Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 213 (всего у книги 350 страниц)

Глава 22

Я стоял возле кинотеатра «Октябрь» на Калининском проспекте, кутаясь в пальто от пронизывающего октябрьского ветра. Мой взгляд блуждал по горожанам, которые толпились у касс. Я снова глянул на афишу, где ярким пятном выделялась алая надпись с названием кинофильма: «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён». Премьера была всего неделю назад, и народ шёл на него косяком.

Я выдохнул облачко пара и посмотрел на вечернее небо. После двух недель бешеной гонки эта наивная, светлая сатира Климова будет для меня именно тем, что доктор прописал.

Две недели… Перед мысленным взором пронеслись словно бы кадры из этих дней. Всего ничего прошло с того первого полёта, а кажется, будто прожил несколько месяцев.

До сих пор помню, как гулял адреналин после моей первой посадки здесь, как Смирнов хлопнул меня по плечу и сказал: «Для первого раза – сносно». А сам при этом, сдерживал похвалу, не привык он хвалить курсантов, никогда этого не делал. И потому такие его слова были высшей похвалой. К тому же я летал действительно впервые – на такой технике. В будущем всё по-другому. Автоматизация, мать ее за ногу. Прогресс.

И теперь всё завертелось с бешеной скоростью. Дни сливались в один сплошной калейдоскоп.

С утра – теория. Старый Лисин, преподаватель аэродинамики, бывший штурмовик, методично из меня вытягивал (или, наоборот, вкачивал) знания. Его любимый приём – задать вопрос и смотреть потом, как курсант путается в «показаниях».

– Почему на Як-18 при скорости менее 110 элероны вялые?

Каверзный вопросик… Но со мной этот номер не прокатывал. Я отвечал чётко. Поэтому Лисин морщился, рассчитывая на то, что курсант, то есть я, попаду впросак. Ан нет… Не вышло.

– Пятерка. Но не зазнавайся, курсант, – говорил он мне каждый раз, будто отрывал от себя, когда не мог меня подловить на хитром вопросике.

После теории были занятия на тренажёрах. По несколько часов подряд я проводил за рулём неподвижного Яка. Руки постепенно привыкли к повторяемым движениям и сейчас уже действовали будто бы сами по себе. Но этого пока было недостаточно, потому что стоящий рядом Смирнов из раза в раз щёлкал секундомером и недовольно ворчал:

– Медленно! На реальной полосе ты бы уже знак снёс!

Я лишь хмурился и делал снова. До тех пор, пока упражнение не стало получаться практически идеально. Но тренажеры не стали для меня серьезным препятствием, лишь только монотонность в работе с ними немного надоедала. Но без этого никуда.

Все-таки основные испытания ждали меня не на «муляжах», а в воздухе. Пока погода ещё шептала, и я нарабатывал часы так необходимые часы полёта. В основном это были простые элементы пилотирования: отработка взлёта/посадки, прямолинейный полёт, простые виражи (крен до 30°).

Но случалось выполнять и более сложные. Особенно был интересен полёт на допотопном самолете с имитацией отказа двигателя. Тогда Смирнов внезапно скомандовал: «Отказ двигателя!» и резко убрал газ. В ушах сразу зазвенело, но сердце не дрогнуло. Знаем, проходили когда-то. Хотя попотеть пришлось, ведь четыреста метров высоты на Як-18 – не шутки всё же, и без тяги мы камнем шли вниз, теряя по четыре-пять метров каждую секунду.

Однако сознание работало четко. Левой рукой перевёл РУД на малый газ, одновременно оценивая обстановку: скорость 140, но стрелка неумолимо ползёт вниз; до ближайшего поля метров восемьсот; ветерок хоть и слабый, три метра, но сносит в сторону.

Главное было – не допустить сваливания. Правой рукой я взял ручку, чуть потянул на себя, выдерживая оптимальные 110 км/ч. Левой нащупал рукоятку триммера, установил её на пикирование – сразу почувствовал, как ручка стала легче. Ноги автоматически работали с педалями, парируя разворот.

И всё равно земля приближалась слишком быстро. Я видел каждую кочку, каждый кустик на том поле, куда теоретически мог сесть. Но это была проверка, и Смирнов ждал не геройства, а чётких, выверенных действий.

