Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 209 (всего у книги 350 страниц)

Глава 16

Я вышел из кабинета Крутова, обдумывая услышанное. Коридор аэроклуба был пуст, только где-то вдалеке слышались шаги и обрывки разговоров. Ботинки глухо стучали по деревянному полу, пока я направлялся в читальный зал, где моя группа должна была готовить материалы к стенгазете «Крылья Родины» – приближалось седьмое ноября.

Но, повернув за угол, я услышал оживлённые голоса ещё до того, как открыл дверь. В читальном зале царила привычная рабочая суета: Володя что-то увлечённо чертил на листе ватмана, Катя аккуратно выводила заголовок каллиграфическим почерком (с помощью пера и баночки красной туши), а остальные рылись в стопках газет, выискивая подходящие материалы.

– А вот и наш староста! – первым заметил меня Володя, отрываясь от эскиза. – Ну рассказывай… Что хотел Крутов? Мы уже полгазеты сделали, смотри! – он гордо указал на лист ватмана, где среди стандартных лозунгов красовался его рисунок. Тут виден был фирменный почерк – самолёт был похож на серебристого упитанного голубя.

Я закрыл за собой дверь и, сделав паузу для драматического эффекта, обвёл взглядом группу.

– Други, – начал я ровным и спокойным голосом, – работу над «Крыльями Родины» придётся временно приостановить.

В комнате воцарилась тишина. Рыков замер с ножницами в руках, дважды моргнув от удивления. Я держал лицо.

– В пятницу к нам приезжает почётный гость – Юрий Алексеевич Гагарин, – продолжил я, и в тот же миг все словно бы ошалели.

– ЧТО⁈ – Володя так резко вскочил с подоконника, что чуть не опрокинул баночку с гуашью. – Ты… ты шутишь⁈ Сам Гагарин?

Катя, необычайно взволнованная, схватила меня за рукав, заглядывая мне в глаза:

– Серёжа, это правда? Ты нас не разыгрываешь? Юрий Алексеевич приедет к нам⁈

– Крутов лично мне сказал, – кивнул я, улыбнувшись, глядя на их реакцию.

Комната мгновенно превратилась в растревоженный улей. Саша Рыков, забыв про ножницы, начал лихорадочно тереть пуговицы на гимнастёрке:

– Мать честная, это мне же форму надо гладить! Пуговицы чистить!

– А я ему что скажу? – завопил Володя, мечась по комнате. – Я же только про «кукурузники» что-то знаю, а он – космонавт! Уф…

– Не прибедняйся, – махнула на него рукой Катя, – знаешь ты поболее некоторых. Третий по результатам экзаменов, а это немало, – она пыталась сохранить подобие спокойствия, но её пальцы сжимали карандаш так, что тот вот-вот мог сломаться.

Миша Зайцев, наш тихий интеллигент, вдруг снял очки и начал нервно протирать их носовым платком:

– Я… я, кажется, забыл, как дышать…

– Так, – я резко хлопнул в ладоши, заставив всех замолчать. – Спокойно.

Я быстро восстановил в голове указания Крутова и продолжил:

– Во-первых, нам нужно сделать новую стенгазету. Тема: «Советский человек – покоритель космоса». Нам нужны официальные фото и цитаты.

– Я займусь оформлением! – тут же вызвалась Катя, хватая чистый лист ватмана. – В «Огоньке» были отличные снимки…

– Во-вторых, – продолжал я, – всем быть в идеальной форме. Ты, Саша, прав. Пуговицы, ремни, сапоги – всё натереть до блеска.

– Ой, мамочки… – простонал Фёдоров, осматривая свои поношенные сапоги. – Мне бы их хоть неделю назад начать чистить…

Володя, уже оправившись от первого шока, вдруг оживился:

– А вопросы! Мы же должны что-то спросить! Я… я даже не знаю, о чём такого человека спрашивать! Точнее, не знаю, с чего начать – вопросов важных очень много!

– Спокойно, – повторил я и достал листок с пометками Крутова. – Вот рекомендованные темы. Никаких технических деталей и никаких американцев. Сами понимаете, всё это не для публичных обсуждений.

