариваешь со мной как взрослый человек на взрослые темы, но иногда… Левушка рассуждает разумнее.

– Ты просто не хочешь, чтобы я стал первой ракеткой.

– Что ты городишь?

– Не хочешь, так и скажи, – на глаза мальчишки навернулись слезы. – Ты просто не любишь меня. Если не подпишешь контракта, все! Мне незачем жить! Больше никто, ни за какие деньги со мной не захочет иметь дела.

– Глупости!

– Зачем я здесь, если не буду играть?! – воскликнул Эрнест, и слезы брызнули из глаз ребенка. – Зачем Мирка выгнала меня из дома? Чтобы вы поддержали. А где моя поддержка? Что вы делаете вместо того, чтобы помогать? Только вырываете ковер у меня из-под ног!

– Успокойся! Послушай меня внимательно, сынок… Что из тебя получится в жизни – зависит только от тебя самого.

– Нет! Вы не позволите мне даже пробовать…

– И твое спортивное будущее зависит оттого, как ты тренируешься, а не от контрактов на пустынном шоссе. Ты мое мнение знаешь. Профессиональный спорт – жестокая вещь, чудовищные нагрузки, постоянные травмы и надорванная психика, а ты не выдерживаешь даже незначительной нервной нагрузки. Я не считаю, что теннис должен стать смыслом и целью жизни.

– А в чем тогда смысл?

– Ты меня удивляешь.

– И ты меня. Каждый человек занимается ерундой, только я занимаюсь ерундой честной, а ты… делаешь вид, что занят наукой, напускаешь на себя важности и ходишь как индюк. Лузер всегда хочет показать себя индюком в курятнике. А что такое индюк? Не знаешь? Индюк это тоже курица, только крупная. В спорте все честно. Думаешь, что ты лучше – выходи и дерись. Нет – заткнись и сиди на скамейке. Разве ты у себя в науке можешь доказать, что ты лучший?

– Я не лучший, – признался профессор. – По сравнению с Оскаром, я откровенно посредственный физик. Но каждый из нас занимается в науке своим делом, никто не мерится мускулами и силой удара, никто не доказывает превосходство, у каждой работы – свои критерии оценок. Мы не можем соревноваться, потому что не забиваем одинаковые мячи в одни и те же мишени. И не воюем между собой, потому что наука – не война.

– Нет, война, – заявил Эрнест. – Между природой и человеком. Проиграешь – плохо тебе будет, дядя Натан. Выиграешь – будет еще хуже. А спорт – война между равными.

– Я не понимаю, куда мы едем… – растерялся Натан, когда шоссе опустело и даже редкие постройки перестали мелькать у обочин. Туман лежал на траве, волочился клочьями по асфальту. Натан Валерьянович едва не проглядел поворот.

– Вот он!!! – воскликнул Эрнест.

У оврага мелькнула высокая фигура индейца и пролетела мимо, прежде чем профессор нажал на педаль тормоза.

– Развернись, дядя Натан, он нас ждет.

Двухметровая фигура индейца выплыла из тумана, словно культовый идол, забытый местными аборигенами. Натан Валерьянович не обратил бы на индейца внимание. При своих выдающихся габаритах он совершенно не бросался в глаза. Он вполне сошел бы за дерево, растущее у проезжей части без листьев и веток. На кактус с пушистой макушкой.