«Нужно выдержать угол» – пронеслось в моей голове. Я перевёл взгляд на авиагоризонт – нос должен быть строго на полторы отметки ниже линии. Правой педалью компенсировал снос ветром.

В этот момент Смирнов, видя, что я держу ситуацию под контролем, прокричал:

– Действуй, курсант!

И я действовал. Резко дал полный газ и одновременно с этим плавно потянул ручку на себя. Затем убрал триммер и проверил набор скорости.

Мотор взревел, и наша «спарка» послушно пошла вверх. Лёгкая перегрузка вдавила в кресло, но это не трудности, а даже приятное ощущение. Значит, всё сделано правильно. И это был не просто удачный манёвр – это был переход на новый уровень.

После посадки Смирнов молча кивнул. Всего один кивок. Именно так он всегда выражал своё одобрение и похвалу. Слишком скуп на похвалы. А мне много и не надо, чай, не мальчик.

Кого другого, пожалуй, такое может и расстроить.

– Громов! – послышался девичий голос.

Я вынырнул из воспоминаний и обернулся на голос. Катя пробиралась сквозь толпу, поправляя шарф.

– Прости, задержалась. На разборе полётов засиделась.

– Ничего, – улыбнулся я, обнимая её. Сегодня был первый свободный вечер за последние две недели, и его я решил провести с Катей. – До сеанса ещё двадцать минут. Как раз успеем согреться.

Я наклонился и поцеловал её. Катя, как обычно это бывало, на мгновение будто замерла, но не отстранилась. Момент стеснения прошёл, и она прильнула ближе ко мне.

– В буфет? – кивнула она в сторону небольшого кафе при кинотеатре. – Там, кажется, глинтвейн подают.

– Глинтвейн в буфете? – рассмеялся я и посмотрел на витрину, где красовалась скромная вывеска «Чай, кофе, бутерброды». – Мечтать не вредно. Но чай с лимоном – точно будет.

Мы протиснулись между столиками, заставленными гранёными стаканами в подстаканниках. За стойкой с выцветшей вывеской стояла буфетчица – женщина лет пятидесяти с тщательно уложенной бабеттой, из-под которой выбивались седые пряди. На её синем халате красовался значок «Отличник советской торговли», а на лице застыло вежливо-участливое выражение. Сразу видно человека, который за день успевает услышать тысячу глупостей и ответить на них.

– Два чая, – сказал я кассирше, – один с лимоном, другой…

– С вареньем, – договорила Катя и тут же хихикнула, потому что я посмотрел на неё удивлённо. – Что? У меня слабость к малиновому варенью.

Пожав плечами, я оплатил заказ и, пока Катя устраивалась за столиком у окна, наблюдал, как работница буфета наливает чай из огромного эмалированного чайника. Аромат лимона и чего-то домашнего, пряного – может, гвоздики? – ударил в нос. Забрав наш чай, я направился к столику, за которым сидела Катя.

– Держи, – я поставил перед ней стакан, в котором на дне алело малиновое варенье.

– Спасибо, – Катя обхватила подстаканник руками, греясь. – Так что там с полётами? Тебя допустили?

Я кивнул, прихлёбывая горячий чай:

– Да. Но теперь жду проверку из горкома. Там, говорят, вопросы каверзные задают.

– Ты же всё знаешь, – она потянулась через стол и поправила мой воротник. – И со всем справишься.

– Справлюсь, – кивнул я в ответ.

Мы пили чай и смотрели по сторонам. За соседним столиком трое подростков в потрёпанных кепках жарко спорили, деля бутылку лимонада. Самый рослый, с рыжими вихрами, стукнул кулаком по столу и взмахнул в воздухе свежим номером «Советского спорта»:

– Да ну, не может быть! Шазамова дисквалифицировали за допинг, а американцам всё сходит с рук! Это же откровенная подстава!

Его товарищ, щуплый паренёк в очках, нервно протирал стёкла:

– В протоколе чёрным по белому написано: кофеин превышен в три раза. Это же стимулятор!

Я лишь усмехнулся, отхлёбывая чай. Токио-1964 действительно бурлил от скандалов. То австралийский пловец заявит о советском допинге, то наших легкоатлетов забреет предвзятое судейство. Но самый громкий случай – это, конечно же, дисквалификация нашего велогонщика Шазамова за… кофеин. Этот случай знатно взбудоражил умы советского народа.