– А фотографироваться будем? Разрешат? – с надеждой спросил Саша.

– Будем, – кивнул я. – Построение по росту. Общее фото обещали.

Володя вдруг схватился за голову:

– Так я же самый высокий! Это что! Это я буду рядом с ним стоять! Ой! Мама дорогая…

Комната снова наполнилась возбуждёнными возгласами. Я дал им пару минут, чтобы выплеснуть эмоции, а затем снова громко хлопнул в ладоши, привлекая их внимание:

– Миша, иди в библиотеку и возьми последние номера «Техники – молодёжи», – начал я раздавать указания. – Саша, бери давай гуталин и чисти сапоги – не только свои, всем, у кого не блестят. Как раз впитается. Володя… Володя, перестань гипервентилировать и помоги Кате с макетом.

Ребята тут же принялись исполнять поручения, ну а я наблюдал за этой суетой, сам прекрасно чувствуя торжественность момента. Ведь даже Фёдоров, наш убеждённый скептик, теперь сиял как мальчишка в ожидании деда Мороза.

– Представляешь, – прошептал он, – Гагарин… Вот бы у него спросить, каково это – видеть Землю со стороны…

Володя, уже пришедший в себя, вдруг выпрямился и торжественно заявил:

– Товарищи! Это исторический момент! Мы должны быть достойны!

– Да-да, – подхватил Саша, – особенно ты, Авдеев. Смотри, не ляпни чего лишнего. Шутник.

– Я⁈ – возмутился Володя. – Да я…

– В общем, – я перебил зарождающийся спор, – работаем. Сегодня среда, а визит уже в пятницу. У нас не так много времени на подготовку. Всё должно пройти идеально.

Комната снова наполнилась деловой суетой, но теперь в ней чувствовалось особое, праздничное настроение. Катя аккуратно размечала ватман, Миша склонился над стопкой журналов, Володя сосредоточенно выводил буквы, высунув от усердия кончик языка.

Я прислонился к стене и смотрел на них, на этих простых советских парней и девчонку, которые ещё вчера спорили о том, кто лучше рисует профиль крыла, а сегодня готовились встретить человека, ставшего легендой ещё при жизни.

… Зевать хотелось страшно, даже челюсть ломило. Я сидел на лекции по аэродинамике, механически записывая за преподавателем формулы, но мысли мои были далеко. Вчера мы с ребятами засиделись допоздна в читальном зале, а сегодня снова встали затемно, чтобы успеть доделать все приготовления.

Глаза слипались от недосыпа, но внутри бушевала странная смесь волнения и гордости. Стенгазета «Советский человек – покоритель космоса» получилась на славу. Катя с Володей сделали аккуратные колонки текста, Миша подобрал лучшие фотографии из «Огонька», а я лично трижды перепроверил все даты и цитаты. Вопросы тоже заготовили. Написали их на карточках и отрепетировали с группой, чтобы никто не растерялся в ответственный момент.

Лектор что-то говорил о пограничном слое, но я ловил себя на том, что мысленно уже составляю список того, что ещё предстоит сделать для украшения зала. После звонка нужно будет забрать красное знамя ДОСААФ с золотой бахромой и повесить его на центральную стену в зале, где будет проходить встреча. Так, что ещё…

Ещё нужно повесить портреты Гагарина, Терешковой и Циолковского в одинаковых деревянных рамках и расположить их по правую сторону от знамени. Я подумал и мысленно добавил к этому списку портрет Жуковского – основоположника советской авиации.

Также необходимо проверить готовность тематических плакатов – за это у нас отвечали парни из группы мажорчика. Удивительно, но с ним на этот раз получилось обговорить всё без споров и конфликтов. Он даже отца ни разу не упомянул. Видимо, Виктора тоже впечатлила предстоящая встреча.

«Значит, – я мысленно вызвал схему зала в голове, – плакат: „Космос – мирному труду!“, написанный крупными буквами, повесим над сценой. „Слава советской науке!“ с изображением спутника и ракеты повесим на стену справа, а „Покорители космоса – гордость Родины!“ – с фотографиями Гагарина и Терешковой – слева,» – подумал я и продолжил вспоминать, что ещё осталось сделать.

