Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 218 (всего у книги 350 страниц)

– С января вы станете лицом советской молодёжи. Корреспондентов ждите уже в Качинском. Но есть один нюанс, – серьёзно проговорил генерал-полковник. – Орден, как и настоящую причину зачисления вы должны хранить в тайне.

Я понимающе кивнул. Ну хоть вопросов о спасении жизни Леонида Ильича не будет и то хорошо. Тем временем Зуев открыл нижний ящик стола, достал папку с кодовым замком и извлёк два идентичных документа на плотной бумаге с водяными знаками. В верхнем углу каждого красовался штемпель: «Совершенно секретно. Экз. № 217/64-КГБ». Он положил их перед нами вместе с двумя перьевыми ручками – новыми, с нестёртыми золотыми надписями.

– Подписывайте, – сказал он, откручивая крышку чернильницы с гербом СССР.

Я взял свой экземпляр, вчитался. Текст был отпечатан на машинке с редкими рукописными вставками фиолетовыми чернилами:

'Я, гр. Громов Сергей Васильевич,

предупреждён об ответственности за разглашение сведений, составляющих государственную тайну (ст. 75, 76 УК РСФСР). Обязуюсь:

Не распространять сведения о событиях 7.11.1964 г., включая предшествующие обстоятельства, причастных лиц и последствия.Не разглашать подлинные причины присвоения государственных наград, ограничиваясь официально утверждённой версией.Не упоминать в беседах, переписке или иной форме информацию о проводимых оперативно-розыскных мероприятиях по данному делу.Немедленно докладывать в Особый отдел КГБ СССР о любых попытках получения сведений, указанных в п. п. 1–3.

Экз. единственный. Хранение в опечатанном сейфе № 4 учреждения 4371-К. Копирование, фотографирование или вынос документа запрещены.'

Внизу стояла дата и строка для подписи с пометкой «собственноручно». Крутов уже склонился над своим экземпляром, его рука выводила размашистые буквы с профессиональной быстротой человека, подписывавшего подобные бумаги не впервые.

Я тоже обмакнул перо в чернила и старательно вывел свою фамилию. Чернила легли чуть неровно, оставив микроскопические брызги на строке.

Зуев принял документы, сверил подписи с образцами в моём личном деле, которое лежало у него на столе, и позвал дежурного офицера. Когда он вошёл, генерал-полковник жестом указал на документы. Офицер сделал отметку в толстой учётной книге с пронумерованными страницами, после чего запечатал наши экземпляры в конверт с сургучной печатью.

– Теперь по порядку, – Зуев сложил руки на столе, и я заметил, как его пальцы автоматически постукивают в ритме «Интернационала». – При любых расспросах – хоть от матери, хоть от секретаря райкома – сразу же докладывать в Особый отдел. Устно, лично, в течение суток. – Он сделал паузу, давая понять, что это не просьба. – Ваши подписи уже в деле. Нарушение грозит трибуналом.

Крутов вдруг резко кашлянул, его плечи снова заметно напряглись под кителем. Зуев взглядом разрешил ему говорить:

– Товарищ генерал-полковник, а как быть с… – он кивнул в сторону моей фотографии в лётном шлеме на столе.

– Ваши ордена будут вручать без огласки причин, – пояснил Зуев. – Для прессы подготовлена версия о «выдающихся успехах в освоении авиатехники». Больше вопросов нет?

Вопросов не было. Только тихий скрип пера в журнале учёта и запах чернил, въевшийся в дерево стола за десятилетия подобных подписаний.

– Летите чисто, товарищ Громов, – произнёс генерал-полковник на прощание, когда мы закончили с формальностями.

Мы вышли из кабинета и направились к лестнице. В вестибюле дежурный офицер уже не листал журнал. Он склонился над рапортом, но его цепкий взгляд сразу же скользнул по нам, стоило ему только услышать наши шаги. Серый кивнул в сторону выхода:

– Пойдёмте. Я отвезу вас обратно.