– Ну что? – Катя глянула на часы, её глаза блеснули. – Через пять минут начало фильма. Пойдём?

Мы вошли в затемнённый зал как раз перед началом сеанса. Катя взяла меня за руку, и я повёл её к нашим местам в последнем ряду, где было тише и уютнее.

– Здесь видно лучше всего, – прошептал я, наклоняясь к её уху, когда мы уселись.

Я сел рядом, и в тот же момент её рука осторожно коснулась моей. Сначала мимолетно, затем пальцы сплелись с моими.

Когда начался фильм, я не удержался и положил руку на спинку её кресла. Катя сделала вид, что не замечает, но через несколько минут слегка придвинулась ближе.

– Ты мешаешь смотреть, – она сделала нарочито сердитое лицо, но глаза смеялись, когда я начал рисовать пальцем узоры на её руке.

– Ой ли? – я прошептал прямо в её ухо, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. – Ты уже третий раз смотришь на меня, а не на экран.

Катя фыркнула, но не стала отрицать. Вместо этого она незаметно для окружающих положила руку мне на колено, пальцы её слегка сжали ткань брюк. Это было одновременно и невинно, и вызывающе – типичная Катя.

В середине фильма, во время особенно смешной сцены с Дыниным, она рассмеялась, а потом повернулась ко мне, и в полумраке я увидел, как блестят её глаза. В этот момент я поцеловал её – быстро, украдкой от других, пока все вокруг хохотали над смешным эпизодом. Катя отстранилась, делая вид, что возмущена, но тут же потянулась ко мне снова, сама. И стала меня целовать.

– Сумасшедший… – прошептала она, когда мы наконец разъединились. – Нас же могут увидеть!

– Пусть видят, – я провёл рукой по её спине, чувствуя под тканью блузки очертания лопаток. – И завидуют.

Катя ничего не ответила, но до конца сеанса её рука так и осталась в моей, а её голова то и дело находила опору на моём плече. Когда зажегся свет, она поспешно отстранилась, делая вид, что поправляет причёску.

Мы вышли из кинотеатра в прохладный октябрьский вечер. Я взял Катю за руку.

– Ну, как тебе фильм? – спросил я, чувствуя, как её плечо слегка касается моего при каждом шаге.

– Смешной, – Катя засмеялась, вспоминая, видно, ту самую сцену с Дыниным, который то останавливал, то запускал кино для пионеров. – Но этот физрук… Ну точно как наш Смирнов, правда? Только у Смирнова усов нет.

Мы шли медленно, не торопясь, хотя до остановки было всего пять минут ходьбы. Где-то впереди гудел трамвай, но нам не хотелось спешить.

– Слушай, – я слегка сжал её руку. – Скоро финал по волейболу, наши-японки. У меня дома собираются ребята, будем смотреть. Придёшь?

Катя на секунду замедлила шаг, потом кивнула:

– Приду. Только если твоя мама опять будет пироги печь, как в прошлый раз. Я эти её пирожки с капустой обожаю.

Мы подошли к остановке, где уже толпился народ. Осенний ветер трепал Кате волосы, и она то и дело поправляла непослушную прядь.

– Серёжа… – она вдруг серьёзно посмотрела на меня. – Ты ведь после аэроклуба… не останешься, да? Пойдёшь дальше?

Я кивнул, глядя на приближающиеся огни трамвая:

– Лётное училище. Качинское, если возьмут.

Катя грустно улыбнулась, но ничего не сказала. Я хотел добавить что-то ещё – может, про то, что это не значит, что мы… Но в этот момент с грохотом подкатил трамвай, распугивая голубей.

– Мне пора, – Катя встала на цыпочки и чмокнула меня в губы. Потом, уже запрыгивая на подножку, обернулась и крикнула: – До встречи!

Она высунулась в окно, широко улыбнулась и помахала рукой.

Трамвай тронулся, увозя её. Я стоял и махал ей вслед, пока красный огонёк хвостового фонаря не растворился в темноте. Я сунул руку в карман и наткнулся на что-то мягкое. Достал и увидел, что это была Катина перчатка. Маленькая, поношенная на указательном пальце – там, где она всегда держит карандаш.