Кафедру для выступлений нужно будет накрыть красной тканью. Поставить графин с водой и стакан. Проверить, чтобы не дребезжали, когда колонки вещать будут. Нужно микрофон установить и проверить заранее. Как говорил Крутов, «чтобы не гудел, как старая радиола».

Ну и финальный штрих – нужно притащить макет «Востока-1», у нас такой валяется в методическом кабинете, и поставить на отдельный столик у сцены. Будет неплохо смотреться… Но хотелось чего-то ещё. Ну ладно – живые цветы в горшках расставим по краям сцены – ведь, наверное, можно найти герань или декабрист. Или выпросить монстеру из кабинета Крутова. Пожалуй, схожу и договорюсь с дежурным по клубу.

Преподаватель закрыл журнал, и только так я и понял, что кончилась лекция. Вынырнув из своих мыслей, посмотрел на доску и переписал оставшиеся формулы. Впереди была перемена и ещё одно занятие – последний рывок перед завтрашним знаменательным днём.

Главное, чтобы всё выглядело торжественно, но без излишеств. Не так, что притащили всё лучшее сразу – за этим надо будет проследить. Гагарин не любил… не любит помпезности. Должно быть сдержанно и достойно.

Я поймал взгляд Володи, который сидел через ряд. Он подмигнул мне и показал на часы – время пошло.

Выйдя из аудитории в шумный коридор аэроклуба, я снова удивился. Весь аэроклуб действительно гудел как растревоженный улей. Группы курсантов сновали по коридорам, неся плакаты, вёдра с краской и прочий инвентарь. Даже обычно невозмутимые преподаватели куда-то спешили с озабоченными лицами.

– Громов! – Володя догнал меня, запыхавшись. – Пошли за знаменем, пока его кто-нибудь не перехватил.

Мы направились в кабинет начальника аэроклуба – именно там, в специальном шкафу со стеклянными дверцами, хранилось парадное знамя ДОСААФ. По пути Володя нервно теребил край своей гимнастёрки:

– Представляешь, Гагарин… Вот бы у него спросить, как он себя чувствовал, когда…

Его слова прервал громкий крик, донёсшийся из актового зала. Мы с Володей переглянулись и ускорили шаг.

– … И КТО ЭТО СДЕЛАЛ⁈ – раздавался знакомый визгливый голос мажорчика Семёнова. – Я ЖЕ ЧЁТКО СКАЗАЛ: БУКВЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ КРАСНЫЕ, А НЕ ЭТОТ ГРЯЗНО-РОЗОВЫЙ ОТТЕНОК!

Я даже поморщился. Вот шумит! Когда мы вошли в зал, картина предстала удручающая. Семёнов, красный от ярости, тыкал пальцем в слегка кривоватый плакат «Слава советской науке!», где буквы действительно приобрели странный розоватый оттенок. Двое его подручных стояли по стойке «смирно», опустив головы.

– Да мы просто… – попытался оправдаться один из них, тощий паренёк с перепачканными в краске руками.

– МОЛЧАТЬ! – взвизгнул Семёнов. – Из-за вас теперь весь аэроклуб будет смеяться надо мной! Это же Гагарин приедет, а не какой-то там… там… – он запнулся, подбирая сравнение, – там пионерский слёт!

Я тихо фыркнул. Семёнов резко обернулся и, увидев нас, скривил губы в презрительной усмешке:

– А, Громов. Пришёл посмотреть, как настоящие патриоты готовятся к встрече героя? – он театрально взмахнул рукой в сторону испорченного плаката. – Хотя что с тебя взять…

Володя резко шагнул вперёд, но я удержал его за рукав.

– Семёнов, – сказал я спокойно, – если не заткнёшься, то завтра на встрече будешь не с Гагариным фотографироваться, а в медпункте гипс снимать, – я специально сделал паузу, давая ему представить эту картину. – А теперь давай без истерик. Плакат можно спасти.

Семёнов надул щёки, но промолчал. Его подчинённые с надеждой посмотрели на меня.

