Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 350 страниц)

Вихо тоже это понимал. На несколько секунд он позволил страху взять над ним верх перед лицом безлюдя, который поглотил и его, и Флинна, шагнувшего следом. Дверь захлопнулась за ними, и всем оставалось только ждать снаружи, черпая надежду в том, во что верил каждый: в Хранителя, безлюдей или способности и силы человека.

Тревожную картину дополняла огромная туча, нависавшая над Сумеречным утесом, и такие же мрачные оховцы, стоящие в карауле, – не более чем декорация для событий, разворачивающихся за их широкими спинами, вне видимости. Бросив взгляд на дом, Илайн вообразила, что происходит в его хартруме, и подумала, что не хотела бы наблюдать это воочию. Вида запертой двери и горящего окна было вполне достаточно, остальное она домыслила сама.

– Почему так долго? – пробормотал Риз спустя некоторое время.

– Потому что это не так просто сделать, – ответил Дарт. – Ты когда‑нибудь вживлял под кожу ключ от безлюдя?

– Нет. Но Саймон рассказывал, что приятного в этом мало.

– Да уж, – подтвердил Дарт и похлопал себя по груди, где должен был остаться шрам.

Илайн невольно задалась вопросом, насколько отчаянным и безрассудным нужно быть, чтобы сотворить с собой такое. А затем поразилась и тому, как человек, боровшийся за освобождение лютенов, смог обратить оключение во благо; как способ, придуманный для ограничения свободы, стал средством для освобождения.

За все время ожидания Флори не проронила ни слова. Она держалась стойко и уверенно, наравне с остальными, хотя Илайн понимала, как трудно ей дается эта работа.

Минуло еще четверть часа, прежде чем их ожиданию пришел конец. Из дома показался Флинн, а следом и Вихо, который ради спасения рискнул стать лютеном и вживить себе под кожу ключ, чтобы сила безлюдя сопровождала и питала его, где бы он ни был. Качаясь на слабых ногах, вожак перешагнул порог, и здесь его встретили радостные, потрясенные, восторженные оховцы. Они бросились к нему, готовые подхватить его, если потребуется. А все, кто были причастны к этому чуду, хранили молчание. В нем была смесь гордости и облегчения от того, что их усилия оказались ненапрасными.

Медленно, будто прощупывая почву под ногами, Вихо двинулся к ним.

Риз шагнул ему навстречу:

– Как себя чувствуете?

– Как рыба, – признался он. – Будто гарпун в тело вонзили.

– Привыкните.

– Уж лучше так, чем чувствовать, будто болезнь выгоняет мой дух из тела.

– Поживите неделю-другую в безлюде, наберитесь сил.

– Я и сейчас как никогда здоров. Мои ноги снова держат меня. Это так же невероятно, как если бы рыбы научились ходить.

– Думаю, и такой безлюдь когда‑нибудь изобретут, если потребуется, – усмехнулся Риз, и вожак ответил ему сдержанной улыбкой.

Они договорились, что о безлюде и его истинной природе будет знать ограниченный круг лиц. Это было в интересах безопасности обеих сторон, и Вихо дал слово чести.

– Охо перед вами в долгу, – сказал он. – И, поскольку теперь меня питает кровь целого города, я разделяю с ним его долг.

Глава 35
Обретенный дом

Дарт

Море было таким, как Дарт и представлял: свободным, размеренным и пахло чистыми простынями, принесенными с холода. В первый визит он даже не заметил этого, а теперь взглянул на город другими глазами и почувствовал, что Делмар готов заговорить с ним, чтобы раскрыть свои секреты.

Рано или поздно каждому человеку приходится переживать крах иллюзий – вся жизнь состоит из последовательности таких разрушений. За минувший год Дарт прошел путь от иллюзии, что был нежеланным, брошенным ребенком, до момента, когда он, обретший фамилию и дом, был готов расстаться с иллюзией о своем отце. Ради себя и матери, ради отца, чьей судьбой не интересовалась его семья, он должен был отыскать осколки истории Диггори Холфильда, который сгинул здесь более двадцати лет назад.

Поиски начались с городского архива.

Автомобиль остановился рядом с официозным зданием. Одним своим видом внушая, что хранит важные сведения, оно плавилось в знойном мареве южного полдня. Здесь присутствие моря едва ощущалось, – единственным свидетельством тому были чайки, преследовавшие мусорщика. Он тащился с тележкой вниз по улице, и грохот от нее стоял такой, будто на город обрушился камнепад.