Я улыбнулся и сунул перчатку обратно в карман – завтра отдам.

Домой я возвращался знакомым маршрутом, не обращая внимания ни на что вокруг. Мыслями я был в завтрашнем дне – перебирал в уме те элементы, которые нужно отработать до автоматизма.

Подходя к нашему подъезду, я увидел, что в окне нашей кухни горит свет. Видимо, отец снова засиделся допоздна с папиросой и газетой. В последнее время это стало неотъемлемой частью нашей жизни. С отцом отношения у нас были по-прежнему нейтральные. И я, и он почему-то держали дистанцию. Я не мог полностью доверять человеку, о котором ничего почти не знаю. А вот почему отец не пытался наладить общение с собственным сыном – вопрос поинтереснее.

Повернув ключ в замке, я услышал его голос из-за двери:

– Это ты, Сергей?

– Я, – бросил я в ответ, снимая пальто.

Как я и думал, отец сидел за кухонным столом, перед ним дымилась кружка чая, рядом лежала разложенная карта. Он посмотрел на меня, потом на часы.

– Поздно вернулся.

– В кино ходил, – коротко ответил я, садясь напротив.

Отец хмыкнул и потянулся за папиросой, зажёг, глубоко затянулся. Дым кольцами поплыл к потолку.

– Мне, возможно, скоро придётся уехать, – неожиданно сказал он.

Я замер.

– Надолго?

– Не знаю.

– Мама в курсе?

Отец покачал головой:

– Нет. И пока не стоит ей об этом говорить.

Я встал, опёрся руками о стол:

– Может, ты скажешь, наконец, где ты пропадал всё это время – и куда ты собрался на этот раз? Мать-то волноваться будет.

Он снова отрицательно мотнул головой:

– Не могу.

Я вздохнул, выпрямился:

– Не исчезай снова, не предупредив её. Ты же знаешь, как она отреагирует.

Отец посмотрел на меня, потом потушил папиросу.

– Ложись спать, – сказал он. – Завтра у тебя лётный день.

Я повернулся, чтобы уйти, но задержался в дверях.

– Отец…

Он не ответил, снова углубившись в чтение.

«Ну и хрен с тобой», – подумал я, направляясь в свою комнату.

В моей комнате было тихо. Я бросил перчатку на стол, где она легла рядом с конспектами по аэродинамике. Мысленно снова напомнил себе, что нужно бы её вернуть Кате завтра. За окном темнело небо – завтра обещали ясную погоду, отлично для полётов. Я погасил свет и лёг спать.

Но на следующий день я так и не вернул Кате перчатку.

Утро началось как обычно: ранний подъем, поездка в аэроклуб, зарядка под присмотром дежурного офицера, затем я отправился в столовую, где встретил ребят из своей группы.

– Громов, видел тебя вчера в «Октябре», – подвигал бровями Шевченко и с улыбочкой добавил: – Как прошло свидание?

Я отмахнулся, но наш штатный зубоскал Володя тут же подхватил:

– О-о-о, да у нас тут курсант не только самолёты осваивает, но и сердечные высоты! Ну что, ас, уже набрал крейсерскую высоту или ещё на рулении?

– Тебе бы свои конспекты подучить, – парировал я. – До сих пор единственный, кто путает элероны с закрылками.

Все засмеялись. Даже суровый повар тётя Зина, разливающая кашу, фыркнула, не сдержавшись. Володя надулся, как мышь на крупу, и что-то невнятно пробурчал с набитым ртом.

– А вообще, – вдруг серьёзно сказал Петров, – вы в курсе, что Крутов кого-то отбирает? Говорят, будут показательные выступления. С иностранцами будем летать.

Я поднял глаза на одногруппника:

– Откуда информация?

– Да все шепчутся. Вон, – он кивнул в сторону стола инструкторов, – даже Смирнов сегодня без привычной своей кислой мины.

Я повернулся и действительно увидел, как наш обычно угрюмый инструктор что-то оживлённо обсуждает с коллегами.

Раздался звонок, и я поспешил на лекцию к Лисину, который наверняка сегодня не изменит себе и будет сыпать вопросами. Мне даже интересно…

И я не ошибся. Стоило начаться лекции, как Лисин тут же пошёл в атаку:

– Громов! Почему при развороте на Як-18 нужно давать ногу?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь открылась, и в аудиторию вошел дежурный.

