Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 350 страниц)

Глава 18
Дикий дом

Ризердайн

Морган Порсо любил повторять, что жизнь – это восходящая лестница, где каждая ступень открывает новые горизонты. Он говорил, что с годами человек смотрит шире, но вместе с тем теряет остроту зрения и способность удивляться. Слова наставника объяснили Ризу, почему он с таким рвением стремится к знаниям, почему с такой жадностью постигает мир: он хотел добраться до вершины до того, как утратит зоркость.

Минуло пять лет с его первой экспедиции, когда Северные земли казались необъятными. Сейчас они вызывали лишь горькое чувство разочарования. Дома словно стали меньше, усохли, как яблочные дольки под солнцем; пейзажи оскудели; заброшенные деревни теперь выглядели жалко. Риз смотрел вокруг и задавался вопросом, кто из них изменился на самом деле: он или северные пустоши.

В прошлом его проводником был Морган Порсо – домограф в отставке. Его считали если не безумцем, то, по крайней мере, чудаковатым стариком. Он и впрямь производил странное впечатление, во многом из-за своего неумения молчать. Когда кто-то пытался его остановить или укорить, Порсо отвечал, что держать язык за зубами при отсутствии оных просто невозможно. Его речь была водопадом: шумным непрерывным потоком, обрушивающимся на окружающих и не оставляющим шанса на спасение. Он изъяснялся громко и быстро, перескакивая с одной мысли на другую, и в его многоступенчатых монологах с трудом улавливался смысл. Давно смирившись с ролью городского сумасшедшего, Морган Порсо был рад обрести заинтересованного собеседника и торопился, чтобы передать весь опыт и знания, которые он получил за долгие годы исследования безлюдей. И ему это удалось, упокой Хранитель его душу.

Ступив на Северные земли, Ризердайн погрузился в воспоминания и понадеялся, что они, подобно компасу, поведут в нужном направлении. Его уверенность не пошатнулась даже после того, как он обнаружил, что территория изменилась до неузнаваемости, а безлюди исчезли с прежних мест. Из-за этого пришлось разделиться. Пока Флори и Дес бродили вдоль безопасной границы, он с Илайн уходил все дальше на север, минуя одну деревню за другой. Безлюди с тровантами попадались редко, да и те не приносили достаточно ресурса.

Илайн сохраняла бодрость духа и вышагивала впереди, будто знала куда идти. Риз вместе с грузом тащился следом и глядел под ноги, боясь оступиться. Переправляя трованты по хлюпающей грязи, он рисковал заложить посреди пустоши каменную гряду.

Раздумывая над тем, куда подевалась целая колония безлюдей, Риз склонялся к тому, что ошибся и за пять лет забыл верные координаты. Память действовала странно: хранила древние бесполезные вещи и с легкостью стирала важные сведения. Но ответ на вопрос нашелся вовсе не в сложных умозаключениях, а прямо под его ногами.

Риз резко остановился.

– Смотри! – выпалил он, привлекая внимание Илайн. Когда она подошла ближе, Риз указал на линии, напоминавшие широкую колею. – Следы!

– Я видела их раньше. Колеи от повозок кое-где сохранились.

– Да нет же! Это свежие следы.

Илайн нахмурилась и наклонилась, чтобы разглядеть рытвины.

– Допустим. Но откуда взяться повозкам?

– Их тут и нет! Думаю, это следы от безлюдей.

Илайн выпрямилась, уперев руки в бока. Излюбленная поза, позволяющая ей чувствовать себя хозяйкой положения. Она наивно полагала, что тем самым может скрыть свою растерянность, но замешательство читалось в ее глазах.

– Хочешь сказать, что дома… переместились?

– Именно. Вот почему я не нашел их на прежнем месте. Дикие безлюди передвигаются.

– Разве такое возможно?

– Если придерживаться идеи эволюции, то нельзя отрицать, что безлюди способны адаптироваться к новым условиям. У них есть нервная система, зрение, голос и слух, так чего бы им не научиться ходить?