Риз подождал, пока сборщик мусора скроется подальше, и тогда неспешно заговорил:

– Твой отец мог поселиться где угодно. Но раз он был человеком небедным, да еще с больной сестрой на руках, то все дешевые трактиры можно исключить и искать место на побережье. Постоялый двор для респектабельных господ или пансион… Что‑то вроде.

Поддерживая его рассуждения, Дарт показал ему синий конверт – одно из последних писем Диггори Холфильда. Мать до сих пор хранила их в жестяной коробке и по привычке прятала в тайнике.

– Здесь местные печати. По ним можно определить, из какой части города было отправление?

Риз почесал висок, размышляя.

– С тех пор нумерация улиц поменялась, но в хрониках должны остаться старые данные. Идем, поработаем архивными крысами.

Они вышли из автомобиля и очутились в облаке раскаленного воздуха.

– Я знаю только подвальных, – ответил Дарт и, заметив свою тень с взлохмаченными волосами, пригладил их ладонью.

Соленый воздух и морской ветер, сговорившись, пытались устроить на его голове кудрявое гнездо, чему он упорно сопротивлялся те два дня, что пробыл в Делмаре.

– Архивные отличаются только тем, что жрут бумагу и картон, – просветил его Риз, прежде чем они вошли в здание.

Появление Хранителя Делмарского ключа вызвало в архиве ажиотаж, и все сотрудники с одинаковым рвением стремились помочь, даже если не понимали, что от них требуется. Спустя несколько минут суеты нужный специалист нашелся и благодаря его умелой работе они быстро отыскали два места, подходящих по описанию: гостевой дом на берегу семь лет назад крепко пострадал во время шторма и прекратил работу, зато постоялый двор, расположенный на взгорье, до сих пор существовал и процветал.

– С единственным вариантом шансы невелики, – задумчиво пробормотал Дарт, выйдя из архива. Он сказал это для себя, чтобы не дать надежде укрепиться в сердце.

– Ну, знаешь, – хмыкнул Риз, дернув плечами, – правильный вариант тоже будет единственным.

На следующий день они отправились туда втроем. И пока автомобиль мчал по дороге вдоль побережья, Флори, прильнув к окну, наслаждалась морскими видами. А после начался тошнотворный подъем с крутыми виражами, и любоваться пейзажем остался только Риз, беззлобно посмеивающийся над этим.

Наконец дорога стала ровнее и привела их к постоялому двору, окруженному соснами. Сквозь их густые ветви проглядывались рыжие фасады домов.

Под деревянным указателем их встретил молодой человек – благожелательный и кудрявый, что выдавало его мягкий покладистый нрав. Светлые, выгоревшие волосы составляли странный контраст смуглой коже. Парня звали Керро, он был управляющим и по совместительству сыном хозяйки постоялого двора. Судя по количеству букв в его имени, раньше дела у них шли неважно, но со временем все наладилось: территория застроилась новыми домами для постояльцев, а старое здание, с которого все начиналось, превратили в общую столовую и гостиную. Узнав, что им нужно, Керро отвел их к своей матери. Она была здесь душой и сердцем, работая с первого дня открытия.

Луиза – так постояльцы, сидящие за столами, обращались к ней, – оказалась миловидной женщиной с добрым открытым лицом. На ней было скромное платье с повязанным фартуком, из-за чего ее ошибочно принимали за простую подавальщицу. Казалось, этого она и добивалась. К гостям хозяйка общалась с искренней улыбкой, будто каждый из них был дорог ей как старый друг.

Они застали ее в разгар работы, когда Луиза расторопно разносила тарелки с супом. Заметив сына в компании троих посетителей, она отвлеклась и подошла к ним, благодушно улыбаясь. Ее раскрасневшееся от усилий лицо словно было вылеплено из глины и покрыто морщинами-трещинами.

Внимательно выслушав, с каким делом к ней пришли, Луиза вытерла руки о фартук и ответила:

– У нас много гостей. Вряд ли я упомню всех, кто был здесь за тридцать лет.

– Возможно, у вас есть журнал постояльцев или другая отчетность, – мягко подсказала Флори.

Хозяйка немного напряглась, но сохранила улыбку.

– Если вас интересуют сведения за три предыдущих года, то можете воспользоваться ими.

– Можно просто поговорить с вами? – спросил Дарт, а Риз тут же подхватил:

– Если нужно, мы заплатим за обед.

Хозяйка полоснула их двоих строгим взглядом.