Дорога в аэроклуб была такой же молчаливой, как и путь на Лубянку. Серый вёл машину аккуратно, как хирург на операции: точные движения, никаких резких торможений. Крутов смотрел в окно, сжимая папку с документами о награждении. Я же перебирал в голове детали: «10 января… Через две недели. Надо закончить с делами, которых не сказать, чтобы много, но всё равно хватает, встретиться с Катей, попрощаться с Володей и Ваней, беседа с матерью…»

Из мыслей я вынырнул только тогда, когда мы внезапно остановились. Я выглянул в окно и увидел знакомые ворота. Мы с Павлом Алексеевичем поблагодарили Серого и уже собрались выбраться из машины, как он, не выключая двигатель, обернулся ко мне и проговорил:

– Орден – не щит, Громов. В Каче начнётся настоящая война. Вы станете живой легендой. А легендам либо подражают, либо их уничтожают.

– Это совет или угроза? – уточнил я, придерживая дверь.

– Констатация факта. – Его губы дрогнули в подобии улыбки. – Я видел, как героев ломали за год. Не дайте им вашу силу превратить в мишень.

При слове «легенда», в голове застучали обрывки фраз из «Пионерской правды»: «скромность украшает героя», «не зазнавайся». Я живо представил, как буду на комсомольских собраниях говорить: «Да я просто выполнил долг». Но глаза курсантов из Качи всё равно будут видеть во мне не товарища, а вывеску – гладкую, отполированную пропагандой, как эти мраморные ступени Лубянки. Точнее, видели бы, если бы я им это позволил.

– И не собирался, – ответил я серьёзно и посмотрел в окно. – Благодарю за совет, Александр Арнольдович.

Попрощавшись, мы выбрались из салона автомобиля пошли к зданию аэроклуба. На крыльце Крутов внезапно остановился. Он втянул носом морозный воздух, будто пытался протрезветь, потом обернулся:

– Твоя мечта стала ближе, Сергей. Жаль, что так быстро… – Он отечески потрепал меня по плечу.

– В гости буду приезжать, – улыбнулся я.

– Договорились, – Крутов тихонько рассмеялся, но тут же нахмурился. – А ведь он прав. – Он кивнул на удаляющуюся «Волгу». – В Каче тебя ждут не только самолёты.

– Прав, – согласился я. – Отчасти.

Павел Алексеевич еле слышно ругнулся.

– Ты понимаешь, что теперь будет? – он сжал папку с документами так, что побелели костяшки пальцев. – В Каче все птенцы из генштабовских гнёзд. Твой перевод для них как красная тряпка для быка. – Он нервно провёл рукой по фуражке с потёртым козырьком, оставив на сукне жирный отпечаток. – Там не любят выскочек, Серёга. Особенно из рабочих семей.

– Понимаю, – согласился я и запрокинул голову, глядя, как в воздухе кружатся крупные снежинки.

– Тебя же в там сожрут заживо… – сквозь зубы проговорил Крутов.

Я усмехнулся и посмотрел на майора:

– Зубы обломают, – сказал я.

Павел Алексеевич на несколько секунд замер в напряжённой позе, не сводя с меня глаз, а потом расслабился и тоже уставился на падающие снежинки.

– Это да, – хмыкнув, согласился Крутов.

Мы стояли так минуту, пока ветер не начал забираться под воротник. Затем Крутов махнул рукой и скрылся в здании. Я же остался на пороге, глядя, как снег засыпает следы «Волги».

Глава 8

Морозный воздух звенел, как натянутая струна. Стоя в строю на плацу аэроклуба, я чувствовал, как ледяная крошка со вчерашнего снегопада пробирается под воротник шинели. Перед фасадом здания, украшенным транспарантом «С Новым 1965 годом, товарищи!», выстроились три шеренги курсантов. Над головами трепетал алый флаг с вышитым профилем Чкалова – подарок ветеранов к двадцатилетию клуба.