– Разрешите, товарищ полковник. Громов, к майору Крутову. Немедленно.

Я посмотрел на Лисина, спрашивая разрешения молча, такова формальность. Тот цокнул языком и кивнул мне. Я встал и вышел из аудитории.

В коридоре было тихо – курсанты всё ещё были на занятиях. Вот и знакомый кабинет.

– Садись, – сказал Крутов, откладывая ручку, когда я вошёл к нему.

Я сел и откинулся на спинку стула. Уже был привычным посетителем здесь.

– Слушай внимательно, Сергей. Начну сразу с главного. Седьмого ноября будут проходить показательные выступления. Наш аэроклуб участвует.

Я кивнул. Ожидаемо. Праздник же.

– Будут гости, – продолжил Крутов. Его голос стал чуть официальнее. – Иностранные делегации. Поляки, немцы, возможно, чехи. Наблюдатели, так сказать. Так вот, – Крутов покрутил пуговку на кителе. – У нас запланирован полёт в паре. Один курсант будет ведущим, второй – ведомым. Программа стандартная: взлёт парой, сближение, две петли с роспуском, проход над трибуной на ста пятидесяти метрах. – Он постучал карандашом по схеме на столе. – Никаких личных инициатив, понятно?

– Я буду участвовать?

– Ну а кто еще, Громов? Ты и старшекурсник Борисов Иван.

– Так точно, товарищ майор.

Крутов сжал губы, но во взгляде читалось одобрение:

– Ты ведь рвёшься в Качу досрочно, так?

Я кивнул.

– Так точно.

Экстерн – единственный шанс попасть в Качинское училище до весны. Но для этого нужно сдать программу на три месяца раньше.

– Участие в показательных выступлениях – это хороший шанс показать себя. Если справишься – комиссия рассмотрит твое досрочное завершение обучения. Если нет… – он многозначительно посмотрел на меня.

– «Если нет» – не будет, товарищ майор… Я справлюсь, – наконец, я понял, к чему клонит Крутов.

Он хмыкнул:

– Посмотрим. Мы отобрали несколько пар. Кто подготовится лучше, тот и будет выступать. Завтра в шесть утра на аэродроме. Будем отрабатывать. Свободен.

Я встал, отдал честь и направился к выходу. Но на пороге обернулся:

– Товарищ майор, а почему именно наша пара?

Крутов усмехнулся:

– Потому что ты – лучший из новичков. Я вижу твой потенциал уже сейчас. А он – самый… опытный. Посмотрим, что из этого выйдет.

Выйдя из кабинета, я остановился у окна в коридоре. На аэродроме уже кипела работа – механики возились у самолётов, готовя их к утренним полётам. Где-то там был и мой Як. Седьмое ноября скоро и времени на подготовку с каждым днём всё меньше. А если учесть, что погода может испортиться, реальных тренировочных дней останется и того меньше.

Мысленно я прошёлся по плану дня: утром полёты, потом теория, затем тренажёры. Насыщенно, но этого всё равно мало. Нужно больше.

Глава 23

Холодный октябрьский ветер гулял по летному полю, шурша сухой травой у рулежки. Я подтянул шерстяной воротник свитера, подходя к стоянке. Наш Як-18 уже прогревали – механик (дядя Петя, бывший фронтовик) в промасленном комбинезоне копошился у двигателя, изредка покрикивая мотористу:

– Вань, дай оборотов, бля! Не видишь – масло как кисель!

– Сам ты кисель, старый! – огрызнулся тот неслышно, но тут же громко добавил: – Сейчас, Петрович!

– Три минуты задержки, курсант, – голос Смирнова прозвучал за спиной.

Он стоял, заложив руки за спину, в потёртой кожанке – такой же, как у всех инструкторов. Лицо его не выражало ни одобрения, ни раздражения – просто констатация факта.

– Так точно, товарищ майор. Больше не повторится, – четко ответил я, принимая стойку «смирно».

Смирнов кивнул в сторону высокого широкоплечего парня в синей летной куртке с нашивками аэроклуба. Тот профессиональным движением проверял люфт элеронов, пальцы скользили по поверхности крыла, как у музыканта перед концертом.