– Господа, дело вовсе не в деньгах. Я лишь ответила на ваш вопрос, помню ли я постояльца, который, предположительно, был здесь очень давно. Но если вы хотите, чтобы я составила вам компанию за обедом, то я провожу вас за стол.

Они согласились и направились вслед за хозяйкой, а Керро умчал на кухню, подменяя мать.

Луиза держалась вежливо, но от той теплой участливой улыбки не осталось и следа. Должно быть, их приняли за проверяющих. Предположение казалось логичным в свете того, что они упомянули отчетность и привели с собой градоначальника, – а судя по взглядам, что хозяйка украдкой бросала на Риза, она догадывалась, кто перед ней. Присутствие важной персоны тяготило Луизу, и она не могла скрыть беспокойства, как ни пыталась.

Стол в углу, в отдалении от всех, располагал к открытому разговору. Как только они устроились, Дарт обратился к хозяйке:

– Нас интересует человек по имени Диггори Холфильд.

Повторив имя, покатав его на языке и поразмыслив, Луиза бессильно пожала плечами. Дарт ожидал, что весь разговор пройдет в блуждании по закоулкам памяти. Так оно и было. Хозяйка сидела, опустив голову, задумчиво перебирая в пальцах край фартука.

Керро принес обед, но все его проигнорировали. Отодвинув тарелку, Дарт заметил, как Луиза изменилась в лице: мрачная тень пролегла на нем, словно отпечаток воспоминаний. Несколько мгновений ее взгляд не сходил с его руки, а потом сполз куда‑то в сторону, обращенный в пространство. Не было сомнений, что внимание хозяйки привлек фамильный перстень Холфильдов.

– Вы узнали его? Видели раньше?

Она ответила едва заметным кивком, больше похожим на наклон головы. Спустя минуту тягостного молчания, знаменовавшего перелом разговора, Луиза спросила:

– Тот, о ком вы спрашиваете, ваш родственник?

– Мой отец.

Ему показалось, что после его слов пространство сжалось до пределов стола. Их будто накрыло стеклянным куполом. Голоса постояльцев, звон посуды, шум из распахнутых окон – все сбилось в один далекий гул.

– Он был здесь, – наконец сказала хозяйка. – Имени его я не знаю, после стольких‑то лет, но перстень до сих пор помню. С ним связана и моя история.

– Расскажите, – попросил Дарт, склонившись над столом.

И Луиза поведала историю о Холфильдах, какими она их видела.

– Они приехали сюда вдвоем – брат с сестрой. Заняли комнаты наверху. Жили какое‑то время, а потом подхватили островную лихорадку: вначале сестра, а за ней и брат. Я добросовестно заботилась о них: приводила к ним врачевателя, покупала лекарства, носила им еду и оставляла на лестнице. В один из дней тарелки никто не забрал: ни утром, ни вечером… И когда мы поднялись к ним, оба были уже мертвы.

Дарт знал, что не найдет их живыми, и открывшаяся правда не ранила его. Это было похоже, скорее, на больной зуб, ноющий, если его тронуть.

Никто больше не обмолвился ни словом. Флори была рядом, и он чувствовал тепло ее ладони на своей руке.

– Мне некуда вас отвести. Могил нет. Умерших от островной лихорадки сжигали, чтобы болезнь не распространялась. – Луиза замолкла и потупилась. – Но памяти могилы не нужны. Я все равно буду помнить об этом, испытывая одновременно благодарность и стыд. – Она сделала паузу, собираясь с духом, а потом призналась: – Я совершила дрянной поступок. Обокрала умершего человека. – Она осмелилась поднять взгляд и, не встретив ни гнева, ни осуждения на лицах слушателей, продолжила: – Я взяла только перстень. Такой же, как у вас на руке, господин. Я не решалась его продать, ждала, что объявится кто‑то из семьи умерших и спросит с меня. Я сделала это из отчаяния. Видите ли, в те годы постояльцев здесь было совсем мало. Мы едва сводили концы с концами, а когда в городе вспыхнула лихорадка, остались без средств к существованию. Мой сын тоже заболел, и когда ему стало хуже, я, уже не раздумывая, продала перстень скупщику. Не знаю, оправдает ли это меня и утешит ли вас, но вырученные деньги были потрачены на того, кого я могла спасти.

Она замолчала, довершив рассказ. Дарт почувствовал, что должен что‑то сказать, и не смог придумать ничего более, кроме:

– Спасибо, что заботились о них.