– Во-первых, – продолжил я, подойдя к плакату, – розовый оттенок дала слишком жидкая краска. Вот если б наоборот, было бы сложнее. А тут нужно нанести ещё один слой – погуще, – я повернулся к Володе: – Сбегай в художественную, возьми ещё красной гуаши.

– А во-вторых, – я обернулся к Семёнову, – если хочешь, чтобы всё было идеально, лучше не орать как потерпевший, а помогать исправлять ошибки. Или ты думаешь, товарищ Гагарин оценит твой командный голос?

Семёнов скрипнул зубами, но спорить не стал. Вместо этого он выхватил у одного из своих подручных кисть:

– Ладно, давай исправлять. Но если не получится… – он не договорил, но взгляд его говорил сам за себя.

Но краски ещё не было, и Семёнов теперь так и стоял с кистью наперевес, что твой Том Сойер. К счастью для его вечно раненого тщеславия, пауза не затянулась. Вскоре Володя вернулся с краской, и мы оставили парней Семёнова с ним самим во главе возиться с плакатом. По пути к знамённому шкафу Володя покачал головой:

– И как только он умудрился испортить простой плакат? Там же всего три слова!

Мы подошли к кабинету начальника, где за стеклянной дверцей шкафа алело шёлковое знамя ДОСААФ с вышитой золотом аббревиатурой. Завтра оно будет гордо реять на самом видном месте, встречая первого космонавта Земли.

– Да ему просто нравится командовать, – пожал я плечами. – Ну, пусть поорёт, если они сами не против. Главное, чтобы к завтрашнему дню всё было готово.

Володя хмыкнул – сам он так смело про Витю не высказывался, но в душе явно был согласен. Но Семёнова мы быстро забыли. Кому он сейчас вообще интересен?

Тем более, что перемена заканчивалась, а мы всё ещё не закончили со знаменем.

Глава 17

Мы выстроились в актовом зале, который теперь сиял чистотой и праздничным убранством. Красное знамя ДОСААФ было прикреплено над сценой и словно бы приветствовало всех входящих, портреты Гагарина, Терешковой, Циолковского и Жуковского в лаконичных деревянных рамках смотрели на нас со стены. Впереди стоял майор Крутов, рядом двое штатских: мужчина лет пятидесяти, которого я уже видел в кабинете Павла Алексеевича, и молодая женщина с блокнотом – вероятно, корреспондент местной газеты.

Я стоял в первом ряду курсантов, сохраняя выправку. Слева от меня ёрзал Семёнов, то и дело поправляя и без того безупречно начищенные пуговицы.

– Ты только посмотри, как он нарядился, – шепнул мне Володя, стоящий справа.

И действительно, мажорчик выделялся даже среди преподавателей – новенькая форма, сапоги с зеркальным блеском, даже волосы, кажется, были намазаны чем-то блестящим.

Вдруг у входа послышались оживлённые голоса, и зал замер. Дверь распахнулась, и первым вошёл… нет, это был не Гагарин, а высокий полковник с «Золотой Звездой» Героя на груди. За ним следовали ещё двое военных, и только потом – он.

Юрий Алексеевич Гагарин.

Не фотография, не кинохроника, а живой человек, в кителе, с той самой знаменитой улыбкой. Он вошёл легко, почти по-лётному, и сразу оглядел зал, словно не мы так ждали встречи с ним, а он хотел запомнить каждого.

Внешне он выглядел именно так, как я его и представлял себе ещё в далёком детстве в прошлой жизни: невысокого роста, в военной форме, которая на нем сидела идеально, с открытой, располагающей к себе улыбкой. Но в этот самый момент для присутствующих он казался самым большим человеком на свете.

Зал аэроклуба замер. Мы стояли в парадном строю, вытянувшись по струнке, и даже дышали как-то особенно тихо, будто боялись нарушить торжественность момента.

– Товарищи! – голос Юрия Алексеевича прозвучал тёпло и одновременно мощно.

Зал мигом взорвался аплодисментами. Кто-то не выдержал и крикнул: «Ура!» – и тут же смутился, но Гагарин только рассмеялся.

