Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 350 страниц)

Глава 16
Дом слез и печали

Флориана

Дарт стал тенью в собственном безлюде – неуловимый безмолвный призрак, появляющийся только по ночам. Флори не спала, когда он возвращался, и слышала его шаги в коридоре, но так и не решилась к нему выйти. Они жили в одном пространстве, но словно в разных мирах, не пересекаясь друг с другом и боясь снова заговорить. На вторые сутки это уже казалось невыносимым, и Флори не задержалась бы здесь, будь она уверена, что ей ничего не угрожает. Однако пока обманутые бандиты гуляли на свободе, ей приходилось прятаться в Голодном доме, как раньше.

Знал ли Дарт, что она осталась? Он почти не появлялся в безлюде, а потому не видел, как Илайн часами сидела перед дверью в хартрум, перебирая склянки с успокаивающими микстурами. Не видел, как Офелия и Нил в саду учили Бо запрыгивать на руки по команде. Не видел, как Флинн латал прореху в крыше, вопреки правилу о том, что безлюдя разрешено ремонтировать только его лютену; при должной сноровке и знаниях домолог справился сам и не навлек на себя гнев живого дома. Дарт не видел, что двери столовой, запертые долгие годы, наконец распахнулись и комната обрела уют. Флори потратила на уборку целый день, надышалась пылью и натерла мозоли на руках, переусердствовав с чисткой пола. Зато благодаря ее хлопотам большой стол вновь ожил, обзавелся скатертью и тарелками, так что теперь за ним могла разместиться вся компания, которая сегодня недосчиталась самых занятых и деятельных: Риз все еще лечился в Доме с оранжереей, Рин разрывался между делами домографа и помощника Хоттона, а Дарт… наверное, тоже имел уважительную причину не явиться к обеду.

Их отсутствие с лихвой восполнял Дес – ел и болтал за троих. Он и прежде был шумным и неуправляемым, как горная река, а сегодня превзошел сам себя. Так на него повлияло знакомство с Илайн. Оба острые на язык и достаточно импульсивные, чтобы при каждом удобном случае ввернуть едкое словцо, вдвоем они представляли взрывоопасную смесь. Их стоило держать в разных комнатах, как вредные химикаты, чье соединение грозило катастрофой.

Флори отлучилась всего на минутку, чтобы отнести остатки грязной посуды на кухню, пока Офелия стояла за мойкой, а Десу с Илайн и этого хватило, чтобы затеять спор. Пропустив начало, сложно было уловить причину всей перепалки.

– Знаешь, ты… ты… – Илайн судорожно вздохнула, как будто слова застряли у нее в горле.

– Очарователен? Великолепен? Обезоруживающе прекрасен? – подсказал Дес с хитрым прищуром.

– Невыносим!

– Говоришь, как Эверрайн. Можете создать с ним клуб по интересам.

– Нет, ты просто ужасен, – мрачно подытожила Илайн, швырнув в него салфеткой. Дес легким движением руки поймал ее и самодовольно усмехнулся.

– А еще я ловок и совершенно неуязвим.

Илайн назвала его болваном, поставив точку в их бессмысленной перепалке, и умчалась прочь, бормоча себе под нос ругательства похлеще.

– Я был не слишком самоуверен? – спросил Дес, хмурясь, точно и впрямь почувствовал себя виноватым.

– Ну… разве что самую малость, – подыграла Флори. Воспринимать Деса всерьез было нельзя, и стоило заранее предупредить об этом Илайн. Когда ее шаги стихли в глубине дома, Флори спросила: – О чем спорили?

– Так, пустяки. – Дес лениво отмахнулся. – Она хотела навестить столичного франта, а я отказался помогать.

– Почему? – спросила Флори, с огорчением осознавая, что те робкие узелки дружбы с Илайн оказались запутанными нитями и ничем более.

– Я не нанимался в провожатые.

– А я думала, ты весьма отзывчив к дамским просьбам…

– Да, если они не касаются других мужчин, – сказал Дес, и в его глазах мелькнуло что-то странное, едва уловимое. Мелькнуло, чтобы тут же исчезнуть за привычным лукавством, острым и цепким, как колючки чертополоха.