Крутов вышел на деревянный помост, поправив малиновый кант фуражки. Его сапоги гулко отстукивали ритм по обледенелым доскам.

– Товарищи курсанты! – голос майора, привыкший перекрывать гул моторов, раскатился по плацу. – В канун нового года принято подводить итоги…

Он говорил о плановых показателях, перевыполнении норм по налету часов, о трудовом энтузиазме, с которым наш коллектив встретил решения ноябрьского Пленума ЦК. Снежинки оседали на его эполеты, превращаясь в блёклые звёздочки.

– Но сегодня, – Крутов сделал паузу, доставая из папки лист с гербовой печатью, – аэроклуб имени Валерия Павловича Чкалова отмечает событие, равного которому не было за все двадцать лет его истории. Да что там, такого не было в стране!

В строю зашевелились. Кто-то сдержанно кашлянул, кто-то переминался с ноги на ногу, пытаясь согреть затекшие пальцы.

– Седьмого ноября курсант Громов Сергей Васильевич, – майор бросил взгляд в мою сторону, – проявив мужество и мастерство, предотвратил катастрофу, последствия которой могли стать ударом по престижу Советской Родины.

Строй замер. Даже ветер стих, будто прислушиваясь.

– Особым приказом Министра обороны СССР Маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского от 26 декабря 1964 года, – Крутов выпрямился, держа документ как боевое знамя, – курсант Громов Сергей Васильевич досрочно выпущен из аэроклуба имени В. П. Чкалова с зачислением в Качинское Краснознамённое высшее военное авиационное училище лётчиков имени А. Ф. Мясникова.

Тишину взорвали аплодисменты. Слева тихо присвистнул Володя. Я посмотрел на Катю, которая смотрела прямо перед собой, не мигая. Крутов поднял руку, возвращая строю дисциплину.

– От имени совета аэроклуба, – майор достал из папки бархатный футляр, – вручаем Сергею Громову памятный нагрудный знак «За особые заслуги в авиационно-спортивной работе»…

Он замолк, внезапно проведя ладонью по глазам, будто соринку вытирал.

– … И обещаем, – в голосе майора появилась хрипотца, – что твоя фотография в лётном шлеме будет висеть на Доске почёта до тех пор, пока самолёты поднимаются в небо.

Павел Алексеевич посмотрел на меня и громко скомандовал:

– Курсант Громов, выйти из строя!

Сапоги отбили чёткий ритм: левый, правый, левый. Поворот к строю. Ладонь у виска.

– Разрешите обратиться, товарищ майор?

Крутов кивнул, сжимая футляр со знаком.

– Товарищи курсанты и инструктора! – Я обвёл взглядом знакомые лица – румяные от мороза, с горящими любопытством взглядами. – Когда я впервые пришёл сюда, мне казалось, что небо – это синяя стена за ангарами. Вы научили меня, что небо – это…

Я замолк, поймав взгляд Крутова. Он едва заметно улыбался.

– … Это дорога. Дорога, которая начинается не с полосы, а с чертёжной доски в классе теории. С мозолистых рук механиков, проверяющих каждый болт. С дежурств у рации. – Я поднял руку, показывая на синеву между облаками. – Сегодня я стою здесь благодаря тем, кто верил, что восемнадцатилетний парень без опыта полётов сможет дотянуться до этой высоты.

В задних рядах кто-то крикнул: «Правильно, Серёга!». Строй рассмеялся, нарушив уставную выдержку.

– В Качинском училище я буду помнить, – я сделал шаг назад, возвращаясь в строй, – что за моими плечами не просто аэроклуб. За моими плечами – вы.

Павел Алексеевич первым начал хлопать. Аплодисменты подхватили даже старшие инструкторы у крыльца. Потом майор резко опустил руку – и плац снова стал точным прямоугольником из шинелей и блестящих пуговиц.