– Спасибо за такую встречу! – он поднял руку, и овации постепенно стихли. – Очень приятно видеть столько молодых, увлечённых лиц. Значит, авиация в надёжных руках!

Крутов сделал три чётких шага вперёд и отрапортовал:

– Товарищ полковник! Личный состав аэроклуба ДОСААФ построен для встречи с вами!

Гагарин пожал руку Крутову:

– Спасибо, товарищ майор. Очень рад быть среди будущих покорителей неба.

После начались обычные в таких случаях церемонии – представление руководства, краткий доклад о работе аэроклуба. Я стоял, стараясь не пропустить ни слова, когда вдруг заметил, как Крутов что-то тихо сказал Гагарину, и тот с интересом посмотрел в нашу сторону.

– Давайте без формальностей, – он улыбнулся, – давайте без церемоний. Я ведь не с проверкой пришёл, а к товарищам.

И тут же шагнул к нам. Не к трибуне, не к подготовленной кафедре, а прямо в первую шеренгу.

Володя аж подпрыгнул, когда Гагарин остановился рядом с ним.

– Как фамилия? – спросил он по-дружески.

– Ав-Авдеев, товарищ Гагарин! – Володя выпалил это так громко, что даже сам испугался.

– Ну вот, уже знакомы, – рассмеялся Гагарин и пожал ему руку.

Потом он повернулся ко мне. Я почувствовал, как у меня участился пульс, ведь передо мной стояла легенда во плоти. Его глаза были невероятно живыми – чуть озорными, без намёка на звёздность.

– А вы кто у нас? – спросил он.

– Сергей Громов, товарищ Гагарин, – ответил я чётко.

– Староста группы, – добавил Крутов.

– А, значит, на вас лежала вся ответственность! – Гагарин шутливо подмигнул и одобрительно кивнул в сторону стенда с цитатами Циолковского: – Хорошая газета. Особенно про Циолковского. Я сам им в юности зачитывался.

– Так точно, товарищ полковник! – ответил я, глядя перед собой. – Спасибо, товарищ Гагарин. Вся группа трудилась над ней.

– Юрий Алексеевич, – поправил он. – Мы же не на партсобрании. Ну, раз вы главный в группе, тогда с вас и первый вопрос. О чём хотите поговорить?

В голове моментально пронеслось всё, что мы готовили: про «Восток-1», про тренировки, про звёзды… Но вдруг я понял, что больше всего мне хочется спросить не о космосе, а о нём самом.

– Товарищ Гагарин… – я сделал небольшой вдох. – А вам до сих пор снятся полёты?

Он на секунду задумался, потом улыбнулся – уже не официально, а как-то по-домашнему.

– Каждую ночь, – ответил он просто. – И не только снятся, – добавил он многозначительно.

Я понял, о чём он сказал. Это перекликалось и с моими собственными воспоминаниями о выходах в открытый космос, которые всплывали в самые неожиданные моменты. Например, когда мочишь лицо холодной водой или вдруг замечаешь особенно синее небо… Полёты становятся не просто работой, а состоянием души, неотъемлемой частью личности. Ну и не стоит забывать о «фантомных ощущениях» невесомости после возвращения на Землю, когда мысленно ты всё ещё продолжаешь летать.

Гагарин пожал мне руку. Ладонь его оказалась твёрдой, с характерными шершавыми участками у основания пальцев, и у меня сразу мелькнула мысль о парашютных стропах.

Ну а потом Гагарин окинул взглядом нашу группу и прищурился.

– Ну что, товарищи, – он повернулся ко всем, – давайте по-простому. Встаньте в круг, не стесняйтесь.

Крутов кивнул, и строй тут же рассыпался в свободное полукольцо. Даже Семёнов, обычно такой заносчивый и гордый, расслабился и придвинулся поближе.

– Вот так лучше, – улыбнулся Гагарин. – Вижу, подготовились серьёзно. И стенгазета хорошая, и форма – хоть сейчас на парад. – Он одобрительно потрогал пуговицу на гимнастёрке ближайшего курсанта. – Но главное – глаза горят. Это в авиации самое важное.

