Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 350 страниц)

Глава 11
Дом под водой

Офелия

Офелия плакала. Горько, но беззвучно, чтобы не услышали. Забившись в дальний угол между книжными стеллажами, так, что никто из вошедших не заметил бы ее. Галстук от формы, заменивший ей носовой платок, промок, и слезы теперь безостановочно текли по щекам, грозясь затопить школу. Едва одна истерика затихала, как накатывала другая – и они, волна за волной, превращались в нескончаемый шторм.

Офелия сидела на полу библиотеки, обхватив колени руками, а вокруг нее вздымались высокие стеллажи, пестревшие книжными корешками. В убежище было так тихо, что она слышала каждый шаг в коридоре – осторожную поступь, беспокойный стук каблуков и гулкий топот. А потом среди этой безликой череды звуков она различила знакомое шарканье, сопровождавшее походку Нила. Офелия и не заметила бы его особенности, если бы учителя не делали ему замечаний. Госпожа Солейл, преподавательница по этикету, так вообще хваталась за сердце, когда Нил проходил мимо. Зато его появление не могло застать врасплох.

Шарканье заглохло где-то совсем рядом. Всего пара-тройка шагов – и он бы нашел Офелию сам. Вместо этого Нил негромко позвал ее по имени, а когда она не ответила, добавил: «Я знаю, что ты здесь».

– Мне лучше побыть одной.

– Ладно, так Дарту и передам.

Тут же передумав, Офелия утерла слезы рукавом и выглянула из своего укрытия. Нил стоял у соседнего стеллажа и рылся в сумке, переброшенной через одно плечо. Что-то искал.

– Ты даже не спросил, чего это я тут прячусь…

– А зачем спрашивать, если знаю? – ответил он, доставая из сумки пару столовых ложек. Затем протянул их Офелии и пояснил: – Приложи к глазам, если не хочешь, чтобы все обсуждали, как ты от слез опухла.

– Спасибо, – невесело усмехнулась она, принимая чудесное спасение для плакс. – Твои слова поддержки звучат чудесно.

Нил улыбнулся.

Офелия вновь скрылась за стеллажами и приложила холодный металл к разбухшим векам.

– Я скоро. Попроси, чтобы подождал чуть-чуть.

– Будешь должна мне эссе, – напоследок бросил Нил и зашаркал прочь.

Спустя несколько минут Офелия высунула шмыгающий нос из библиотеки и, прикрыв лицо волосами, спешно зашагала по коридору. Прежде чем выйти на улицу, она умылась ледяной водой, чтобы скрыть последствия рыданий. Несмотря на ее уловки, Дарт сразу заподозрил неладное и, помрачнев, вместо приветствия сказал:

– Чего это с тобой?

Офелия сделала попытку отшутиться, но провести его не удалось.

– Зачем плакала?

Вопрос застал ее врасплох. Если бы он спросил «почему» – она бы назвала причину; если бы спросил «от чего» – ответила, что от горя и обиды. А он вдруг спросил «зачем». Офелия пожала плечами. Уж сколько раз она рыдала, никогда не задумывалась, зачем это делает. Слезы решали за нее, просто текли – и все.

Некоторое время он терпеливо ждал, от нечего делать разрывая листок платана, подобранный с земли. Офелия наблюдала, как зеленые клочки летят по ветру, и вспоминала об уродливых лоскутах на дне платяного шкафа…

Утром, распахнув дверцы, она обнаружила на вешалках не платья, а искромсанные, изувеченные до неузнаваемости отрепья. Россыпь оторванных пуговиц, карманов, воротничков и смятых обрезков валялась внизу. Единственной нетронутой вещью осталась школьная форма, как будто в последний момент вредители смилостивились над ней.

Ни глупые слезы, ни жалобы директрисе не могли вернуть ей платья – не просто одежду, а важный символ прошлого. Все они были созданы мамиными руками и хранили воспоминания о ней.