– Вольно! – скомандовал Крутов. – До построения в шестнадцать тридцать у вас свободное время.

Строй рассыпался на кучки курсантов. Ко мне уже бежал Володя с расстёгнутой шинелью, размахивая газетой «Советский спорт»:

– Серёга, да ты в историю вошёл! Смотри, тут про тебя…

Я взглянул на заголовок: «Курсант-герой – будущее советской авиации». На снимке изображён я, отдающий честь у Як-18.

Когда Володя сунул мне газету, в памяти всплыл тот самый кабинет в аэроклубе, где позавчера сидели они: двое «проверенных» журналистов с блокнотами «Союзпечати» и фотоаппаратом «Зенит».

Больше всего мне запомнилась Лидия Александровна – корреспондентка «Комсомольской правды». Брюнетка с васильковыми глазами, в строгом костюме цвета морской волны. Её голубой шарф, повязанный пионерским галстуком, резко контрастировал с седыми прядями у висков.

– Товарищ Громов, – начала она, раскрывая блокнот с золотым тиснением «СССР», – ваш поступок стал примером для миллионов советских юношей. Что вы чувствовали в решающий момент?

Я мысленно перебрал шаблонные фразы из стенгазет. «Чувство долга» звучало слишком сухо, «любовь к Родине» – пафосно.

– В тот момент я думал только об одном, – сказал я, глядя на трещину в штукатурке над её головой, – как спасти людей. Лётчик должен сохранять хладнокровие, этому нас учит…

– Аэроклуб имени Чкалова! – подхватила журналистка, записывая каллиграфическим почерком. – Верно ли, что ваши первые шаги в небо начались именно здесь?

«Если бы они знали, откуда я на самом деле…» – промелькнула мысль, но я кивнул:

– Да. Здесь меня научили не просто управлять самолётом, а чувствовать его. Как говорил Валерий Павлович – наш инструктор: «Если быть – то быть первым».

Иван Дмитриевич – второй журналист – щёлкнул затвором, поймав мой профиль в свете зимнего окна.

– Расскажите о ваших наставниках, – попросил он. – Кто вдохновил вас на этот путь?

Образ Крутова встал перед глазами: майор, ругающийся из-за перерасхода бензина, но ночью дописывающий характеристику для моего досрочного зачисления.

– Майор Крутов Павел Алексеевич, – ответил я твёрдо. – Он учил нас, что за каждым успехом стоит труд всего коллектива – от механиков до метеорологов.

Лидия Александровна одобрительно поджала губы, отмечая цитату.

– А ваши личные мечты? – спросила она, смягчив голос. – Кем вы видите себя через десять лет?

«Менеджером высшего звена», – так и просился этот ответ, но я с улыбкой произнёс совершенно другое:

– Хочу служить там, где буду нужнее всего. Как и все выпускники Качинского училища, мечтаю быть на страже воздушных рубежей нашей Родины.

– Прекрасно! – Воскликнула журналистка, чуть ли не хлопнув в ладоши, и перевернула страницу. – Скажите, как вы относитесь к славе? Не боитесь ли, что она изменит вашу жизнь?

Вспомнились слова капитана Ершова: «Легендам либо подражают, либо их уничтожают».

– Слава принадлежит не мне, – сказал я, поймав её взгляд. – Она – достояние аэроклуба, товарищей, которые со мной учились. Слава… – я поправил воротник гимнастёрки, – это ответственность.

Иван Дмитриевич щёлкнул ещё раз, ловя мой жест.

– Последний вопрос, – Лидия Александровна закрыла блокнот. – Что бы вы пожелали ребятам, которые сейчас держат в руках модельки самолётов и мечтают о небе?