Юрий Алексеевич сделал паузу, огляделся, затем неожиданно спросил:

– Кто из вас уже летал самостоятельно?

Несколько рук тут же взметнулись вверх. Гагарин кивнул:

– Отлично. А теперь скажите честно – страшно было в первый раз?

В зале засмеялись. Один из старшекурсников, широкоплечий парень с орлиным носом, нерешительно поднял руку:

– Товарищ Гагарин, если честно… да. Особенно когда мотор чихнул на развороте.

Гагарин рассмеялся – звонко, по-мальчишески:

– Вот видите! А мне потом говорят: «Гагарин, ты же в космос летал, тебе не страшно!» Да я на «Яке» в первый раз трясся так, что штурвал потом отжимать пришлось!

Зал взорвался смехом. Даже полковник из свиты улыбнулся.

– Серьёзно? – не удержался Володя.

– Абсолютно! – Гагарин сделал выразительную паузу. – Но вот что интересно – этот страх, он… особенный. Не парализует, а наоборот – заставляет собраться. Как перед экзаменом. Вы же понимаете, о чём я хочу сказать?

Мы закивали. Он говорил удивительно просто, без намёка на менторство, просто делился опытом с младшими товарищами.

– Юрий Алексеевич, – вдруг робко спросила Катя, – а правда, что вас чуть не отчислили из училища из-за… посадки?

Конец фразы она произнесла уже чуть ли не шёпотом, так стеснялась.

Гагарин прищурился:

– О, легенды уже пошли! – Он повернулся к полковнику: – Видишь, Михаил, какую славу мне создали?

Полковник хмыкнул, а Гагарин, обернувшись к Кате, объяснил:

– Было дело. На «МиГе» приземлился с перелётом – знаете, когда так торопишься коснуться полосы, что забываешь про скорость и вытяжку, и вместо плавного касания получается «козёл» через всю посадочную зону. – Гагарин показал рукой резкий скачок в воздухе. – Не долетел метров двести до положенного места, плюхнулся как курносый первокурсник. Ну, начальство, конечно… – он сделал выразительный жест рукой, будто выкручивал мокрую тряпку, и мы снова засмеялись.

Володя не удержался от вопроса:

– Так за что же вас – за раннее касание или за перелёт?

– За оба греха разом! – рассмеялся Гагарин. – В авиации, друзья, как в хорошем рецепте: чуть пересолил – уже испортил блюдо. Но это был ценный урок. Помню, командир эскадрильи тогда сказал мне: «Гагарин, ты либо станешь лучшим пилотом, либо сломаешь себе шею». Пришлось выбирать первое.

Он вдруг замолчал, взгляд его стал чуть отстранённым, будто он снова видел ту самую полосу под колесами.

– Знаете, – продолжил он уже серьёзнее, – в космосе то же самое. Все системы дублированы, но расслабляться нельзя ни на секунду. Как в полётах – один неправильный расчёт, и…

Он не договорил, но мы поняли.

– Товарищ Гагарин, – не выдержал Семёнов, – а как вы… то есть, каково это – видеть Землю из космоса?

Гагарин задумался. В зале повисла тишина.

– Представьте, – он медленно поднял руку, будто рисуя в воздухе, – вы летите на высоте трёхсот километров. В иллюминаторе – вот такая полоска, – он сложил пальцы кольцом. – И в ней… В ней вся наша планета. Голубая. Хрупкая. Без границ.

Он замолчал, словно подбирая слова.

– Вы знаете, я тогда подумал: как же мы, люди, мелочно делим её на кусочки. А из космоса – она одна. Общий дом.

В зале стало тихо-тихо. Когда Гагарин заговорил о виде Земли из космоса, у меня перед глазами промелькнули другие картинки. Его слова: «голубая, хрупкая, без границ» – отозвались во мне эхом. Ведь я-то знал этот вид не по рассказам. В моей прошлой жизни, в том далёком будущем, которое теперь казалось сном, я видел это своими глазами.