Офелия любила наблюдать за маминой работой в мастерской. Она всегда напевала за шитьем, и в каждый стежок, в каждую его нить, вплетался ее голос. Монотонный, тягучий мотив заполнял тесную комнатку, пропахшую лежалой шерстью, деревом, маслом и мылом, и действовал лучше колыбельной. Так, незаметно для Офелии, из бесформенных отрезов ткани получались платья – то, что мама оставила после себя в доказательство, что она была: пела, шила, любила, жила. И платья, скроенные с ее заботой, тоже жили. А теперь превратились в груду изрезанных лоскутов, похороненных в платяном гробу.

Рассказав обо всем Дарту, Офелия не смогла сдержать слез. Она плакала о маме, которая никогда не подарит ей новые платья, о вещах, хранивших теплые воспоминания, обо всем утраченном. И вдруг в этой беспросветной пелене вспыхнул огонек – вопрос, заставивший Офелию отвлечься и отнять руки от лица.

– А ты думала, что будет, когда вырастешь из своих платьев?

Дарт смотрел на нее внимательно, испытующе. В ответ Офелия растерянно пожала плечами.

– Мне кажется, – продолжил он, понизив голос до заговорщицкого шепота, – память не зависит от вещей, из нее не вырастают. Она всегда хранится здесь. – Дарт приложил ладонь к своей груди, где сердце. – И готов поспорить, что вы с сестрой более важные творения четы Гордер, нежели мамины платья и отцовские чертежи. Что скажешь?

– Так и есть, – промямлила она, чувствуя, как душевная боль медленно затухает под действием теплого чувства. Он говорил так, будто давно знал их семью, будто сам был ее частью.

– Но оставлять подлость безнаказанной нельзя, – снова помрачнев, заявил Дарт. – Надо рассказать директрисе.

– Ты не мой опекун. Тебя не станут слушать.

– Тогда подключим Рина.

– Нет уж, – фыркнула Офелия. – Меня и так дразнят, что я тут «по знакомству». Не нужно мне его заступничество. Лучше расскажи, как сам справлялся в приюте с такими дураками. Они ведь были, да?

– Они есть повсюду. И лучше сразу давать им отпор.

– Я подумаю над этим, спасибо.

– Тогда чем тебе помочь сейчас?

Офелия попросила принести ей пару платьев из дома. Из гардероба уцелел только полосатый костюм, а идти в нем на отчетный концерт, выставляя себя посмешищем, ей не хотелось.

– Начало в девять. Успеешь? – с надеждой спросила она.

– Обижаешь. Я уже одной ногой стою у вас на пороге.

– Заодно цветы полей.

– Похоже на коварный сговор с сестрой, – хмыкнул Дарт.

– Вовсе нет, но Флори будет приятно узнать, что ты внимателен к тому, что ей дорого.

– Это тебе Дес подсказал способ, как мной манипулировать?

Тут Офелия уже не сдержалась и хихикнула. Обычно Дарт не говорил о своих чувствах, запечатав сердце сургучом, а рот – выдержкой из Протокола лютенов. Но сегодня как-то разоткровенничался. Может, нарочно, или ляпнул не подумавши. Впрочем, растерянным он не выглядел, скорее печальным, беспокойным и уставшим. Офелия постеснялась спросить, что его тревожит. У ворот они попрощались обнадеживающим «до вечера» – и Дарт ушел, оставив ее в крепости Хоттона.

Она вернулась к обеду, когда главные часы в холле отбили два гулких удара, и отправилась на поиски Нила.

Ее путь лежал через галерею с портретами почетных учеников Хоттона. Стены заполонили лица: бледные и остроскулые, – точно мраморные; румяные и щекастые, – словно слепленные из теста; смуглые, надменные и благородные, – похожие на высеченные из бронзы барельефы… Минуя картины, подписанные длинными, трудночитаемыми именами, Офелия думала о тех, кто появится здесь позже. Будет ли красоваться в золотом обрамлении ледяное лицо Джинджер? Или следующее поколение хоттонцев будет любоваться розовощекой Беатрис?

Среди множества незнакомцев Офелия легко отыскала портреты Рэйлин и Рина. Расположенные рядом и обращенные друг к другу, будто вот-вот заговорят, они даже здесь выглядели парой. Зная позерство и зазнайство Рэйлин, с трудом верилось, что это вышло случайно. Удивительно еще, что их изображения шли вровень с остальными, а не занимали всю стену, невзначай намекая, кто тут самый почетный и прекрасный.