Картинка из прошлого: я, двенадцатилетний, клеющий Як-3 из папье-маше в кружке при ДК, воспоминания Сергея, в чьё тело я попал…

– Не бояться начинать с малого, – ответил я, и это была единственная фраза без редактуры. – Даже самый долгий полёт начинается с первого шага на взлётную полосу.

…Когда журналисты ушли, я тогда остался сидеть в кабинете. На столе лежала газета с интервью Гагарина: «Главная сила – вера в товарищей». Я провёл пальцем по строчкам, понимая, что завтра мои слова станут такими же гладкими, отполированными до блеска.

…Володя тыкал пальцем в газету: «Смотри, тут даже про Катю намёк! „Преданный друг героя разделяет его устремления“!».

Я хотел ответить, но тут меня позвали:

– Серёжа, – Катя вышла из ангара, зябко потирая руки. В её взгляде читалось то, о чём не напишет ни одна газета.

«Вот оно, настоящее интервью», – подумал я, шагая ей навстречу.

– Пройдёмся? – спросил я, подходя к Кате вплотную. Она кивнула, не глядя на меня и мы пошли подальше от любопытных глаз.

Снег хрустел под сапогами, как сахарная крошка, когда мы отошли к дальнему ангару, где ржавел в бездействии старый По-2. Катя шла, засунув руки в карманы, подняв воротник так, что виднелись только глаза – зелёные, как малахитовые льдинки, всплывающие из глубины зимней реки.

Мы миновали вереницу самолётов, на снегу их тени напоминали спящих птиц. Тишину резал только скрип снега под нашими ногами.

– Когда? – спросила Катя внезапно, остановившись у крыла учебного истребителя.

Этот вопрос был ожидаем, поэтому я не стал уточнять, о чём она спрашивает.

– Скоро. После Нового года.

Катя наклонила голову, разглядывая мыс сапога. Снежинка зацепилась за её ресницу и я видел, как она дрожит, но не тает.

– Серёжа… – она хотела что-то сказать, но не стала. Вместо этого тихонько выдохнула и закусила нижнюю губу.

Я шагнул вперёд и протянул руку к её подбородку. Приподнял осторожно двумя пальцами.

– Посмотри на меня, – сказал я, когда Катя попыталась отвернуться.

Она вздохнула, и пар от дыхания смешался в воздухе. Потом вдруг вцепилась в ремень моей шинели, прижалась лбом к груди.

– Ты же знала, – прошептал я, обнимая её и чувствуя, как дрожит её спина под ватной подкладкой.

– Знала. Но не думала… – голос Кати звучал глухо, – что будет так скоро.

Мы стояли, пока снег усилился. Катя отстранилась первой, вытирая ладонью щёку.

– Я буду ждать. Только… – заговорила она.

Я не дал договорить. Притянул к себе, целуя в уголок губ, где пряталась обветренная трещинка. Наши губы ещё пару мгновений сливались в тепле, пока из-за ангара не донёсся рокот. Старый гусеничный трактор, с прицепленным ковшом-отвалом, полз по дорожке, вздымая снежные вихри. Дизель рычал, как зверь, разгоняя тишину.

Катя отпрянула, поправляя сбившийся платок. Я прикрыл её от снежной пыли спиной, чувствуя, как она снова прячет лицо на моей груди.

– Пойдём, – сказал я, разглядев красный кончик её носа. – Замёрзла поди.

Она фыркнула, шаря в кармане в поисках носового платка:

– Ты сам как снеговик.

Мы шли обратно, обходя сугробы. У учебного корпуса Катя вдруг схватила меня за рукав:

– Совсем забыла сказать, – зачастила она. – Тридцать первого… Встретимся у ёлки в Парке Горького? Там Володя с ребятами будет. Звали с собой.

Я согласно кивнул, хоть и знал, что это значит: толчея у ледяных скульптур, гармонь под шампанское «Советское» и прочие атрибуты народных гуляний.