И по тому, как она судорожно вздохнула, стало очевидно, что этот разговор принес освобождение им обоим. Стыд, что терзал Луизу, вышел из нее вместе с признанием. Дарт был благодарен, что она ничего не утаила, хотя могла сделать это. Он бы поверил, что о Холфильдах здесь не помнят, и не стал бы ломиться в закрытые двери. Он просто хотел, чтобы иллюзия, в которой его мать нашла утешение, оказалась правдой. Преисполненная любви и преданности, Бильяна никогда не сомневалась, что лишь смерть могла заставить Диггори Холфильда нарушить данное ей обещание. Теперь не сомневался и Дарт.

– Не изводите себя, Луиза, – сказал он. – Мой отец был добрым и щедрым человеком. Он умер еще до моего рождения, и я могу судить о нем лишь по чужим рассказам, но мне кажется, что он бы с готовностью отдал перстень, если бы это могло спасти чью‑то жизнь.

Она подняла на него глаза, полные слез, и робко спросила:

– Вас провести наверх, в комнаты?

Дарт покачал головой.

– Зачем мне комната, где он умер? У меня есть дом, где он жил.

Они сели в автомобиль, не проронив ни слова. Разговор им заменяли гул мотора и шум ветра, который задувал в открытые окна и становился свежее по мере того, как дорога спускалась к побережью. На полпути машина резко вильнула в сторону и затормозила у смотровой площадки, огражденной широкой балюстрадой.

– Приехали, – сообщил Риз, барабаня пальцами по рулю. Голос его звучал спокойно и не предвещал ничего плохого, что могло бы заставить их остановиться. – Не мешало бы нам проветриться, так что давайте, выходите, – поторопил он, – и не делайте такие глаза, будто я заставляю вас прыгать с обрыва.

Под его брюзжание они выбрались на открытый воздух – такой чистый и прохладный, что хотелось пить его большими глотками. С площадки открывался завораживающий вид на море, распростертое под солнцем, и бухту, обросшую судами, точно ракушками.

– Как тебе Делмар? – спросила Флори, щурясь от яркого света. Ее кожа казалась мягким золотом, сквозь которое проступала бронза веснушек.

– Я еще не успел понять, – признался Дарт.

– Если хочешь, задержимся здесь на пару дней.

– Боюсь, старина безлюдь нам этого не простит.

– Даже если мы привезем ему банку первосортного, душистого черного перца?

– Ты его балуешь.

– Забавно. То же самое он говорит мне про тебя. – На ее губах мелькнула загадочная улыбка, но тайна их разговоров с безлюдем осталась неразглашенной.

В этот момент объявился Риз. Его голос раздался совсем рядом, но откуда‑то снизу, и Флори, перегнувшись через перила, спросила, как он там оказался.

– Спускайтесь, слева есть лестница, – позвал он.

Дарт и Флори обменялись недоуменными взглядами, но последовали приглашению. По каменным ступеням они спустились на берег и встретили Риза, который сегодня не переставал удивлять их неожиданными решениями.

– Я бы подумал, что ты решил устроить пикник на берегу, но это… – Дарт указал на листы бумаги в его руках, – все меняет.

– Ты думаешь о еде, хороший знак. – Риз одобрительно кивнул и опустился на песок. Сел поудобнее, подогнув одну ногу к вытянутой другой, и уставился на Дарта и Флори, приглашая присоединиться.

Песок был горячим и на ощупь мягким, как бархат.

– У делмарцев есть старая традиция, – задумчиво проговорил Риз, подхватив один лист. – Мы провожаем усопших бумажными корабликами, выпущенными в море. Когда бумага размокнет – скорбь утихнет. Волны унесут печаль и успокоят. Море похоронит боль в своих глубинах. И останется лишь память.

Он помог им правильно сложить фигурки и вытащил из нагрудного кармана карандаш, что всегда носил с собой. По очереди они запечатлели на бумаге имена тех, с кем хотели проститься. А потом подошли к самой кромке воды – каждый со своим корабликом, со своей скорбью, – и пустили в плавание. Волна лизнула берег, подхватила их и увлекла за собой, укачивая, утешая. И ласковый шепот прибоя был похож на колыбельную.

Замерев, они наблюдали, как разворачивается судьба бумажной флотилии. В их молчании было что‑то объединяющее, понятное и близкое всем троим.

Перед ними лежало целое море и целая жизнь. Но Дарт думал о горизонте, где закачивается и то и другое, представляя, что однажды его именем нарекут бумажный кораблик и спустят на воду. И в момент перед тем, как это случится, он бы хотел, чтобы на его сердце не было груза невыполненных обещаний. И чтобы Флори так же, как сейчас, держала его за руку.