Из галереи Офелия попала в столовую и сразу нашла взглядом троицу крыс-вредительниц. Они сидели среди кучки смеющихся девчонок и о чем-то сплетничали. Глядя на их пеструю компанию, Офелия почувствовала себя неловко в своей школьной форме, ставшей вдруг тяжелой и неудобной, и, подхватив стакан медового молока, поспешила найти свободное место где-нибудь в уголке.

– Эй, Фиф, ты потерялась во времени? – вдогонку крикнул ей мальчишка из школьного театра. – Сегодня выходной, а не День послушания.

Фифом звали героя «Жабьего балета» – комедии про тупоголового лягушонка, который вечно все путал. Очень остроумно. Сидящие рядом с ним дружно разразились хохотом, а Офелия едва удержалась, чтобы не опрокинуть стакан молока кому-нибудь на голову.

– Не слушай тупиц, – сказал Нил, нагнав ее у свободного стола.

– Надеюсь, у тебя в кармане затычки для ушей?

Друг виновато развел руками и переключил внимание на еду. Быстро расправившись с обедом, он увел Офелию из галдящей столовой прежде, чем ее стакан с медовым молоком опустел. Но даже на улице не удалось скрыться от насмешливых взглядов и шушуканья.

Они устроились в тени главного корпуса и разложили на траве игровое поле для «камешков» – мальчишеской забавы с подкидываниями и ловлей мелких камней, раскрашенных в разные цвета. Правила придумывали и меняли на ходу, поэтому развлечение не надоедало.

Сбросив пиджак и закатав рукава рубашки, Офелия увлеченно бросала камни, ведя в счете до тех пор, пока не стала отвлекаться. Чем ближе время подходило к вечеру, тем чаще она посматривала на ворота школы, дожидаясь Дарта. От беспокойства Офелия стала совсем рассеянной, и Нил, потеряв интерес к игре, ушел по каким-то важным делам. Она осталась в одиночестве, продолжив пялиться на школьные ворота, но, кроме зевающего сторожа, там никто не появился.

Дарт не пришел ни в назначенное время, ни намного позже, когда сумерки стали медленно наползать, точно туман. Ей пришлось покинуть наблюдательный пункт, чтобы не опоздать к началу концерта.

В школьном коридоре Офелия смешалась с толпой хоттонцев, которая перетекала на цокольный этаж, прямиком в музыкальный зал. Никто не обратил на нее внимания, найдя новый повод для обсуждения. Невольно прислушиваясь к разговорам, Офелия узнала о забавном инциденте за ужином, когда Беатрис, Джинджер и Алисия обнаружили в своих сумках рыбьи головы. Оглушительный визг слышали даже на втором этаже, и кто-то шутил, что теперь, с заложенными ушами, высидеть вечерний концерт будет намного проще. Ребята смеялись, злорадствовали и подбрасывали новые остроты, их тут же подхватывали другие и разносили дальше. Заслушавшись и растерявшись в толпе, Офелия не заметила рядом идущего человека и столкнулась с ним в дверях. Она повернулась, чтобы извиниться, да так и замерла с открытым от удивления ртом. Перед ней стоял ее «брат-близнец» в сером полосатом костюме и тоже без галстука.

– Ты зачем так вырядился? – шикнула она. Только обрадовалась, что про нее все забыли, а тут появился Нил, чтобы напомнить остальным, над кем они подшучивали раньше.

– Поддерживаю новую моду, – с серьезным лицом ответил он, но раскололся под укорительным взглядом Офелии. Его кобальтовые глаза округлились и стали похожи на блюдца из неприкасаемых сервизов, что всегда томятся в буфете как украшение и никогда не добираются до стола.

Многие хоттонцы уже заняли свои места, и опоздавшим пришлось протискиваться в дальнее крыло зала, где еще остались пустые кресла. Позади Офелии уселся тот самый мальчишка из школьного театра, что дразнил ее Фифом, а теперь вместе с друзьями старательно выдумывал новые прозвища для троицы впечатлительных девчонок, испугавшихся рыбьих голов.