– Борисов Иван, твой ведущий на показательных, – представил Смирнов. – Мастер спорта, три года в аэроклубе.

Борисов медленно развернулся. Его движения были точными, без лишней суеты. По нему было видно, что в кабине чувствует себя как дома.

– Значит, ты тот самый Громов, – сказал он. вроде бы, нейтрально, но в голосе улавливалась легкая насмешка. – Слышал, Лисин тебя хвалит. Ты хоть раз в паре летал?

– Нет. Но держаться в строю умею.

– На учебных – одно, – он бросил взгляд на Смирнова, – а в паре с ведущим новички обычно или отстают, или лезут вперёд.

Смирнов, наблюдавший за разговором, нахмурился:

– Хватит трепаться. Программа на сегодня следующая, – он затянулся папиросой и выпустил в воздух густую струю дыма. – Мы с Громовым летим в спарке – он управляет, я страхую. Борисов ведёт пару. Взлёт, сближение, два виража с креном 30 градусов. После – разбор полётов.

– Есть, – коротко ответили мы оба.

Борисов кивнул, но в его взгляде читалось сомнение. Когда Смирнов отошёл принять доклад механиков, он наклонился ко мне и шепнул вполголоса:

– Слушай, пацан…

– Я не пацан, – спокойно перебил я. – Мы оба курсанты.

Он замер на секунду, затем усмехнулся:

– Ладно. Тогда слушай, курсант. На показательных будут иностранные делегации. В прошлом году в Будапеште наши оплошали и строй развалился. Я такого не допущу.

Я поправил шлем и сухо заметил:

– Бывает… Но у меня другие планы.

Борисов на секунду задержал на мне взгляд, затем, подумав, добавил:

– Если почувствую, что ты не тянешь – скажу Крутову сразу, – закончил он, хлопнув меня по плечу с преувеличенной дружелюбностью.

– Не беспокойся, – я аккуратно снял его руку. – Ты делай своё дело, я – своё.

В его глазах мелькнуло раздражение, но в этот момент вернулся Смирнов:

– Ну что, орлы, готовы?

– Так точно! – ответил я.

Борисов лишь молча кивнул, поправляя шлем.

* * *

Взлетели по коробочке – Борисов впереди, мы следом. Двигатель ревел ровно, рули слушались чётко. Первый вираж прошёл нормально, но на втором Борисов вдруг резко увеличил крен до 45 градусов, хотя по плану было 30.

Я стиснул ручку управления, чувствуя, как самолёт пытается сорваться в скольжение. Включил триммер руля направления, парируя разворот педалями. Машина послушалась, но дистанция уже увеличилась метров до семидесяти.

– Громов, подтянись! – раздался в шлемофоне голос Борисова. В его тоне слышались раздражение и… Самодовольство?

– Сделаю, – ответил я, плавно добавляя газ.

На посадке Борисов сделал неожиданный манёвр – вместо стандартного захода резко развернулся и сел «по-походному», без выдерживания. Мне пришлось крутить «коробочку», чтобы не потерять дистанцию.

Когда заглушили двигатели, Борисов вылез из кабины и направился ко мне, срывая шлем:

– Ты что, спать вздумал там? Я тебе не нянька, чтобы за тобой бегать!

Я отстегнул привязные ремни, чувствуя, как наливаются свинцом мышцы после борьбы с управлением:

– По программе – крен 30 градусов. Ты дал 45 без предупреждения. Ты нарушил строй. – Мои пальцы автоматически проверили состояние рулевых тяг – привычка после каждой посадки.

Борисов фыркнул, бросая перчатки на крыло:

– В реальном полёте никто по транспортиру углы не меряет! Нужно уметь подстраиваться!

– Подстраиваться можно, но дурковать – нельзя, как ты это сделал сейчас… – ответил я. – Твой резкий разворот создал опасный воздушный поток. Если бы не своевременная коррекция триммерами… Мы бы уже размазались по полосе после твоего «походного» захода.

Борисов сделал шаг вперёд, но в этот момент раздался резкий свист. Смирнов стоял в трёх шагах, держа в зубах потушенную папиросу.