– Не будь таким задирой, – примирительно сказала она. – Мы все переживаем не лучшие времена и должны поддерживать друг друга.

Лицо Деса тут же помрачнело. Нотации он выслушал молча и только кивнул, приняв сказанное. Однако его согласие не протянуло и десяти минут, обнулившись, когда появился Эверрайн.

– Есть новости? – вместо приветствия выпалила Флори.

Рин уселся за стол, выбрав место подальше от Деса, как будто с такого расстояния его шутки могли промахнуться и не попасть в мишень. Свой портфель он заботливо пристроил на соседнем стуле и лишь тогда ответил:

– Дом под мостом разрушен, но лютину до сих пор не нашли. Увы, прогнозы печальны. Под такими завалами не выжить. – Тут он замолчал и устало потер виски, что означало невысказанную жалобу. – И столичный безлюдь… тоже разрушен. Несколько обломков обнаружили на крыше портового склада.

Флори ждала, что Рин признает ошибку или хотя бы скажет нечто вроде «мне жаль», а он ограничился лишь скорбной гримасой. Эверрайн покинул столицу больше недели назад, но вместо того, чтобы надежно спрятать вверенного ему безлюдя, беспечно бросил его в грузовом порту.

Ставя перед ним чашку чая, Флори на миг задумалась, а не опрокинуть ли ее ненароком, чтобы вызвать у него настоящую эмоцию, а не жалкие полунамеки. Рука дрогнула, янтарное озеро в кружке подернулось рябью и слегка выплеснулось на фарфоровый берег тарелки – всего-то. Черный костюм Рина остался безукоризненно чистым и свежим, тогда как бледное изможденное лицо будто бы измялось и покрылось налетом пыли.

– Завтра встречаюсь с градоначальником, – продолжал он. – Хочу предоставить ему сведения и попросить о поддержке.

Флори пожевала губу, борясь с нарастающей тревогой.

– Какие сведения?

– На границах города замечены группы общинных. Странное решение для тех, кто всю жизнь прячется за каменной стеной.

– Об этом даже в таверне судачат, – подхватил Дес. – Но вроде бы дело в подготовке к празднику.

– Дево́, – кивнул Рин, – или Светлая Ночь.

– Кажется, ты уже так близко знаком с религией, что сам можешь проповедовать, – усмехнулся Дес. Он и впрямь был похож на репей, что цеплялся к одежде и оставлял после себя мелкие назойливые колючки.

– Праздник ежегодный, но я не припомню таких традиций.

– Может, это устроил Доу? – предположила Флори. – Новый лидер, новые правила.

– Говорю же, здесь что-то другое, – упрямо заявил Рин, подхватив чашку. С ней, несомненно, он выглядел еще представительней и строже, как старший брат, которого оставили приглядеть за неразумной детворой.

Он избегал переступать порог безлюдя, а потому видеть его здесь, задумчиво потягивающим чай, было непривычно. Безлюдь под действием успокаивающей микстуры стойко переносил присутствие Эверрайна, выражая легкое недовольство занудным гулом.

Рин оставался образцом невозмутимости, и все же в его действиях мелькала едва уловимая тревога: то, как он крутил чашку в руках и задумчиво чесал подбородок; с каким отчаянием схватил портфель и резко поднялся из-за стола, вспомнив о важных делах. В глубине души, под привычной броней уверенности, он был напуганным, растерянным мальчишкой – слишком гордым, чтобы признать свою слабость.

Пронизывающий холод и сырость тоннеля приняли их в колючие объятия. В нос ударил густой запах земли и гнили, но вскоре стал привычен и почти неощутим.

Ведя Илайн сквозь мрак, Флори успела пожалеть о том, что сунулась сюда. Она не могла, как Дарт, подчинять себе пространство и чувствовать его. Ей приходилось держать в уме карту подземных ходов и мысленно отмечать точку за точкой. Флори отчаянно хотела вновь почувствовать себя сильной и смелой. Как тогда в Ползущем доме, спасая младшего Прилса от лютенов; или на пароме, прибывшем в Делмар; или как на площади Марбра, защищая беглянку Фран от следящих. Она хотела вернуться к той, кем была до роковой встречи в проулке мраморного города.