Нил тоже их слышал, и на его губах нет-нет да проскальзывала довольная ухмылка, выдающая в нем виновника переполоха. Он был горд собой и уверен в собственной безнаказанности. Ему и впрямь все сходило с рук: прогулы, дерзкие ответы преподавателям, ночные блуждания по коридорам и мелкие выходки, вроде этой. Офелия не знала, можно ли благодарить за подобное, но в душе испытывала бесстыдную радость за то, что друг заступился за нее.

Будто бы в честь их тайного триумфа со сцены грянули фанфары, и зал умолк на ближайший час, напоминая о себе лишь редкими аплодисментами. Еженедельные концерты были традицией Хоттона, призванной приобщить воспитанников к искусству. Согнав всех в тесный зал, их вынуждали слушать неумелую игру школьного ансамбля, и Офелия считала это занятие более утомительным, чем уроки госпожи Уилкинсон с ее болтовней о кошках. Громкая несмолкаемая музыка заполняла пространство вокруг, поэтому никто не заметил приближение беды, и она застала их врасплох.

В закрытые двери что-то ударило, а в следующий миг створки разлетелись в разные стороны, с грохотом врезавшись в стены. В концертный зал хлынул бешеный поток воды, принесший с собой обломки и мусор. Музыка прервалась, ее заменили испуганные крики. Люди бросились врассыпную, кто-то к сцене, чтобы забраться повыше, кто-то к дверям, а Офелия не могла сдвинуться с места. Тело, еще помнящее, каково это – тонуть, – будто окаменело и пошло бы ко дну, не окажись рядом Нила. Он успел схватить ее за руку, прежде чем волна сбила их с ног, поволокла за собой. Держась вместе, они смогли помочь друг другу и подняться, отталкиваясь от кресел, исчезнувших из виду.

Их отбросило к стене, еще дальше от спасительного выхода, где уже началась давка.

– Наверх! Все наверх! – вещал громкоговоритель, подгоняя и заставляя барахтаться, толкаться локтями, прорываться вперед.

Вода стремительно прибывала, и Офелия держалась на плаву только благодаря Нилу, который упрямо тащил ее за собой, не давая нырнуть в бурлящий поток.

– Еще немного, ну же, – подбадривал он, тяжело дыша.

Если бы она могла плавать, то они были бы уже у самых дверей, но вместо того, чтобы помочь другу, Офелия тянула его вниз, обрекая их двоих. И страх погубить Нила был настолько сильным, что она совершила безрассудный поступок: выдернула руку из его хватки. Нил обернулся, пытаясь понять, что произошло, но было уже поздно. Новая волна накрыла ее, швырнула куда-то.

Она снова тонула, и вода, смыкаясь над головой, шептала ей на ухо: «глупая, глупая, глупая Офелия…»

Глава 12
Блудный дом

Дарт

Обратная сторона Хмельного квартала разительно отличалась от главных улиц. Пока размалеванные фасады и разряженные зазывалы обещали посетителям разгульное веселье, задворки наглядно показывали, чем все закончится: битыми бутылками, раскуроченными в драках стульями, мусорными баками, полными под завязку, и пустыми ящиками от дешевого пойла. Чем бы ни привлекала яркая вывеска, с изнанки все заведения выглядели одинаково.

Но черный ход, ведущий в «Платья на пол!», имел отличительную черту. Каждый день после обеда прачка растягивала над ним бельевые веревки и сушила простыни. Точно сигнальные флаги, они появлялись, чтобы открыть путь тем, кто желал проскользнуть в клуб в нерабочее время. После утренней уборки (а стирку всегда затевали в последнюю очередь) здесь наступало затишье. Все расходились по домам или отсыпались в закутках, а дамы с апартаментами наверху получали пару часов самоуправства. Они принимали гостей, подворовывали деньги из шкатулок и еду с кухни.

Дарт, посвященный во все тайны местных обитателей, был одним из немногих, кто мог пробраться незаметно, однако необъяснимая тревога не покидала его с того момента, как он увидел белые полотнища, реющие над улицей. Мокрые простыни трепыхалась на ветру с хлопающим звуком, будто кто-то аплодировал небывалому представлению.

Пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, Дарт огляделся по сторонам, а затем проскользнул в неприметную дверь. Он нередко пользовался тайным ходом, чтобы попасть на второй этаж: по узкому коридору, едва не касаясь стен, покрытых копотью, вверх по металлической лестнице – такой крутой, что приходилось карабкаться по ней, держась руками за верхние ступеньки. Раньше он проделывал этот путь с предвкушением приятного вечера, а сейчас чувствовал лишь тяжелое сердце, бьющее по ребрам.

Соваться сюда было рискованно, но выбора не оставалось. Список отправлений из Почтовой конторы не помог им вычислить адрес Доу, они только впустую потратили время. Поэтому Дарт решился проверить комнату Лины в надежде найти там какую-нибудь зацепку: старые письма, важную заметку или другую деталь, способную подтолкнуть к разгадке.

Он беспокоился не из-за того, что боялся попасться. Ни одной его личности не хватало хладнокровия, чтобы спокойно войти в комнату, где убили Лину, копаться в ее вещах и пытаться раскрыть секреты, которые она унесла с собой.

Оказавшись у пурпурной двери, Дарт помедлил и пожалел об этом, услышав в коридоре шаги. Он инстинктивно бросился назад, к лестнице, чтобы спрятаться, но там и попался. Его схватили за шиворот и рывком потянули. Будь с ним личность циркача, он мог бы вывернуться и сбежать. Изобретатель не придумал ничего лучше, чем неуклюже врезать нападавшему локтем в живот и ногой в колено. Едва Дарта отпустила одна рука, как тут же схватили другие. Ему даже польстило, что за ним отправили троих человек, хотя напрасно его считали сильным противником. Он согнулся пополам от пары ударов. В глазах потемнело. «От боли», – подумал Дарт и тут же ощутил, как на шее затягиваются завязки, превращаясь в удавку. Ему нацепили на голову мешок, пропитанный смердящей жидкостью. Он попытался вырваться или хотя бы вздохнуть, но лишь получил порцию обжигающего горло воздуха.

Если бы его хотели убить, то он уже лежал бы с ножом под ребрами и марал кровью надраенный пол. Ему даже явственно представилось, как местная поломойка ругается и лупит шваброй его бездыханное тело, нарушившее лоск коридора. Однако он был нужен кому-то живым, пусть и временно без сознания.

Чувствуя, как мутнеет рассудок, Дарт перестал сопротивляться и, понимая, что его ждет, стал судорожно перебирать в голове личности, выискивая ту, которая сможет выдержать боль. Определиться он так и не успел: мысли в голове запутались, а затем и вовсе утонули во тьме.

Возвращение в сознание оказалось процессом более медленным и мучительным, нежели его потеря. Гул в ушах звучал оглушающе, отчего казалось, что череп вот-вот расколется надвое, как грецкий орех. Дарт хотел глубоко вздохнуть, запрокинуть голову, чтобы подавить приступ тошноты, пошевелить руками и размять затекшие запястья, но заставил себя не двигаться. Пока его похитители думают, что он под действием дурмана, у него есть время что-то предпринять.

Дарт прислушался к ощущениям: руки сведены за спиной и туго перетянуты на запястьях; лопатки упирались во что-то очень холодное и шершавое; веревки нестерпимо давили на грудь. Похоже, его примотали к трубе. Воздух был сырой и затхлый, как в подвалах… или старых портовых складах. Он слышал далекий лязг металла и рокот барж – как и той ночью, когда Рин привез его в порт, чтобы показать делмарского безлюдя. Догадка на миг озарила разум и тут же погасла от мрачного осознания. В городе полно злачных мест, где можно держать пленника или по-тихому с ним разобраться, а его почему-то притащили на заброшенный склад около грузового порта.

Дарт снова вернулся к идее сменить личность. Нужен кто-то крепкий, принципиальный, но рассуждающий здраво. Если ситуация выйдет из-под контроля, он должен сдаться. Умирать здесь привязанным к трубе он не планировал. Пожалуй, следовало предупредить об этом тех, кто его сюда притащил.

Он слышал голоса. Судя по обрывкам фраз, похитители негодовали, что им приходится ждать так долго. Вот почему его никто не трогал. Посыльные доставили его на разговор, а сам получатель где-то задерживался, давая Дарту шанс подготовиться к этой встрече.