Эпилог

В преддверии праздника Голодный дом полон суеты. Больше остальных взволнована энтузиастка, вызвавшаяся сделать все наилучшим образом, как и подобает устроительнице культурных вечеров. Никто не сомневается в ее талантах, но Марта, кажется, стремится превзойти саму себя. Перфекционизм – это семейное достояние (или проклятие?) Эверрайнов.

Гости уже в сборе, и безлюдь ликует, что вернулись былые времена, когда его стены гудели от хохота, а полы дрожали от танцев. Не меньше него большой компании радуется Бо, встречая всех, как добродушный портье. Только вместо привычных белых перчаток у этого хвост с белой кисточкой.

Все толпятся в холле, приветствуют друг друга и гудят, как пчелиный рой. Когда Флори и Дарт спускаются, поток гостей сливается в одну реку, которая впадает в столовую. Там Бильяна и Офелия расставляют посуду, и по традиции одну тарелку готовят для безлюдя.

– А где Нил? – спрашивает Дес. – Он обещал мне партию в карты.

– Остался в Делмаре, – отвечает Офелия. – Он завалил экзамен, хотя считает, что это была репетиция.

Дес одобряет такой подход к вещам, а потому говорит от всего сердца:

– Я все еще надеюсь, что ты провезла Нила контрабандой и прячешь его под кроватью.

Офелия заливается краской.

– Дес! – одергивает Фран и выразительно на него смотрит. Он спасается от ее осуждения, прикрыв лицо стаканом и усмехаясь так, что булькает водой, которую пытается выпить. Казалось бы, к его шуткам всем пора привыкнуть, но каждый раз он ухитряется выкинуть что‑нибудь новое.

Впрочем, он не чувствует себя уязвленным и одиноким в озорстве. Достается и самому младшему из собравшихся.

Реджинальд Уолтон не внемлет замечаниям матери. Хмурясь, Илайн строго говорит:

– Ты его утомил. Дай Бо отдохнуть.

На пару минут она увлекает сына. Пользуясь моментом, пес прячется под столом.

Реджи что‑то лопочет. В его жизни каждую секунду происходит столько интересного и удивительного, что он торопится поделиться этим со всеми. Он рассказывает о том, что папа строит новый дом, а мама не разрешает есть много сладкого; о том, что бабушка с дедушкой вырастили на подоконнике дерево; и о том, как мама с папой… Здесь Илайн напрягается, но малыш не выдает секретов, за которые пришлось бы краснеть взрослым.

– Хорошо, что мы не обсуждаем с ним служебные тайны, – усмехается Риз, когда Реджи докладывает всем, что мама с папой водили его на море и он научился «купаться».

Сообщив важные новости, Реджи снова вспоминает про Бо и, найдя его убежище, собирается заглянуть к другу в гости. Риз перехватывает его на полпути и сажает рядом с собой за стол. Там Уолтон-младший замечает тарелку с ягодами и скромно спрашивает:

– Можно все?

– А сам как думаешь? – Риз пытается оставаться серьезным, но уголки его губ изобличают едва сдерживаемую улыбку.

– Надо делиться, – вздыхает Реджи. Ему определенно не по душе такая несправедливость. С минуту он терпеливо выжидает, потом его лицо вдруг озаряется надеждой, он поднимает честные голубые глаза на отца и спрашивает: – Давай напополам?

– Довольно… изобретательно. – Риз одобрительно смеется. – Давай посчитаем, сколько ты съешь.

– Один, два, три… – бормочет Реджи и на каждый счет складывает в рот по ягодке. На восьмой он сбивается и, не желая признавать, что забыл следующую цифру, сам отодвигает тарелку.

Поразительно, что даже в свободное время Хранитель Делмарского ключа умудряется решать вопросы продовольствия.

В разгар вечера Марта внезапно вспоминает, что приготовила для их компании развлечения. Дес слабо надеется на пьянки-дамки, но аристократке, обсуждающей в кругу единомышленниц музыку, живопись и литературу, в голову бы такое не пришло.

– Это интеллектуальная игра, – с интригующей улыбкой объявляет Марта.

– Еще ничего не началось, а я уже проиграла, – с досадой вздыхает Фран.

– Я же говорил, что мы идеальная пара, – хмыкает он. Она отвечает ему болезненным щипком в бедро и бормочет свое очаровательное «дум». Иногда Дес нарочно злит ее, чтобы услышать это.