На каждом повороте и разветвлении тоннелей она хотела повернуть назад и все же привела их к Дому с Оранжереей. Лишь тогда Флори с облегчением выдохнула и постучала в дверь. Бильяна откликнулась сразу, точно караулила их или была заранее предупреждена своим безлюдем.

– Ох, милая, как я рада видеть тебя, – проворковала лютина, заключив Флори в объятия. Затем, знакомясь с Илайн, она обняла и ее, но уже без той нежности и трепета.

Пока они брели по коридору, соединяющему жилые и нежилые комнаты, Бильяна посетовала на барахлящий вентиль в саду и Дарта, который обещал, да так ничего и не починил. Увы, но причин его занятости она тоже не знала и не хотела беспокоить по пустякам. Вот и все, что она успела рассказать по пути к комнате, где разместился Ризердайн.

Дом с оранжереей сам по себе напоминал музей, а не жилище. Здесь всюду блуждало гулкое эхо, а массивные двери всегда были распахнуты настежь, чтобы лютина не утруждала себя каждый раз, перемещаясь. Спален в их привычном виде тоже не нашлось. Любое помещение становилось спальней, если в нем поставить какую-нибудь мягкую лежанку для отдыха, козетку, кушетку или софу.

Прогуливаясь по безлюдю и раньше, Флори привыкла к его интерьерам, а потому ничуть не удивилась пустой комнате с кроватью, сиротливо стоящей у окна.

Они застали Риза читающим местную газету. Он выглядел посвежевшим и отдохнувшим, кардинально отличаясь от того, каким сюда попал. И все же, когда Риз оторвался от новостей и обратил взгляд на пришедших, в глазах его стояла прежняя печаль, пусть он и старался держаться бодро.

– Я бы сказала, что ты здоров, если бы не газета в твоих руках, – усмехнулась Илайн. – Что ты там читаешь?

– Ничего, – отмахнулся он и, свернув прессу, небрежно бросил ее на подушку. – Просто убиваю время.

Бильяна предложила выпить чаю на кухне, что заставило Риза выбраться из постели. Он прошел коридоры, продемонстрировав прыть и жизненные силы, удивительные для человека, недавно получившего нож под ребро. Ни один врачеватель не смог бы в столь короткое время добиться таких результатов лечения.

– Еще денек, и будет вприпрыжку бегать, – сказала Бильяна не без гордости, а Илайн едва слышно пробормотала:

– Надеюсь, убегать не придется.

Оказавшись на кухне, Флори попала в объятия теплых воспоминаний, связанных с Дартом. Взгляд, прикосновение, робкий поцелуй – она лелеяла каждую деталь из того немногого, что было между ними. Знала ведь, что этим только изводит себя, крепче привязывается к нему, и все равно продолжала.

Она опустилась в знакомое кресло и на время затаилась, пытаясь вернуть ясность мысли. Когда это удалось, Флори поймала обрывок разговора. Илайн расспрашивала Бильяну о безлюде с присущей ей дотошностью, а Риз не мешал их оживленной трескотне, увлеченный вылавливанием мятных листьев из чашки.

Флори уже знала легенду Дома с оранжереей, но была готова услышать ее снова. Бильяна обладала даром рассказчицы, каждый раз находя новые интонации и слова, чтобы увлечь любого всего парой фраз. Завораживающая, как старая сказка, история начиналась с безутешно влюбленного богача. Он мог легко заполучить сердце многих прелестниц, но выбрал ту, что не принимала его чувств. Тщетно он пытался добиться ее, прекрасную как лето, хрупкую как бабочка, увядающую как цветок. Она была тяжело больна и не желала связывать свою короткую жизнь ни с кем. Но даже трагичная правда не отвернула влюбленного мужчину. Ради нее он перестроил свой дом и превратил внутренний двор в оранжерею в надежде, что забота и любовь способны исцелить. И поначалу им удавалось это. Дождливая осень и ветреная зима прошли незаметно; холод и сырость не коснулись девушки, не забрались в ее больные легкие, не отняли у нее последние силы, и с наступлением весны она расцвела, словно капризная азалия, выхоженная в оранжерее. Увы, отступивший недуг в скором времени все равно забрал свое.