Выбранная личность была ему хорошо знакома, ей он доверял в самых сложных ситуациях – не таких ужасных, как нынешняя, но тоже малоприятных. Дарт прислушался к тихому звуку часов под рубашкой и мысленно соединил его с биением собственного сердца. Пусть не сразу, но ему удалось привести их к одному ритму, и тогда внутренним взором он увидел циферблат частностей, а потом заставил стрелку переместиться к латунной фигурке, обозначающей детектива. Он позволил ей заполнить мысли, разум и тело, стать его частью. Новая личность проникла в каждую трещину и каждый излом и незаметно затянула его на самую глубину сознания…

Очнувшись, Дарт ощутил липкую кровь на губах и подбородке. Голова напоминала мешок, в котором ворочают осколки, он почти слышал их звонкий скрежет.

Его пихнули в плечо – не сильно, а из любопытства, будто палкой в мусор ткнули. Над ухом раздался удивленный голос:

– Он живой?

– Да не трогай, а то развалится, – сказал кто-то второй, с голосом грубым и хриплым.

Дарт не отреагировал ни на один из них, притворившись, что до сих пор не очнулся. С бывалыми бандитами эта уловка не прошла бы, из чего он сделал вывод, что похитители несведущи в подобных делах. Уже легче.

– Скорее заплачет от ужаса, – подал голос третий, гнусавый и булькающий. – Надо бы кровь стереть. А то подумают, что это мы ему нос расшибли.

Они начали спорить. Речь их была неграмотна, сбивчива и сводилась к тому, что никто не хотел марать руки о пленника. А потом все разом стихли, и в напряженном молчании послышалось эхо шагов. Оно приближалось, нагнетало и вскоре дополнилось словами.

– Я же сказал, чтобы вы его не трогали. – Голос у пришедшего был резкий и пронзительный, больше похожий на птичий крик.

– Дык он сам, – прогнусавили ему в ответ.

– В самом деле?

Все звуки внезапно исчезли: ни голоса, ни шороха шагов. Пришедший затянул длинную паузу, а потом выдал:

– Что с вами? Приняли что-то для храбрости?

– Никак нет, – поспешно начал участливый и, похоже, самый трусливый. – Мы просто умывались.

– Чистили глаза мятным порошком, – продолжил гнусавый.

– Зачем?

– Чтобы смыть позор блудного дома, – добавил грубый и хриплый.

– В следующий раз советую содрать с себя кожу, чтоб наверняка, – бросили в ответ.

Их короткий разговор прояснил одно – Дарт попал в лапы Общины. Только чокнутые фанатики могли придумать для себя подобные вещи и всерьез им следовать. Они носили робы, вели аскетичную жизнь и почти не выходили за пределы крепости, дабы не встречаться с ужасами внешнего мира. Под ужасами они понимали увеселительные заведения любого толка и сами увеселения, проклятые дома и тех, кто с ними связан.

Мысль прервалась, когда он ощутил холодное прикосновение металла на лице. Поддев подбородок, Дарта заставили поднять голову. Еще не оправившись от обморока, он увидел перед собой только размытый облик.

– Ты искал меня? – спросило пятно.

Постепенно зрение обрело четкость, и Дарт смог разглядеть человека перед собой. Вопрошающий обладал скуластым смуглым лицом, заостренным книзу, глазами-стекляшками и прилизанными волосами цвета пепла, то ли вылинявших, то ли сгоревших на солнце. Зато брови были иссиня-черными, хмуро сходящимися над переносицей, что, возможно, внушало бы страх, окажись их обладатель грозным верзилой. Но Дарт видел почти своего ровесника, одетого в неподходяще торжественный камзол, расшитый серебряной нитью. Выглядел он как ряженый актер с Ярмарки, которому досталась роль самовлюбленного принца. Зато оружие у него было вполне настоящее и осязаемое: рукоять ножа упиралась в подбородок Дарта, а острие смотрело в грудь самому главарю. Хорошо, что не наоборот.

– Ты что, немой? – Он нахмурился, а затем с подозрением покосился на подчиненных, чьи красные воспаленные глаза тупо таращились на него. – Вы ему язык отрезали?