Последний учебный день выдался непривычно тихим. В ангарах, где обычно царили вечная суета и перекрикивания людей, теперь стояла тишина, нарушаемая только звуком моих шагов. Я медленно провёл рукой по фюзеляжу Як-18 – той самой машине, на которой совершил первый плёт со Смирновым. Всего ничего прошло, а гляди ж ты – прикипел к этому месту. Даже не ожидал от себя подобного. Попрощавшись с этим местом, я отправился к выходу, словно перелистывая страницу своей жизни.

– Громов! – окликнул меня Борисов, когда я уже выходил за ворота. Он догнал меня, запыхавшись, в расстёгнутой куртке и с красными от мороза щеками. – Ты ж не попрощался со своим лучшим напарником!

– Здорово, – поприветствовал я его с улыбкой и мы, обнявшись, похлопали друг друга по спине.

– Ты ж на остановку? – спросил он, махнув рукой в сторону дороги.

– Ага.

– Ну тогда пойдём. Я тоже в ту сторону.

Мы шагали к остановке, болтая о всякой ерунде. Борисов болтал о планах на весну:

– Весной я заканчиваю аэроклуб. После буду поступать. Возможно, – он пихнул меня плечом, – в Качу.

– Было бы здорово, – сказал я.

Я и правда так считал. Мне нравился этот парень. Да, поначалу у нас с ним отношения не заладились, но потом притёрлись, пережили некоторые не моменты, сплотились.

У остановки, где толпились рабочие с авиазавода в ожидании подъезжающего автобуса, мы остановились и я предложил:

– Мы тридцать первого собираемся в парке Горького на ёлке. Придёшь к нам?

– С баяном? – он хитро прищурился.

– Только если споешь частушки, – хохотнул я.

Автобус подъехал и Борисов поспешил к нему.

– Будут тебе частушки! – Крикнул он, залезая в автобус, крича через захлопывающуюся дверь. Проводив взглядом своего напарника, я дождался свой трамвай и поехал домой.

Ключ щёлкнул в замке с привычным скрипом. В прихожей оказалось темно. Я зашёл в квартиру, включил свет.

– Мам? – крикнул я, сбрасывая сапоги на резиновый коврик. Тишина. Видимо, забежала к соседке обсудить новогодние заготовки. Она об этом сегодня с утра говорила.

Раздевшись, зашёл на кухню, поставил на плиту чайник. В своей комнате переоделся в домашнюю одежду и вернулся на кухню. Пока закипал чайник, я подошёл к окну и выглянул на улицу.

Через окно, затянутое морозным узором, виднелся двор: ребятня в ватниках лепила снеговика, а бородатый дворник Никифор, опершись на лопату, подгреба́л им снег поближе.

– Вот вам, пионеры, стройматериал! – донёсся до моих ушей хрипловатый смех дворника.

Дети визжали, катая комья. Один мальчуган в шапке-ушанке с оторванным ухом пытался водрузить на снеговика жестяную звезду – видимо, отслужившую свой срок на какой-то ёлке. Я улыбнулся, вспомнив, как сам в детстве клеил из фольги «спутники» для таких же забав.

Чайник зашипел, выдыхая струйку пара. Я отвлёкся от наблюдения за игрой детворы и пошёл снимать чайник. Когда заваривал чай, услышал звук открываемой двери, а затем и смех матери.

Я вышел в коридор и увидел мать, сбрасывающую снег с воротника. За ней, кряхтя, в квартиру втиснулся отец с разлапистой ёлкой, которая зацепилась ветками за косяк.

– Серёженька! – Заметила меня мать. – Папа приехал! – мать смахнула с его плеча хвою, сияя, как начищенный пятак.

– Привет, сын, – поздоровался отец, справившись, наконец, со строптивым деревом.

– Привет, – кивнул я.

– Смотри какая красавица! – мать прижала ладонь к груди, поправляя ветку. – Правда?

Ёлка, чуть кривая, но пушистая, и в самом деле была красивой и пахла одуряюще. Детством.