Объятый горем, хозяин дома помутился рассудком и поселился в оранжерее, куда никого не впускал. Поговаривали, что он выкопал тело возлюбленной и похоронил там, чтобы азалии стали ее могильной плитой, а стены, увитые плющом и жимолостью, – надгробием. Слухи обратились в пугающую легенду о стеклянном склепе, чьи двери остались запечатаны даже после смерти хозяина. По его воле дом перешел в собственность города, но прошло несколько лет, прежде чем власти решили открыть оранжерею для посетителей. Чтобы вернуть ей прежний вид, наняли целую бригаду добровольцев, среди которых оказалась Бильяна. Обвал угольной шахты забрал у нее отца, и, осиротев, она бралась за любую, даже грязную и непосильную для юной девушки работу.

После долгого забвения оранжерея одичала, дверной проем зарос плетущимися растениями – такими крепкими, что их пришлось рубить топором. Каждый удар отдавался в стенах мучительным стоном, а когда люди прорвались сквозь густые ветви, на них обрушился целый рой пчел. Только Бильяну они не тронули. Безлюдь выбрал ее и позволил работать в своем хартруме, а когда пришло время расставаться, он признался, что привык к ее заботливым рукам. Она приняла его приглашение стать хранительницей огромного дома с оранжереей в сердцевине, взращенной на любви, надежде и молитвах.

– И что же? Та девушка в самом деле похоронена там? – спросила Илайн, дослушав. Ее глаза сделались почти круглыми, совсем потеряв схожесть с кошачьими.

– Какой вздор. – Бильяна сердито откинула за плечо седую косу, будто та ей чем-то помешала. – Моя оранжерея – это память о любви, а не склеп.

Илайн сразу поникла, утратив всякий интерес. Романтика ее не вдохновляла, скорее навевала скуку.

Время сказок прошло, и Бильяна вернулась к мирским делам.

– Прошу извинить, милые, нам пора отправляться на вечерние процедуры, – заявила она, и лицо Риза помрачнело, точно у ребенка, которого отправляют спать в разгар праздника. – Вы можете подождать здесь, не стесняйтесь. Мой безлюдь к вам удивительно благосклонен.

Илайн не возражала остаться, и по ее хитрому лицу с поджатыми губами было понятно, что она задумала прогуляться до оранжереи с хартрумом. Азарт исследователя и простое любопытство не позволили бы ей сидеть на месте.

Флори этого рвения разделить не могла. Едва Бильяна и Риз ушли, она осторожно сказала:

– Мне пора. Не хочу надолго оставлять сестру.

– Она не выглядит младенцем, чтобы приглядывать за ней каждую минуту.

– Знаю. Но меня пугает любая разлука с ней.

– Тебя пугает, – повторила Илайн и выразительно посмотрела на нее. Флори моргнула первая, не выдержав. – Ты опекаешь Офелию не ради нее, а ради собственного спокойствия.

– Может, и так, – Флори нервно дернула плечами, – но по-другому не умею.

– А ты попробуй, вам двоим станет легче.

Тема была исчерпана, последняя возможность что-то добавить растворилась в их молчании, и Флори пришлось рисовать новое поле для разговора.

– Мы так ничего и не сказали ему. – Линии ее слов аккуратные, тонкие. Не называя имен, обстоятельств и самой правды, которую они принесли с собой вместо гостинца. Риз до сих пор не знал, что первый из переправленных безлюдей разрушило наводнение.

– Иди, – кивнула Илайн. – Я сама поговорю с ним.

Флори не возражала, зная, чем все обернется: бледным лицом, стеклянным взглядом, гнетущим молчанием, но уже в другой степени отчаяния. Илайн справится, найдет нужные слова и поддержит, в то время как сама Флори неспособна совладать даже со своими чувствами, что уж говорить о чужих.