– Никак нет, – пробормотал коротышка гнусаво. В двух других, рослых и крепких, Дарт приметил нападавших. Он предпочел не представлять, что его скрутил и связал человек с комплекцией ребенка.

– Что ж, попробуем снова, – с усталым вздохом ряженый блондин повернулся к Дарту и повторил: – Ты искал меня?

– Нет, – хрипло ответил он. – Я даже не знаю, кто ты.

– Тогда догадайся. – Тонкие губы искривились в злорадной усмешке. – Ну же, хочу убедиться, что ты соображаешь, прежде чем заводить серьезный разговор. Кто я такой?

Смысл сказанного и присутствие общинных наводили лишь на одно ужасное предположение:

– Аластор… Доу.

– Умница. – Он убрал нож, будто поощряя Дарта за правильный ответ. – А как обращаться к тебе?

– Твои люди не спрашивали мое имя, так что отбросим условности и перейдем к делу. Зачем я тебе?

– Кажется, это ты хотел что-то мне предложить. И вот я здесь. Можешь начинать. Даю тебе шанс задать вектор нашего общения.

– Кажется, он уже задан, – Дарт опустил взгляд на веревки, которыми его привязали к трубе.

– Ты изворотлив, но глуп. Думаешь, я о тебе ничего не знаю? – Доу сощурился, словно целясь в мишень, и понизил голос почти до хриплого шепота: – Ты верный прислужник домографа, один из грешников, живущих в проклятых домах.

Трое общинных за его спиной схватились за пустые склянки, что болтались на их шеях. Затем каждый откупорил пузырек и, приложив к носу, шумно вдохнул. После пробки молниеносно были возвращены на место, дабы не израсходовать лишнего.

Все религиозные люди верили, что воздух в башнях Хранителя целебен, но только фанатики наполняли им склянки, чтобы носить на теле как оберег. Действо, которое наблюдал Дарт, должно было защитить общинных от лютена, от него. Ему отчаянно захотелось плюнуть в каждого, чтобы понаблюдать, как они бросятся начищать себе морды мятным порошком. К сожалению, цели находились в недосягаемости плевка, а Дарт в путах не мог сдвинуться с места.

Доу, очевидно, позабавила реакция на его слова, и он с энтузиазмом продолжил издеваться, наивно полагая, что может этим задеть.

– От тебя разит плесенью. Думаю, если вспороть твой живот, то можно увидеть, как она выела тебя изнутри.

– Вряд ли тебе интересен мой внутренний мир, – скептически заметил Дарт, пытаясь сохранить невозмутимость. – Что тебе надо?

– Найти дом, который убил моего отца.

– Твоего отца прикончил ублюдок, пригретый Общиной.

Воспоминание об Элберте и его жертвах резануло по сердцу лезвием. Прошло слишком мало времени, чтобы прежние раны затянулись.

– Все, кто связан с проклятыми домами, становятся одержимы. Яд отравляет разум. И мой бедный отец навлек на себя проклятие, когда задумал разбогатеть на одном из них.

Несомненно, Доу говорил про Ящерный дом – источник редкого яда, столь же ценного, сколь опасного.

– Где эта тварь теперь?

– Безлюдя разрушили.

– Отведи меня к руинам, чтобы я смог выжечь их дотла.

– Нет никаких руин.

Доу с сомнением покачал головой.

– Скажи мне, разве такое возможно? Был дом – да исчез. Ни одной щепки, ни одного камня не осталось… Кажется, твой господин пытается всех обмануть.

– Думаешь, он прячет дом в кармане?

– Я знаю, что он привез с собой из Делмара, – прошипел Доу, наклоняясь к нему. – Так если возможно перевезти в другой город целый дом, что стоит его спрятать?

– Значит, в архиве вы искали безлюдя?

– Я надеялся найти ответ, где домограф скрывает его.

– Но, видимо, не нашел, раз обратился ко мне.

Его слова разозлили праведника Доу. Не будь здесь общинных, он давно прибегнул бы к другим методам, чтобы добиться правды. Не исключено, что фантазии о вспоротом брюхе нашли бы свое воплощение.

– Не рискуй жизнью ради проклятых. Покайся, и я помогу тебе. Ты плененный человек. Так здесь поступают с теми, кто попадает в лапы этих тварей.