– Ездить, судя по следам, – исправила она с едва скрываемым напряжением в голосе. Все, что не поддавалось ее контролю, вызывало у Илайн настороженность.

– Морган Порсо еще пять лет назад говорил о появлении передвижных безлюдей.

– Что за тип?

– Мой первый наставник, домограф в прошлом.

– Тот самый, которого признали сумасшедшим?

– Признали. Но это не значит, что он был им. – Риз многозначительно посмотрел на Илайн. – Многие и меня считают сумасшедшим.

– А я разве спорю? – бросила она, пожав плечами, и не сдержала издевательского смешка. Наверно, он изменился в лице и выдал какую-нибудь глупую гримасу, развеселившую Илайн.

Риз поспешил вернуться к делу, чтобы скрыть неловкость. В очередной раз он вспомнил, почему избегал Илайн: рядом с ней вся его уверенность исчезала, и в такие минуты он чувствовал себя лепечущим ребенком.

Они продолжили путь в молчании, негласно придя к общему мнению, что так лучше для них обоих. Ближе к обеду им повезло наткнуться на крупного безлюдя и пополнить запасы тровантов на четыре мешка. Увезти их на одной платформе было нельзя, и Илайн настояла, чтобы сделать еще одну, для нее. И хотя ей досталась лишь треть груза, Ризердайн периодически предлагал свою помощь.

– Ничего, не переломлюсь, – в очередной раз отмахнулась Илайн. – Работа в порту меня закалила. Ислу продыху не давал.

Она убрала прядь волос, прилипшую к щеке.

– Ты работала в порту? – удивился он.

– А чего ты так на меня смотришь? – Илайн нахмурилась и, сама отыскав ответ, протянула: – О-о-о… Считаешь, что для женщины есть одна работа на Ислу? Нет, я не торговала своим телом.

– Я такого не говорил.

– Но подумал.

– Ты ошибаешься.

Риз не знал, что хуже: оправдываться за то, чего не совершал, или казаться человеком, способным на подобные умозаключения.

Илайн оставила его в смятении и, с еще большим усердием потянув за собой деревянную платформу, двинулась дальше.

Спустя время, когда пламя эмоций потухло, прерванный разговор возродился из пепла.

– На Ислу для женщин работы почти нет, – сказала Илайн, не оборачиваясь, точно слова не предназначались ему. – Но притвориться парнем было легко. Я с детства донашивала одежду за братьями и привыкла считать себя такой же, как они. А чтобы получить работу в порту, достаточно согласиться вкалывать за огрызки монет. Вот так я и стала докером. Мешки не таскала, но металлические крюки и цепи тоже не пушинки, знаешь ли. Портовые звали меня Дохляком. Не стала с ними спорить, чтобы не разрушать легенду.

Риз не видел ее лица, но по голосу понял, что она улыбнулась.

– Ты никогда не рассказывала о своем прошлом.

– Это не входит в обязанности домтер. – Илайн пожала плечами, снова сведя все к неловкому молчанию.

Их беседы редко выходили за пределы рабочих. Обычно Риз делился новыми идеями, а Илайн, понимая его с полуслова, тут же предлагала варианты, как их воплотить. Раз в неделю она являлась с отчетом о безлюдях, и за этим следовали долгие обсуждения и споры двух коллег, одержимых делом. Когда Риз имел неосторожность спрашивать о ее планах на выходные или семье, она увиливала от ответа. Так продолжалось до тех пор, пока он не принял очерченные границы общения и перестал за них заступать. Любой разговор с Илайн был борьбой, которую проще избежать, нежели выиграть.

Прошло еще немного времени, прежде чем она снова заговорила, следуя своей дикой привычке не обращаться к нему напрямую, а бросать фразы в пустоту, точно собаке – кость. Если он голоден, то должен поймать.

– Странно, что мы спасаем здешние дома, бросив свои.

Ее слова неприятно задели его – словно острый ноготь содрал корку с раны, когда она только начала заживать.

– Я спасаю то, что еще можно спасти. На пепелище я еще успею вернуться.