– Правда, – сказал я, разглядывая знакомые игрушки в коробке, которую я заметил в коридоре только сейчас: картонных космонавтов, ватных Дедов Морозов с валенками из фольги и другие.

Ёлку втащили в комнату верхушкой вперёд, оставляя на половиках иголки и смолистые потёки. Отец, кряхтя, упёр комель в жестяное ведро из-под побелки – потрёпанное, с ржавыми подтёками по швам.

– Держи, Серёжа, ровняй! – он бросил мне верёвку, сам полез под батарею.

Я прижал коленом скользкий ствол, пока отец обматывал шпагат вокруг чугунных рёбер отопительной колонки. Ведро заполнили песком, оставшимся после ремонта.

– Ещё левой веткой подтяни… Так, стой! – отец, красный от натуги, завязал морской узел.

Закончив с установкой ёлки, я отошёл в сторону, наблюдая за тем, как мать суетилась вокруг неё, поправляя ветви, будто приглаживая непослушные вихры ребёнку.

Мать упёрла руки в боки и критически оглядела результаты наших трудов. Кивнув своим мыслям (видимо, осталась довольна), она повернулась к нам с отцом и проговорила:

– Мойте руки и идёмте ужинать.

За ужином мать неустанно рассказывала о работе, соседях и прочий незначительных мелочах.

– А у нас на почте, представляешь, вчера целая история приключилась! – она обмакнула хлеб в рассольник, оставляя на тарелке желтоватые разводы. – Приходит бабулька из пятого подъезда, та, что в лиловом платочке… Ну, ты её видел – с палочкой, да? Протягивает мне телеграмму: «Дорогая мама, приезжаю на побывку. Ваш сын-герой». А подпись-то забыла! Мы с Марьей Петровной полчаса голову ломали – чей это сын-то из нашего района служит…

Отец хмыкнул, вылавливая из супа огурцовый кружок.

– Оказалось, – мать захлопала ресницами, довольная вниманием, – это ей соседкин сын из Ростова шлёт! Тот самый, что в военкомате на карандаше у секретаря… Ну, который с Люсей Крыловой крутил роман!

Она вдруг ахнула, хватая мужа за рукав:

– Василий, ты ж не спросил про Нину-то Семёновну! Встретила её сегодня у гастронома – вся в синяках! Говорит, лезла за банкой на верхнюю полку, да стремянка под ней сложилась. Я ей: «Ну зачем самой, дурная? Пусть Геннадий Иванович помогает!». А она: «Да он у меня на шабашке – теплотрассу чинят…».

Мать вздохнула, разламывая батон на три аккуратные части.

– А у Лидочки из второго окна, – голос её внезапно снизился до конспиративного шёпота, – дочь-то из Киева приехала! Вся в этих… – она мотнула рукой у виска, изображая завитки, – перманентах. Говорят, замуж за офицера-ракетчика собралась.

Она вдруг засмеялась, прикрыв рот ладонью, и потянулась за чашкой с чаем.

– После праздников уезжаю, – сказал я, воспользовавшись паузой в монологе матери. – В Качу.

Мать замерла, прижав ладонь к груди и ошарашенно хлопнула глазами. Отец хмыкнул.

– Как уезжаешь? – спросила мать, подавшись ко мне на встречу. – Ты же говорил, что осенью только…

– Наградили досрочным зачислением. За ту посадку в ноябре.

Мать прикрыла рот ладошкой, посмотрела на отца. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь позвонили. Мы с отцом переглянулись и одновременно встали и вышли из кухни.

– Кто там? – спросил отец, когда мы подошли к входной двери.

– Здравствуйте, Василий Игнатович, – раздался из-за двери приглушённый взволнованный голос Вани. – А Серёгу можно? Дело есть, серьёзное.

Отец обернулся ко мне, вопросительно вздёрнув бровь. Я пожал плечами и пошёл открывать дверь.