– А что происходит с теми, кто попадает в лапы Общины? Их благочестиво убивают, как Лину?

– Не смей даже упоминать о ней! – Доу замахнулся для удара, но в последний момент остановился. Медленно, точно тело его было механическим, опустил руку. – Она погибла по твоей вине.

Дарт нервно сглотнул. То, чего он боялся, произошло. Фанатики первыми добрались до Аластора Доу и смогли убедить его, что проклятый дом убил его отца, а лютен – дорогую сердцу девушку. Вот почему человек, несколько лет скрывающийся от Общины, примкнул к ней. Тлеющий костер мести воспылал со всей силой.

– Они обманывают тебя. Нашли твое слабое место и…

– Заткнись! – Доу бросился на Дарта, и тот послушно умолк, чтобы нож не нашел себе пристанище где-нибудь между его ребер.

– Лучше скажи как есть, – вмешался гнусавый коротышка.

На миг в его сознании мелькнула картинка, как он срывает с шеи пустую склянку, разбивает ее и острым осколком пронзает фанатику горло. Дарт увидел это так четко, что почувствовал кровь на руках. Ее теплое вязкое прикосновение никогда прежде не казалось таким манящим. Подавляя безумную фантазию Тринадцатого, он тихо сказал:

– Я ничего не знаю.

– Тогда кто знает? Может, та премилая особа, у которой мы забрали это? – Доу вытащил из кармана жетон домографной конторы и, брезгливо держа двумя пальцами, потряс им в воздухе. На металлической пластине было выгравировано имя: «Флориана Гордер».

Дарт осознавал, что если выкажет хоть каплю беспокойства о Флори, то подвергнет ее риску куда большему, чем ограбление. Он изобразил презрительную усмешку и сказал:

– Сомневаюсь, что сотрудниц низшего звена посвящают в тайны. Если эти тайны вообще существуют.

– Возможно, нам стоит спросить у нее еще раз? Понастойчивее? – произнес Доу, не обращаясь ни к кому, словно просто размышлял вслух.

Сердце, бившееся где-то в горле, ухнуло вниз, будто проглоченное.

– Пошел ты к демонам, – сквозь зубы процедил Дарт.

Услышав это, общинные схватились за обереги и тревожно зашептали молитвы. Вспышка гнева заставила Доу забыть о сдержанном величии, которое он старательно играл на протяжении разговора, и за резким выпадом последовал удар в живот.

– Он сам напросился, – оправдался Доу, потирая ушибленные костяшки пальцев. – Видит Хранитель, я не хотел…

– Видит, и не только это, – прохрипел Дарт.

Их окружила напряженная, звенящая тишина, какая обычно случается после потрясения. С минуту Доу молчал, зажмурившись, раскачиваясь на ногах, пока его не прервал далекий низкий рокот. Барабаны – сигнал городской тревоги. Прежде Дарт слышал его дважды, в детстве: когда на окраине полыхал целый квартал и когда первый паром, пущенный по каналу, потерпел крушение. Этот звук растворился в далеком прошлом, а сейчас пробудился с новой силой.

– Пора уходить, – прогнусавил коротышка, уже не скрывая беспокойства.

На сей раз Доу послушался совета и, прежде чем сбежать, с презрением бросил:

– Покайся Хранителю перед смертью. А если чудом останешься жив, передай своему хозяину, что дружба с монстрами делает монстром его самого.

Затем Доу развернулся и устремился прочь. Двое общинных сразу последовали за ним, а вот коротышка с фонарем в руке так и остался стоять, растерянно поглядывая то на Дарта, то на веревки, словно раздумывал, достоин ли тот помощи. В конце концов фанатик сделал неуверенный шаг навстречу, достал из-за пазухи нож… Но тут его остановил резкий возглас Доу:

– Не трогай!

Коротышка вздрогнул от испуга и поспешил скрыться, унося с собой последний источник света. В приоткрытой двери мелькнули вечерние сумерки, рассеянные желтым отблеском фонаря, но вскоре и они исчезли. Дарт остался в темноте, ощущая земляную сырость подвала и веревки, что вгрызлись в тело.