Шагая в темноту тоннеля, она старалась не думать, что впервые оказалась здесь одна. Обратный путь занял у нее считаные минуты, словно пространство сжалось пружиной, вобрав в себя витки запутанных ходов. Взбираясь по лестнице, Флори ожидала, что ее встретит строгий взгляд Дарта. Она приготовила оправдательную речь, поэтому даже расстроилась, когда обнаружила, что библиотека пуста. Зато безлюдь сразу заметил ее возвращение и затрещал стенами. Видимо, эффект успокаивающей микстуры ослабевал, и настроение дома проступало все явст– веннее.

Сквозь этот шум прорезывался другой, более глухой и далекий. Выйдя в коридор, Флори поняла, что звуки доносятся с улицы. Через стеклянную мастерскую она прошла во внутренний дворик, где собралась веселая компания: Офелия и Нил играли в мяч, смеясь над неугомонным Бо, что норовил им помешать; Дес и Флинн резались в карты, расположившись на траве, и только Дарт, сидящий на ступеньках, молчаливо наблюдал за ними. По его одежде – графитовому костюму стародавнего кроя – Флори узнала детектива. Выдох облегчения сорвался с ее губ. Благоразумие и сдержанность этой личности смягчали острые углы переменчивого нрава Дарта, и разговаривать с ним было намного проще, чем с капризным безделушником или, того хлеще, неотесанным грубияном.

Флори опустилась рядом.

– Где пропадала? – спросил Дарт.

– А ты?

– Мотался по безлюдям, – ответил он не задумываясь. – Теперь твоя очередь.

Флори призналась, что ходила навестить Риза и провела Илайн через тоннели, и с удовольствием пронаблюдала, как Дарт хмурится: брови поползли к переносице, взгляд отяжелел, а с губ исчез всякий намек на улыбку. Но как бы он ни старался изображать строгость, лицо его оставалось добрым и мягким.

– Это опасно, – сказал он, и его слова почти пропали за окликом Офелии, которой вздумалось вовлечь их в игру.

– Флори, лови!

Она едва успела выставить руки вперед, защищаясь. Дохнув в лицо пылью, мяч отскочил от ее ладоней и покатился по земле, пока его не нагнал Бо. Офелия захохотала, умиляясь ловкости пса, и даже не поняла, что всерьез напугала Флори.

– А по-моему, у вас тут намного опаснее, – попыталась отшутиться она. Возможно, ее выдал дрожащий голос, судорожный вздох или напуганный взгляд, но Дарт понял, что на самом деле она почувствовала, и внезапный бросок мяча здесь ни при чем.

– Может, прогуляемся по окрестностям? – предложил Дарт. – Там, где потише.

Флори все еще злилась из-за минувшего разговора и не хотела так легко соглашаться, поэтому нашла предлог. Она собиралась сходить домой за одеждой для себя и Офелии, до сих пор щеголявшей в школьной форме. Сама Флори вернулась в Пьер-э-Металь с полупустым чемоданом: брюки и шляпу отдала Фран для маскировки, платьями откупилась от заезжих певиц, а порванную и испачканную в чужой крови одежду бросила на улице Марбра. Объяснять все это Флори не стала и непринужденно сказала, что ей нужно проверить дом и взять несколько вещей. Впрочем, сгодился бы любой предлог. Дарт поддержал бы и его, чтобы поскорее куда-нибудь исчезнуть вместе с ней.

Они ускользнули, оставив игроков в мяч и карты, точно два настоящих зануды, которым не было дела до пустых развлечений.

Покупая дом в районе под названием Цветочный грот, Флори была так очарована изящными балконами и уютным убранством комнат, что не проверила чердак. Его она обнаружила после переезда, во время масштабной уборки. За дымоходом пряталась узкая винтовая лестница из кованого металла. Кажется, бывшие хозяева дома забыли о ней, а потому оставили чердак нетронутым. Старый матрас, пыльный гобелен, свернутый в рулон, коробки с книгами, целый комод с мелким хламом внутри и двумя парами резиновых сапог наверху, а под самым потолком – подвешенные на веревках плетеные корзины, забитые сухими травами и ягодами.