– И когда это случится?

– Когда Лэрд поймет, что я не приму его условия.

– Ты всерьез думаешь, что он затеял все из-за того, что ты отказал его очаровашке-дочери?

– Он принял это за личное оскорбление.

– За обиды мстят, а не воюют, – возразила Илайн. – Власть, ресурсы, деньги – вот главные идолы богачей. За любовь и честь сражаются те, у кого ничего другого нет.

– А за что воюю я, по-твоему?

– Ты не воюешь, Ри. Ты прячешься.

Он почувствовал, как щеки защипало от прилива крови, точно ему влепили затрещину. Проклиная себя за то, что вообще заговорил с ней об этом, Риз рванул вперед – так быстро, насколько позволял груз за спиной.

Они брели в тишине до самых сумерек. Серый пейзаж потемнел, как намокший камень, и покрылся белой плесенью тумана. Впереди замаячил силуэт Пернатого дома, но и он постепенно растаял в сгустившейся дымке.

– Нужно поторопиться, пока видимость не ухудшилась, – обеспокоился Риз.

– Иди вперед, – пропыхтела Илайн, поправляя веревку на плече. Она явно устала, но не признавалась в этом, а предложения о помощи принимала за оскорбление.

– Нет уж. В одиночку в тумане еще опаснее.

– Да брось, – фыркнула она. – Мы живем в мире, где опасным может быть что угодно. Даже безобидные вещи. Вот моя соседка. Обожала сливы. Лазила на деревья, наверх, за самыми спелыми. И однажды, представь себе, ветка обломилась под ней. Упала, свихнула шею. Обычно так и случается, люди становятся жертвой того, что любят, потому что любовь усыпляет осторожность.

– По-твоему, всему виной любовь к сливам?

– Ты вообще меня слушаешь? – Она остановилась и одарила его строгим взглядом. – Все дело в страхе, о котором забываешь.

– А разве нельзя бояться и любить одно и то же?

– Нет. Это исключающие друг друга вещи, – отрезала Илайн и переплела руки на груди. – Любить – значит хотеть быть рядом. А страх – это то, от чего ты бежишь. – Она прищурилась, будто заподозрила неладное. – Почему мы вообще говорим об этом?

Ответить Риз не успел, внезапно ощутив, как изменилось пространство вокруг: сжалось, наполнилось нарастающим гулом, знаменуя приближение грохочущей громады. Повинуясь каким-то звериным инстинктам, он обернулся и увидел, как сквозь плотное полотно тумана прорывается дом. Вначале показалась покатая крыша, затем бревенчатый бок, провал окна, напоминающий разинутый рот, полный стеклянных зубов-осколков. Дом перемещался без каких-либо видимых сил, стремительно скользя по земле и подминая ее под себя. Движениями он напоминал улитку, но скоростью мог соперничать с вагонеткой, мчащейся по рельсам.

– Дикий безлюдь!

– Надеюсь, клыки и когти он себе не отрастил, – пробормотала Илайн, перебирая пальцами петельки на браслете. У нее осталось три стекляшки с микстурой. Достаточно, чтобы охладить пыл дикаря. – Грузи мешки, а я займусь им.

Высказывать возражения Ризу было уже некому. Илайн скинула с плеч веревки и метнулась к дому, чтобы начинить его успокоительным. Ей не впервой было справляться с непокорными безлюдями.

Убеждая себя в том, что она справится сама, Риз потащил к Пернатому дому две деревянные платформы с ощутимо отяжелевшей кладью. Преодолев небольшое расстояние, отделявшее его от цели, он принялся выгружать мешки. Действовать пришлось быстро. Пот струился градом, щипал глаза, но Риз не позволил себе выдохнуть, пока последний мешок с тровантами не оказался на борту. Мгновение спустя на землю с грохотом рухнули кровельные доски, будто их сорвало шквалистым ветром. Спасаясь от них, Илайн пригнулась. Риз бросился к ней, подхватил под руки, помог подняться. Видеть ее испуганной было так же странно, как признать факт, что три порции успокаивающей микстуры слишком быстро растворились внутри дикого безлюдя и никак не подействовали.