Вначале следуют скучные шарады, и между собой соревнуются Флори, Офелия и Рин. Затем в руках Марты появляется загадочная шляпа-котелок, – старомодная, как манеры Эверрайна. Дес слабо надеется на фокусы или хотя бы карты, спрятанные внутри. Но там всего лишь записки с заданиями. Игроки тянут их наугад и выполняют.

Жребий выбирает Рина, который должен «поцеловать подсвечник». Дес подшучивает над ним, уже предвкушая занятную сцену: как тот прикладывается к латунной подставке и влипает бородой в горячий воск. Но события разворачиваются иначе. Эверрайн поджигает новую свечу, передает Марте, а потом с торжествующим видом целует ее в губы.

Все смеются и аплодируют его находчивости.

– Так нечестно! Вы все подстроили! – возмущается Дес. Его никто не слушает, и ход передают следующему игроку.

Но уж когда ему самому выпадает задание «исполнить песню, набрав полный рот воды», он с энтузиазмом берется за дело и срывает овации. Особенно веселится Реджи.

– А это честно? – вмешивается господин Зануда. – Да он каждый вечер так делает.

– То есть Марту ты целуешь только по праздникам? – парирует Дес.

– В остальное время предпочитаю подсвечники, – неожиданно выдает Рин, и за его словами следует всплеск хохота.

Постепенно веселье стихает, и они возвращаются за стол, в центр которого Бильяна ставит рыбный пирог.

– Счастливой Ярмарки! – восклицает она.

– Счастливый город Ярмарке! – отвечают остальные.

Они поднимают стаканы, бокалы и чашки с разнообразным содержимым: от холодного чая с мятой до забористого орехового ликера, выпитого первым.

Внезапно к окружающему шуму примешивается другой, далекий и похожий на плач. Ему вторят стены – безлюдь начинает беспокоиться.

Флори поспешно ставит чашку и подскакивает, но Бильяна ее опережает.

– Побудь с гостями, а я пригляжу за ним.

– Он хочет к нам присоединиться, – тут же встревает Дес. – Я бы тоже орал, если бы меня отлучили от праздничного стола.

– Ему пока интересно только молоко, – говорит Фран. – Так что его могли отлучить разве что от груди.

– Еще хуже, – бормочет Дес. Его шутка предназначена ей, остальные все равно не слышат.

За столом воцаряется непринужденная болтовня. Флори и Илайн уже обсуждают какие‑то микстуры для безлюдей. Офелия с горящими глазами рассказывает о своей учебе в академии. Рин слушает внимательно и кивает, словно разбирается в терминах горъюстов. Дарт делится с Ризом историей о неудачной проверке; Дес слышал ее дважды, и она уже не кажется такой забавной. Но Риз смеется и вспоминает похожий случай из своей практики.

В столовой становится душно.

Атмосфера оживляется, когда возвращается Бильяна. В ее руках плетеная колыбель. Оттуда доносится кряхтение и тянутся маленькие ручки, пытаясь добраться до ее косы. Прежде чем им удается, Дарт забирает корзину у матери и ставит себе на колени. В этот миг он складывает полномочия домографа и становится просто отцом. Еще одна сфера деятельности, которая кажется Десу непостижимой. «Должно быть, – думает он, – справиться с ребенком сложнее, чем приручить дикого безлюдя».

Разговоры о работе забыты и сменяются всеобщим умилением, когда Даниэль Холфильд собственной персоной предстает в праздничном одеянии. Он похож на ярмарочную конфету в яркой обертке. Все рады его появлению: смотрят с улыбкой, тянут к нему руки. Даже Уолтон-младший наблюдает с любопытством, словно впервые видит человека меньше, чем он сам.

– Привет, старина. – Дес машет ему рукой. На ней гремят браслеты, которые не скрывают шрамов на запястье, скорее, притягивают к ним внимание. Привлеченный звуком, малыш водит огромными черными глазами, следуя за движением руки.

– Старина? – встревает Рин. – Ему и года нет.

– Вечно ты цепляешься к словам, дорогуша, – с едкой ухмылкой отвечает Дес, бросая насмешливый взгляд через стол, а потом снова заговаривает с малышом: – Погляди на этого зануду и запомни, как делать не надо.

Пусть Даниэлю еще и года нет, но житейским мудростям он внимает с пеленок: слушает и не моргает.

– Лучше смотри на меня! Дядя Дес научит тебя смеяться.