Флори было жаль уничтожать картину чьей-то жизни, поэтому вместо того, чтобы расчистить пространство от чужих вещей, она нашла для них место и навела порядок. К ним добавились и ее воспоминания: старая одежда, мамина пряжа, папины чертежи и часть семейной библиотеки из Лима. Все это она спрятала на чердаке, чтобы прошлое не смешивалось с настоящим. Внизу бурлила новая жизнь, но Флори всегда могла подняться по лестнице, чтобы перебрать прочитанные отцом книги с заметками на полях, пересмотреть эскизы платьев, нарисованные вместе с мамой, и по маленьким проколам на бумаге вспомнить, какие из них висели на пробковой доске.

Она превратила чердак в памятник утраченной жизни, театр прошлого, где показывали старые сюжеты. Днем он освещался квадратным окошком с треснувшим стеклом, а с наступлением сумерек нуждался в лампе. Той, что была здесь, хватало на небольшой кусок пространства. Тьма не рассеивалась, а лишь отступала за пределы светового пятна, сгущаясь и скапливаясь по углам как пыль.

Пахло замшелыми деревянными перекрытиями и мокрым металлом. Здесь, под самой крышей, дождь был явственнее и ощутимее. Его частая дробь барабанила по кровле, изредка соединяясь с глухими раскатами грома. Гроза не стихала и к ночи только раззадоривалась, как хмельной, не трезвеющий в разгар гуляний.

Непогода заперла их в доме, подарила возможность поговорить, а они бездарно растрачивали время на молчание. Каждый делал вид, что занят. Взгромоздив лампу на комод, Флори возилась с неразобранными коробками. Пока она искала и складывала вещи, Дарт увлеченно разглядывал весь окружавший хлам, словно пытался решить головоломку, отделяя чужой скарб от того, что принадлежало новым хозяйкам.

– Извини за прошлый разговор, – вдруг произнес он. – Я вел себя как идиот.

Дарт не осмелился посмотреть на нее, и его слова прозвучали как откровение, адресованное самой темноте. Флори ждала, что сейчас он точно объяснит, где пропадал и какие важные дела решал. Требовать от него честных признаний было так же глупо и бессмысленно, как биться кулаками о скалу: скорее изведешь себя саму, чем проломишь камень.

В напряженной тишине разлились тяжелые раскаты грома, и стекло в оконной раме жалобно задребезжало.

– Флори? – Было в его голосе нечто такое, от чего ее сердце тревожно сжалось в груди. Она отвлеклась от коробок. – Я должен кое о чем спросить.

– О чем же? – тихо отозвалась она.

– Что на самом деле случилось в Марбре?

Флори замерла, чувствуя накатывающую волну тошноты. Она хотела сказать что-то непосредственное, пустое, – что угодно, лишь бы не молчать, но именно это и делала.

– Только не пытайся отрицать. Я знаю, что ты прячешь синяки на шее.

Неосознанно Флори поправила распущенные волосы, скрывавшие следы от пальцев, которые хватали ее за горло. Кто это был – Тодд или один из тех бандитов, – она не запомнила.

– И еще ты кричала во сне.

– Следил за мной? – попыталась пошутить она, но смешок выдался слишком нервным, чтобы сойти за веселье. Дарт принял ее слова всерьез и начал оправдываться:

– Вовсе нет. Услышал тебя среди ночи и заглянул в комнату. Хотел убедиться, что ты в порядке. Я даже порог не переступал.

– Каждому иногда снятся кошмары.

– Но остальные меня не волнуют.

Его лицо не дрогнуло: брови остались такими же нахмуренными, губы плотно сжатыми, линия челюсти напряженной. Дарт просил быть с ним честной, а она боялась прикасаться к этой правде. Держать ее в себе было еще хуже.

– Я чувствую, что тебе больно. – Его слова пронзили сердце иглой. Не той, что оставляет саднящие уколы, а той, что сшивает раны.

Флори отвернулась, прижав ладонь к губам, чтобы заглушить судорожный всхлип.

– Ты вся дрожишь.

Она испуганно поежилась, ощутив колючую ткань на плечах.

– Это не из-за холода. – Одним движением Флори освободилась от шерстяного пледа, накинутого на нее. Забота Дарта заставляла чувствовать себя слабой, а она такой не была. Не хотела быть.

– Извини, – глухо произнес Дарт, не уточнив, за что именно.