Они отвлеклись всего на минуту, потеряв из виду свирепую громадину, и вспомнили о ней, когда та атаковала Пернатый дом. Грохот от их столкновения был оглушительным, и казалось, что стены лопнут, как яичная скорлупа. От удара Пернатый дом повалился набок, стекла в окнах разбились и посыпались внутрь. Риз выругался и через пару секунд уже очутился перед дверью, которую открыл с трудом.

Пока Дикий дом медленно разворачивался, чтобы напасть снова, он пробрался к панели управления и переключил тумблеры, заставив своего безлюдя двигаться. Чуда не произошло. Сместившийся центр тяжести и отсутствие опоры не позволили Пернатому дому даже пошевелиться. Риз упрямо продолжал щелкать кнопками и рычагами, пока его безлюдь не сотрясся от следующего удара. Огромное бревно – очевидно, оторвавшееся от торца сруба, – протаранило окно, уничтожив остатки стекла, и чуть не придавило Риза к приборной панели.

Он замешкался и не сразу присоединился к Илайн, которая принялась таскать мешки с тровантами на другую сторону, используя их в качестве балласта. Вдвоем они переместили и закрепили груз на стальном крюке, предназначенном для строп. Чтобы Пернатый дом взлетел, следовало вернуть его в вертикальное положение.

Воспользовавшись минутой затишья, когда Дикий дом снова отступил перед очередным ударом, они вытолкнули бревно наружу, а затем сделали из него рычаг, приладив под безлюдя. Податливая почва промялась под тяжестью деревянного столба, облегчив им задачу.

Они едва успели забраться в дом, когда дикая громадина обрушила новый удар. Всю его силу на себя приняло бревно, и в момент столкновения, когда Пернатый дом содрогнулся, Риз переключил тумблеры, регулирующие наклон. Все произошло за считаные секунды: удар, резкий толчок, сильный импульс, подкинувший безлюдя в воздух, и медленный набор высоты.

Стены трещали, словно мокрые поленья в костре. Под пернатой крышей натужно кряхтели механизмы. Тумблеры щелкали под пальцами Риза, управляя домом, взмывающим все выше.

Торжество момента прервал строгий голос Илайн.

– Ты что делаешь?!

– Мы улетаем, – ответил Риз. Предрекая ее возражения, он добавил: – Я не могу рисковать безлюдем.

– Ри, очнись! Ты рискуешь человеческими жизнями!

– Сама же говорила, что я сумасшедший.

– На лбу себе это напиши!

Она попыталась оттеснить его от панели, но Риз выставил локоть, чтобы не позволить ей дотянуться до тумблеров.

– Дом поврежден, – выпалил он, надеясь убедить Илайн, прежде чем она отвоюет место. – Если приземлимся, уже не взлетим. У нас на борту с десяток мешков, чтобы спасти городских безлюдей. Мы разве не за этим здесь?

– Хочешь бросить Флори и Деса там, в компании Дикого дома?

– Он агрессивен к безлюдям, а не к человеку, – упрямо продолжил Риз. – Оставь им послание. Мы вернемся за ними утром.

Ее лицо пылало от гнева, однако тратить время на споры Илайн не стала, видя решимость Риза. Усевшись на пол, она сняла ботинок, вытащила из браслета последний пузырек с вязкой бурой жижей и зубами откупорила его, после чего выплюнула крышку. В ее действиях было столько же небрежности, сколько кошачьей грации и достоинства.

Он мог бы наблюдать за ней и дальше, если бы не проблемы в управлении. Удерживать безлюдя в воздухе становилось все труднее. Ветер норовил унести его в сторону, балласт тянул вниз. Ризу казалось, что Илайн писала свое сообщение слишком долго, хотя на мыске обуви поместилось лишь одно слово: «ждите». Недолго думая, она стащила второй ботинок, где коряво написала «нас». Затем пара обуви, связанная шнурками, вылетела в окно. Проверить точность попадания не удалось. Плотный туман уже заволок пустошь, и ориентироваться они могли только по компасу.