– Разбор окончен? Теперь моя очередь. – сказал он тихо, но так, что ещё немного и по земле побежит изморозь от его тона. – Борисов, ты что, на цирковое шоу записался? 45 градусов в учебном полёте? А «походная» посадка без предупреждения – это вообще нонсенс!

Он резко повернулся ко мне:

– А ты, Громов, чего молчал? Видишь, что ведущий гонит херню – доложить надо было! Не молчать! И не пытаться исправить чужие ошибки самостоятельно вместо чёткого доклада. Амбиции, мать их! На то я и сижу во второй кабине!

Смирнов швырнул окурок на бетонку и раздавил его сапогом:

– Оба дураки. Борисов – потому что зазнался. Громов – потому что геройствует почём зря, – он достал папиросу и снова прикурил. – Завтра повторяем. Борисов, выдай стандартные 30 градусов без самодеятельности. Иначе заменим тебя. Громов, при любом отклонении докладывать мне сразу. И запомните оба, – он по очереди навёл на нас указательный палец, – в небе нет места ни лихачеству, ни геройству. Только точный расчёт. Всё, на разбор в 16:00. Свободны.

* * *

С тех пор всё и завертелось. Почти три недели. Двадцать дней упорных тренировок, разборов, бесконечных повторов одних и тех же манёвров.

Первые дни были самыми напряжёнными. Помимо высоких нагрузок, поведение Борисова было вызывающе-провокационным. Он вел себя как заведённый. То давал резкие развороты, то применял неожиданные смены темпа, а затем были провокационные замечания после каждого полёта. Я отвечал чётко, без лишних эмоций – просто делал свою работу. Делом, а не словом доказывал свою правоту.

Перелом в наших взаимоотношениях случился на пятый день слаживания. Борисов дождался меня у выхода из аэроклуба, когда стемнело.

– Слушай, Громов, – он говорил тихо, без обычной ехидцы. – Для меня это выступление – шанс. Шанс выйти из тени отца. – Он резко затянулся, бросил окурок. – С детства я слышу, что должен не опозорить фамилию отца. А если я делаю успехи, слышу что-то вроде: ну ты же сын Борисова, оно и понятно… – последнюю фразу он произнёс изменившимся голосом, будто изображая кого-то.

Я молчал, давая ему выговориться. Борисов вздохнул, взъерошил волосы и посмотрел на меня:

– Я знаю, что ты рвёшься в Качу. И даже где-то завидую твоим смелости и упорству. По правде говоря, тогда, в первый день, я специально дал тебе 45 градусов. Хотел проверить. – Он усмехнулся. – Ты выдержал.

Мы ещё час общались на разные темы, обсуждали нюансы, которые нужно отработать, а когда мы разошлись, то стали если не друзьями, то командой. Именно с этого момента всё изменилось. Мы начали работать как единый механизм. Борисов больше не лихачил, а я научился предугадывать его манёвры. К началу третьей недели наш строй стал чётким, как у опытного экипажа.

Катю я видел пару раз мельком. У нас состоялся разговор. Я объяснил ей всё. Хотя этого, как оказалось, и не требовалось – она понимала всё и без моих объяснений, следила за нашими успехами и всячески старалась поддержать.

Ребят из группы тоже практически не видел. Только в классе да на практических занятиях. Даже в столовой мы не успевали пересекаться.

Дома я бывал редко. Возвращался затемно, разогревал на плите то, что оставила мать, проглатывал ужин и падал в кровать. Отца не видел почти. Он исчезал куда-то с утра и возвращался ещё позже, чем я. Поэтому мы почти не пересекались.

И вот, наконец, наступил день икс – Седьмое ноября.

Мы с Борисовым стояли возле наших Яков, дожидаясь сигнала к старту. Утро выдалось чуть морозным, но ясным – идеальная погода для полётов.

Трибуны были заполнены до отказа. На передних рядах – иностранные делегации: немцы в тёмно-синих мундирах, чехи с «Практикой» в руках, несколько поляков в гражданском. За ними сидели наши: военные в парадной форме, представители ЦК, корреспонденты «Красной звезды» с блокнотами наготове.

Борисов толкнул меня локтем, едва заметно кивнув в сторону центральной трибуны:

– Вон, смотри, – прошептал он. – В сером пальто.