Он легонько коснулся ее руки, словно бы ставя точку в разговоре, и повернулся, чтобы уйти. Вот так просто. Без навязчивой опеки и вопросов, что стальными клещами пытаются вытащить правду.

– Спущу вещи и подожду внизу.

Она слышала его дыхание, шорох одежды и как он возится с коробками, нарочно медля. Рассохшиеся доски скрипнули под его ногами, и Флори вдруг осознала, что, если промолчит сейчас, уже никогда не сможет заговорить об этом.

– Не уходи, – сказала она, глядя на темный квадрат чердачного окна. Свет керосиновой лампы отражался в каплях на стекле и дробился на множество мерцающих огней. Среди них будто нарисованным пятном застыл размытый силуэт. – Спроси меня еще раз.

Отражение вскинуло голову и привычным для Дарта жестом взъерошило волосы.

– Что случилось в Марбре? – глухо повторил он.

– Мой ночной кошмар. – Это было вовсе не то, с чего стоило начать. Честность отвергает намеки, загадки, недомолвки и полуправды. Она попробовала снова: – Тодд. Я снова встретила его.

Колени задрожали, и Флори охватила такая усталость, что ей пришлось опуститься на пыльный матрас, брошенный на полу. Она села, прижав ноги к груди и обхватив их руками. А затем рассказала все от начала до конца. Про недели в приюте и обманку с письмом, позволившую выбраться оттуда; про глупый арест и ту ужасную ночь в камере, когда ей чудом удалось вырваться из лап Тодда. Про ромбовидные пуговицы и следящих, которых она боялась. Она надеялась, что отъезд Тодда все исправит: успокоит ее, сотрет прошлое. А он оставался в мыслях даже сейчас, после своей смерти, и продолжал мучить в кошмарах.

Договорив, Флори выдохнула, испытывая странное ощущение – ее будто вывернули наизнанку, как карман, и вытряхнули весь мусор. Пустота, очищение – она не знала, как это назвать.

Дарт по-прежнему стоял в дверном проеме – напряженный и натянутый как струна. Хотела бы Флори прочитать его мысли в ту секунду. О чем он думал? Что испытывал? Нашлось ли среди их чувств хотя бы одно совпадение?

Вопрос возник в ее голове внезапно, она даже не успела осмыслить его и тут же выпалила:

– Ты был на казни Элберта?

В глазах Дарта мелькнуло что-то тревожное, мрачное.

– Да. Лютены обязаны присутствовать.

– И что ощутил, когда осознал, что он мертв?

– Облегчение. Вместе с ним умерла моя ненависть к нему.

Флори прислушалась к себе и с отчаяньем спросила:

– Почему я не чувствую того же?

Он медленно подошел к ней и сел рядом.

– Потому что раны заживают по-разному.

Дарт коснулся ее плеча, и она невольно склонила голову, прижимаясь щекой к его руке. Непослушные пряди волос упали назад, обнажив шею, но Флори не стала их поправлять. Ей нечего скрывать и стыдиться.

– Что я могу сделать для тебя?

– Побудь со мной. И не пытайся утешить.

– Я рядом, – сказал он, сжимая ее ладонь, словно в доказательство своего присутствия и телесности. Больше не призрак, ускользающий от нее.

Лишь тогда Флори позволила себе заплакать – горько и бесстыдно, как маленький ребенок, захлебываясь от рыданий. Она не знала, как долго это длилось, но постепенно истерика стихла, оставив тупую боль в висках. Усталость от бессонных ночей разлилась по телу расплавленным металлом, а тот медленно стал застывать в мышцах, делая их невероятно тяжелыми.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал Дарт, когда последний всхлип сорвался с ее губ, и Флори послушно плюхнулась на матрас, выбив облако пыли.

По полу тянуло сквозняком – влажный воздух проникал на чердак через трещину в окне. Сразу же пробрал озноб, но шерстяной плед так и остался лежать на досках, похожий на кучу пепла. Кончиками пальцев Флори ухватила Дарта за рукав в немом приглашении составить ей компанию. На его лице мелькнула странная растерянность, будто в момент столкновения с чем-то необъяснимым, неправильным, и все же возразить он не посмел. Флори была благодарна, что ей не пришлось ничего объяснять. Она искала успокоения и обрела его рядом с Дартом, как и в тот вечер в саду, на празднике. Тогда они боялись даже прикоснуться друг к другу, а сейчас она, не задумываясь, нырнула к нему в объятия и закрыла опухшие от слез веки, наслаждаясь мгновением, когда монотонный шум дождя звучит глуше, чем стук Дартова сердца.