Как только Илайн сбросила послание, Риз переключил тумблеры, и Пернатый дом, набрав высоту, устремился на запад.

С осознанием того, что теперь безлюдь в безопасности, Риз устало закрыл глаза. Спокойствия ему хватило на несколько жалких секунд, после чего он вновь сосредоточился на полете. Какое-то время они молчали, пытаясь свыкнуться с мыслью, что произошло. Риз больше не мог вынести этой недосказанности, в которой ему мерещилось осуждение, и признался:

– Я должен спасти, что осталось. Пернатый дом нужен мне, чтобы вернуться в Делмар.

– Не объясняй, – прервала его Илайн с мягкой улыбкой, мелькнувшей и тут же погасшей за напускной серьезностью. – Я все равно последую за тобой.

Он решил, что ослышался, потом – что не справился с управлением и, разбившись о землю, доживает последние минуты в агоническом бреду. Осторожно прикоснувшись к руке Илайн, он убедился в реальности происходящего. Пальцы скользнули к запястью, поймали учащенный пульс и, обойдя свежие ссадины, загрубевшие царапины и шелушащиеся пятнышки от химикатов, с которыми она работала, спустились ниже, к костяшкам, где кожа была нежной и бархатистой, как крылья бабочки. С губ Илайн сорвался тихий вздох, и Риз заметил, что от темно-бордовой помады остался только контур, похожий на след от вишневого сока.

– Я последую за тобой и прослежу, чтобы ты не убился.

Она высвободила руку и снова стала собой: резкой, волевой и свободной Илайн – диким безлюдем, который невозможно ни постичь, ни укротить.

Глава 19
Напуганные дома

Дарт

Совет лютенов начался с того, что собравшиеся почтили погибших собратьев молчанием, пронизанным страхом за собственные жизни. Жернова противостояния между безлюдями и Общиной безжалостно перемалывали лютенов как зерна, и никто не знал, чье имя прозвучит следующим. Зуби, Лохматый, Сид…

Дом без окон был мрачен и в прежние времена, а теперь будто превратился в склеп. От каменных стен веяло ледяным холодом, воздух пах сыростью и раскаленным воском. Горящие свечи не давали ни света, ни тепла. Дрожащее в канделябрах пламя отражалось на лицах, превращая их в страшные маски: черные пятна теней, нахмуренные брови и сжатые губы, напоминающие тугие швы. Все как один они стали похожи на лютину Твиллу – угрюмую, облаченную в черное. Сегодня она набросила на плечи бархатную шаль с бахромой из стеклянных бусин, в которой легко узнавался отрез портьеры.

Лютины часто шили одежду из домашних материй: в ход шли простыни, покрывала, коврики и прочее – кто чем располагал. Они наряжались в перекроенные под платья шторы, украшенные тюлевым кружевом, льняные юбки с масляными пятнами, въевшимися в ткань, когда та служила кухонной занавеской, хлопковые рубахи из пожелтевших от времени простыней или гобеленовые жилеты, пыльные и выцветшие на солнце.

Дарт привык к подобному и уже ничему не удивлялся, но в минуту скорбного молчания блуждал взглядом по сгрудившейся толпе лютенов и лютин, цепляясь за детали их гардероба. Он искал способ отвлечься, чтобы не думать о погибших. Чем была для них смерть: печальным итогом или освобождением? Он видел на лицах собравшихся печать страха, усталости и растерянности; слышал горестные вздохи Гонза, истеричные всхлипы Этны и тихую молитву Бильяны. И как бы он ни пытался держать себя в руках, тяжелые мысли довлели над ним. За короткий срок они потеряли восьмерых собратьев. Словно выкошенное поле кукурузы, их ряды скудели с началом жатвы.

Дарт отвлекся. Напряженная тишина раскололась от шороха голосов. Лютены призывали Гонза произнести вступительную речь перед советом, как он делал уже сотни раз. Его подгоняли словом, толкали в спину.