Я присмотрелся. Среди высоких чинов действительно выделялась узнаваемая фигура – Леонид Ильич Брежнев. Он оживлённо беседовал с Косыгиным, время от времени поглядывая в сторону аэродрома.

– Говорят, он в авиации толк понимает и сам курирует наши космические запуски, – добавил Борисов, поправляя шлем. – Так что нам нельзя оплошать.

Я кивнул и продолжил медленно водить взглядом по окружающему пространству. Вокруг царила праздничная атмосфера. На краю лётного поля расположился оркестр МВО, который в данный момент исполнял «Авиамарш». Тут и там мелькали пионеры, раздающие гостям красные гвоздики. У ангара толпились зрители попроще: рабочие с ближайших заводов, семьи военных, студенты.

– Эй, птенцы! – донёсся голос дяди Пети. Он подошёл, держа в руках два красных вымпела. – Привяжите к стойкам, для солидности.

Борисов взял вымпел, развернул его и я прочёл надпись: «47-й годовщине Великого Октября – ударный труд советских авиаторов!», которая сверкала золотом на алом полотнище.

– Красиво, – улыбнулся он, привязывая вымпел к антенне. – Главное, не потерять в воздухе.

Я проверил крепление своего – «Миру – мир!» с изображением голубя.

В этот момент по громкоговорителю раздался голос комментатора:

– Товарищи! Начинаем показательные выступления авиаторов Московского аэроклуба ДОСААФ!

Оркестр грянул торжественный марш. Мы с Борисовым переглянулись.

– Ну что, напарник, – сказал он серьёзно, протягивая руку. – Ни пуха!

Я крепко пожал его ладонь:

– К черту!

Несколько секунд мы серьёзно смотрели друг другу в глаза, а затем не выдержали и сдавленно усмехнулись. За эти почти три недели это стало нашей традицией, своеобразным ритуалом.

В это время к нам подошёл непривычно нарядный в парадной форме Смирнов. Молча осмотрел нас, затем кивнул своим мыслям и коротко скомандовал:

– По машинам.

Мы заняли свои места. Впереди – Борисов на одиночном Як-18, сзади я на таком же. Да, я наконец-то тоже заработал право летать самостоятельно без инструктора.

Где-то вдалеке, на трибунах, я разглядел свою группу, а рядом с ними мать и Катю. Отца видно не было. Ну и чёрт с ним.

Бросив последний взгляд на трибуны, я залез внутрь кабины. Показательное выступление нашей пары началось.

* * *

7 ноября 1964 года.

Трибуна для руководства.

Крутов стоял чуть в стороне от высокого начальства, курил «Беломор» и не сводил глаз с летного поля. Его пальцы нервно постукивали по портсигару с выгравированными крыльями – подарку выпускников прошлого года.

– Ну что, орлята, покажите, чему научились, – прошептал он, наблюдая, как Громов и Борисов занимают места в кабинах.

Двигатели Яков взревели, выплевывая сизые клубы выхлопа. Крутов почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он вспомнил их всех – сотни мальчишек, прошедших через его руки за эти годы. Каждого он учил не просто летать, он учил их жить по-настоящему.

Своих детей у него не было – война распорядилась иначе. Но разве эти парни не стали ему семьей? Особенно этот новичок Громов, который появился в его жизни так внезапно и очень вовремя.

Крутов прищурился, вспоминая их первую встречу. Тот случай в столовой, когда Громов спас его после укуса пчелы. Крутов отчётливо запомнил эти глаза – упрямые, горящие – когда его сознание прояснилось и он стал осмысленно смотреть на мир. Именно таким он представлял себе сына. Если бы судьба подарила ему такую возможность…

– Заводится, как родной, – улыбнулся он, наблюдая, как Громов одним точным движением запускает двигатель.

Яки начали выруливать на стартовую позицию. Крутов непроизвольно выпрямился, сжимая в кармане портсигар. Он знал, парни сегодня выложатся на все сто. Оба. Борисов, чтобы доказать, что он не просто «сын лётчика Борисова». Ну а Громов… Этот просто иначе не умеет.

– Летите, орлы, – прошептал Крутов, когда самолеты начали разбег.

В этот момент Брежнев, сидевший в первом ряду, обернулся и поймал его взгляд.