Сон опутал сознание, оставив в своем коконе редкие просветы реальности: прикосновения, дробный стук капель над головой и его нежный шепот, складывающийся в странное, отдаленно знакомое слово… Мысль ускользнула прежде, чем Флори разгадала его.

В ту ночь она спала спокойно и без сновидений, а очнулась в тех же объятиях, какими запомнила их. Окольцовывая ее плечи и смыкаясь на спине, руки Дарта обнимали так крепко, что любое неосторожное движение могло потревожить его сон. Она осторожно запрокинула голову, чтобы увидеть его лицо – безмятежное, совсем мальчишеское. Сложно устоять, чтобы не коснуться. Но едва она поднесла палец к губам, они изобличающе дернулись в ухмылке.

– Ты не спишь! – выпалила Флори. – Притворяешься.

– Позволяю тебе созерцать, – самодовольно проговорил Дарт. Ресницы дрогнули, брови причудливо изогнулись, но глаза остались закрыты. Его лицо ожило, и от былой безмятежности не осталось следа.

– Ты не картина в музее, – проворчала Флори, пытаясь скрыть смущение.

– А разве любоваться можно только картинами?

– Кто ты сегодня? – спросила она, почувствовав влияние какой-то личности. Он лениво приоткрыл веки, жмурясь от утреннего света. – Художник?

Дарт улыбнулся краешками губ, и Флори не смогла понять, угадала она или нет.

Он заворочался, устраиваясь поудобнее, невольно поморщился от того, что мышцы за ночь онемели. Она не знала наверняка, а могла лишь предполагать, что его тело чувствует те же тысячи мелких иголок под кожей, что и ее. Внезапно осознав, где она и с кем, Флори испуганно подскочила, хотя волноваться было не о чем: вся одежда осталась на них. Дарт попытался ее успокоить.

– Сейчас раннее утро. Никто не заметит нашего отсутствия. Скажем, что вернулись поздно из-за грозы.

Флори спешно отвернулась, пряча запылавшие щеки.

– Ты можешь чувствовать себя спокойно рядом со мной, – добавил он.

– Я чувствую.

На несколько мгновений они замолчали, заново привыкая друг к другу. Что-то изменилось между ними теперь, когда он знал всю правду о ней. Лишь в одном она так и не решилась признаться: что сегодняшняя ночь была самой откровенной в ее жизни. Это откровеннее, чем остаться без одежды, чем доверить обнаженное тело его рукам.

Безлюдь крепко спал, когда Дарт и Флори вернулись. Они тихонько проскользнули в дом и тут же наткнулись на Бо. Почуяв их раньше, пес уже поджидал у двери, нетерпеливо поскуливая и виляя хвостом с белой кисточкой. Флори присела, чтобы погладить Бо, и тот с радостью подставил голову под ладонь.

– Лучше задобрить его, чтоб никому не проболтался, – усмехнулся Дарт и отправился на кухню, надеясь подкупить свидетеля утренней кормежкой.

Не дожидаясь, пока другие обитатели дома застанут их, Флори подхватила коробку с вещами и прокралась в спальню, которую делила с сестрой. Офелия крепко спала, обняв подушку и закутавшись в одеяло.

Минувшая ночь выдалась холодной – с этого обычно начиналось угасание лета. Вначале вечера становились зябкими, а дожди – суровее и продолжительнее; затем гардероб начинал заботливо подсовывать платья с длинными рукавами. В одном из таких Флори спустилась на кухню, где уже никого не застала. Тогда она проверила внутренний дворик, но увидела там лишь пару плетеных кресел, потемневших и разбухших от влаги. После ночной грозы стеклянная мастерская еще больше напоминала аквариум. Застыв у прозрачной стены, Флори задумчиво созерцала двор, а потому не заметила, как рядом появился Дарт, и вздрогнула, когда он заговорил.