Он послушно проковылял в центр комнаты. Его сиплый кашель, как увертюра перед основным действом, предварял рассказ о лютене и лютине, полюбивших друг друга. Предателей, дерзнувших нарушить правило Протокола, ждала виселица, но рассудитель счел такое наказание недостаточно суровым. К смерти приговорили лишь девушку, а Гонза сделали живым свидетельством того, что ждет изменников.

С тех пор минуло больше двадцати лет, но эхо прошлого не умолкало. Каждый совет лютенов начинался одинаково: Гонз выходил вперед, нервно откашливался в кулак и заводил рассказ. Его горе заспиртовали и закупорили во времени, выставили на обозрение, как пугающую диковинку из паноптикума.

Прежде Дарт слушал историю Гонза как притчу, не задумываясь о том, что сказанное было правдой. Однако сегодня в нем что-то надломилось. Он явственно ощущал, как глубоко внутри него начинает закипать гнев.

Когда рассказ дошел до утра казни, Дарт не сдержался и выпалил:

– Хватит!

Гонз умолк на полуслове и непонимающе уставился на него.

– Перебивать невежливо, – проворчала Доррин.

– Чешую тебе в глотку, ты кем себя возомнил? – Этьен воинственно вскинул голову. Он тряс своей густой шевелюрой до плеч всякий раз, когда хотел привлечь внимание. Это превратилось в надоедливую привычку, навевающую мысли о ножницах.

– Мы глумимся над чужим горем столько лет. Это бесчеловечно, – ответил Дарт. Жар в груди разгорался сильнее, и потушить его он уже не мог.

– Гонз предостерегает нас от предательства, – сказал Корн. Рогатый дом под управлением последнего стал самым надежным безлюдем, оплотом стабильности. Неудивительно, что его лютен, такой же непоколебимый и суровый, продолжал защищать прежние устои.

Дарт окинул взглядом толпу, пытаясь найти поддержку. Бильяна, его верная соратница, стояла в стороне, опустив голову. Он не мог понять, что скрывается за этим жестом: принятие, несогласие или осуждение.

– Ну-ка, Гонз, поставь на место этого выскочку, – подстегнул его Этьен. – Скажи, как оно на самом деле?

Гонз еще больше ссутулился. За долгие годы его приучили выполнять одно и то же, а теперь вдруг заставляли сказать что-то иное. Он стоял, немо открывая и закрывая рот, как будто у него пропал голос. И все же сквозь натужный сип начали прорываться слова:

– Я… я… умер вместе с моей дорогой Бетти. – Он испустил долгий мучительный вздох. – Почти никто здесь не знал ее лично, для вас она лишь призрак, легенда. Но она была настоящей. Человек из плоти и крови. Такая же, как вы.

Зависшая тишина будто превратила их в мух, застывших в янтаре. С минуту никто не двигался, не говорил и, казалось, не дышал. Дрожащий голосок Твиллы, раздавшийся после, был похож на жужжание:

– Мы тронуты, Гонз, но традиции…

Традиции. Слово напомнило Дарту о приюте с его странными правилами: одна фамилия для выпуска, именная кружка в подарок, музыкальная шкатулка перед отбоем… С детства он не выносил, когда что-то гадкое, бестолковое или глумливое выдавали за соблюдение традиций.

– Их пора изменить.

– Ты что задумал? – напал на Дарта Этьен. – Хочешь устроить переворот?

– Даже если и так, кто мне помешает? Не ты ли?

– Может, и я.

– Тогда будешь следующим, кто отправится на виселицу, – невозмутимо сказал Дарт. – Стоит домографу узнать, чем ты занимаешься…

– Зависть – плохая штука, Дарт. – Этьен самодовольно усмехнулся. Смутить его было невозможно.

– От доносчика другого и не ожидаешь, – раздалось из толпы. Дарту не составило труда вычислить, кто это был.

– И о тебе, Этна, я знаю предостаточно. Не заставляй меня говорить, что именно.

– Вот нахал, – фыркнула оскорбленная лютина. Пыл ее тут же угас, и она спряталась за широкой спиной Корна.

Дарт был в курсе ее дел со слов Лины, которая не раз рассказывала о происках соперниц, повадившихся уводить клиентов из «Платьев на пол!». Этна оказалась наглее прочих и не боялась появляться в заведениях, охотясь за теми, кто жаждал острых ощущений. Сила лютины позволила ей снискать популярность. С точки зрения лютенов, ее дар был ошибкой, незаконченным обращением. Сохранив человеческое обличье, Этна могла похвастать зрачками-полосками, раздвоенным языком и огненными чешуйками, покрывающими тело. Саламандра, как ее прозвали обожатели, стоила больше, чем любая девица из «Платьев на пол!».

Он знал и другие секреты.

Красавчик Этьен ублажал женщин, а они щедро платили ему. Была даже та, что хотела выкупить его у домографной конторы, как ручного зверька. Но законы Пьер-э-Металя запрещали любую торговлю людьми, даже если речь шла о лютенах. Зато воровство в городе процветало. Вот и Коссет охотно промышляла этим, умея скрываться за считаные мгновения и теряться в пространстве. Карманщицу искали среди людей, хотя стоило обратить внимание на иное окружение, ведь Коссет была единственной лютиной, способной принимать форму вещей: фонарного столба, дерева или вешалки. Бильяна обменивала снадобья на еду и одежду, а близнецы Ларри и Лоран устраивали пляски в Хмельном квартале, собирая монеты со зрителей.

Он тоже пытался заработать: выступал в таверне, если на частностях выпадал музыкант. После того как безлюдь прознал о его делах, эта личность стала редким выбором часовой стрелки. Тогда Дарт решил таскать вещи из безлюдя и сбывать их старьевщикам. Он делал так, пока Рин не поймал его за руку. Одного предупреждения хватило, чтобы прервать все жалкие попытки разжиться монетами.

Дарт знал о других многое, но предпочитал хранить подробности в тайне. Он был доносчиком и шпионом, но еще ни разу не использовал информацию в своих целях, никогда не опускался до шантажа. Теперь эта граница стерлась.

– Почему мы вообще должны тебя слушать? – продолжал Этьен. Он явно нарывался на неприятности или искренне полагал, что угрозы останутся лишь угрозами. Самовлюбленный болван, привыкший, что все ему сходит с рук.

– Потому что, когда вы сидели по домам и тряслись от страха, я искал способ защитить вас, – отчеканил Дарт. – И сейчас делаю то же самое.

Повисшее молчание было похоже на туго натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть.

– Что-то я не понимаю, – растерянно пробубнил Фард, новый лютен Дома-на-ветру. Его лицо выражало постоянное недоумение. Дарт думал, что эта гримаса пройдет, когда он освоится на службе, однако Фард по-прежнему выглядел потерянным, словно только что проснулся и еще не осознал, где он.

Никто так и не нашел что возразить, и Дарт, обретя уверенность, перешел к тому, ради чего собрал совет. Рассказ о тровантах вызвал у лютенов бурную реакцию: вначале удивление, следом неуверенную радость, сомнения и град вопросов, на которые Дарт отвечал последовательно и степенно. Ему удалось угомонить всех и определить, в какой очередности они будут строить оградительные крепости.

Дарт держался в стороне, пока Твилла старательно выводила буквы на свежей бумаге, и в минуту затишья к нему вдруг пришло тревожное осознание: на совет явились не все. Вначале он не заметил этого, а сейчас, окинув взглядом собравшихся, недосчитался двоих: Лизы и Лорана.

– Ларри, где твой брат? – спросил Дарт, перекрикивая галдеж. Снова кто-то не мог договориться и пытался внести изменения в список, ставя свой дом в начало.

Взлохмаченная голова с торчащим черным пером поднялась над толпой и закрутилась из стороны в сторону. Ларри не сразу сообразил, что сказать. В конце концов, он ответил, что его брат-близнец остался охранять безлюдя. Твилла толкнула его в бок, шикнув: «Не выделывайся!» Ларри тут же поник и втянул голову в плечи, словно сожалел, что вообще откликнулся.

Об отсутствии Лизы не знал никто. Заполняя страницу для подписей, Дарт оставил напротив ее имени вопросительный знак, подумав о том, что это уже не его забота.

Суета улеглась, лютены приободрились и стали расходиться. Свечи почти догорели, в их тусклом мерцании остались различимы лишь контуры предметов. Собирая бумаги, Дарт не заметил, что его ждут, и испуганно дернулся, когда чья-то рука поймала его у выхода. По сиплому дыханию он узнал Гонза.

– Спасибо, – только и сказал тот, вложив в одно слово всю признательность, на какую был способен.

– Брось ты. Давно надо было сделать это. – Дарт улыбнулся и с удивлением увидел на лице Гонза призрак ответной улыбки.

Безлюдь встретил его напряженной тишиной. Проскользнув в библиотеку, Дарт с тревогой подумал, не случилось ли чего, а потом услышал голоса с улицы. Он поспешил вниз и, пройдя через стеклянную мастерскую, увидел стоящий посреди двора Пернатый дом, вокруг которого кружили все: Офелия и Нил, хмурый Рин, Илайн и бледный как мел Риз. Все они, задрав головы, наблюдали за Флинном: тот сидел на крыше и с хирургической скрупулезностью изучал пролом размером с булыжник.

Застрявшие в окне ветки и выбитые стекла красноречиво говорили о том, что безлюдь пережил неудачное приземление. Сломанное дерево среди дикой поросли, подступающей к саду, намекало на свою причастность к случившемуся. Когда Дарт спросил, что произошло, Илайн объяснила, что Пернатый дом, потеряв маневренность при снижении, напоролся на ветки и пробил крышу. Зато, продолжила она, груз не пострадал.

– А где Флори? И Дес?

Илайн стихла и толкнула локтем Риза, призывая ответить.

– Слушай, Дикий дом… дело в том… – Как бы он ни старался подбирать слова, речь была бессвязной.

– Вы бросили их?! – понял Дарт.

– Мне пришлось. Я уверен, с ними все в порядке. Мы полетим за ними, как только устраним поломку.

– В крыше гребаная дыра! Примерно такая же будет у тебя в башке, – закричал Дарт, сжимая кулаки. Он сдержался лишь потому, что заметил, как напугана Офелия.

– С ними же ничего не случится, правда? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Все будет в порядке, – поспешил успокоить Эверрайн, которому не мешало двинуть в челюсть за тупое бездействие. – Они не беззащитные дети и смогут о себе позаботиться, пока мы не починим дом. Это займет немного времени.

– Сколько? – продолжил напирать Дарт.

– Да тут возни на целые сутки, – отозвался Флинн, утирая пот со лба. Руки у него были перепачканы и оставили на лице грязные разводы.

Илайн метнула в него взгляд, какого заслуживают предатели, но отменить сказанное уже не могла.

– Значит, я пойду за ними, – твердо заявил Дарт.

– Не глупи. Ты нужен своему безлюдю здесь.

Связанный Протоколом, лютен был обязан подчиниться домографу, стоило тому упомянуть правила. Друг так не поступил бы, не стал использовать свое превосходство и власть, чтобы приструнить его. Эта мысль добавила уверенности, и Дарт развернулся, чтобы уйти.

– Ты злоупотребляешь своим положением, – предупреждение в голосе Рина было слишком явным и недвусмысленным.

– Как и ты, – со злобой бросил Дарт и упрямо зашагал прочь. Эверрайну придется смириться, что тот больше не верный щенок, исполняющий команды. Но Дарт ошибался.

– Согласно восьмому правилу Протокола, тебе запрещено покидать место службы.

Слова домографа прозвучали как удар хлыста. И единственное, что мог сделать лютен, – подчиниться.