Вспомнилось, как во время выхода в открытый космос я на несколько секунд отпустил поручень и просто повис в невесомости. Подо мной проплывал Тихий океан – бескрайняя синева, подёрнутая кружевами облаков. Никаких стран, никаких границ. Только тончайшая голубая плёнка атмосферы на горизонте, такая хрупкая, что, кажется, её можно порвать одним касанием.

«Он прав», – подумал я, глядя на Гагарина. Этот человек, стоявший сейчас передо мной, первым увидел то, что мне довелось наблюдать лишь спустя десятилетия. И описал это теми же словами, что крутились у меня в голове тогда, на орбите.

Семёнов кашлянул, выдернув меня из воспоминаний. Его бледное лицо с непонятной ухмылкой напоминало маску. «Тебе никогда не понять этого, дружок», – мелькнуло у меня в голове. Ему бы только знак отличия заполучить или мнимый авторитет среди пацанов, а Гагарин – он говорил о вещах, которые важнее любых регалий.

– Но хватит о серьёзном! – Гагарин вдруг встряхнулся, словно сбрасывая груз воспоминаний. – Давайте лучше о ваших планах. Кто куда после аэроклуба?

Поднялся лес рук. Кто-то крикнул: «В Черниговское училище!», кто-то – «В гражданскую авиацию!». Гагарин кивал, шутил, давал советы.

– Главное – не бойтесь мечтать, – сказал он напоследок. – Я вот в ваши годы о космосе и не думал. А жизнь… – он хитро подмигнул, – жизнь иногда преподносит сюрпризы.

Потом последовали общие фотографии. Юрий Алексеевич встал в центр, обнял за плечи Володю и Катю, а мне сказал:

– Староста, становись рядом!

Когда фотограф щёлкнул затвором, я поймал себя на мысли, что этот кадр станет для нас всех не только самым дорогим воспоминанием, но и частью новой истории.

После группового фото Гагарин вдруг хлопнул себя по карману и обернулся к сопровождавшему его полковнику:

– Михаил, а где же наши «крылатые сокровища»? Не забыл?

Тот улыбнулся и достал из портфеля небольшую коробку, обтянутую бархатом. Гагарин открыл её, и я увидел внутри десятки значков с изображением взлетающего самолёта и надписью «ДОСААФ».

– Это вам на память от нашего отряда космонавтов, – сказал Юрий Алексеевич, беря первый значок. – Каждый, кто носит такой – наш боевой товарищ.

Он начал вручать значки, называя курсантов по фамилиям. Удивительно, но он ни разу не ошибся, хотя видел нас впервые.

– Авдеев! – Володя вытянулся в струнку, когда Гагарин прикрепил значок к его гимнастёрке. – Лети так, чтобы звёзды завидовали!

Когда очередь дошла до меня, Гагарин задержал значок в руке:

– А старосте – особый экземпляр. – Он повернул значок – с обратной стороны была выгравирована дата: «12 апреля 1961».

Я осторожно взял его и поблагодарил:

– Спасибо, товарищ… Юрий Алексеевич.

– Носи с гордостью. Теоретик пока ещё, верно?

– Так точно, теорию ещё сдаю.

– И правильно! – Гагарин оживился. – Я сам в аэроклубе полгода учебники грыз, прежде чем в кабину сел.

В этот момент сзади раздался сдавленный кашель. Я обернулся и увидел Семёнова, стоявшего неестественно выпрямившись. Его начищенные сапоги нервно постукивали по полу, а пальцы судорожно теребили идеально отглаженные стрелки на галифе. Лицо мажорчика, обычно надменное, сейчас было перекошено: губы плотно сжаты, брови сведены в одну линию. Он даже не пытался скрыть, как злобно смотрит на значок в моих руках.

– Семёнов, – кивнул ему Гагарин, – тоже староста, верно?

– Так точно, товарищ Гагарин! – он вытянулся, но в голосе прозвучала фальшивая нота. Его глаза бегали от моего значка к лицу космонавта и обратно.

Гагарин протянул ему обычный значок. Семёнов взял его так, будто это была подачка – пальцы сжались слишком резко. Он быстро приколол значок к груди, но его взгляд снова упал на мой – с той же немой яростью.

– Ну вот, теперь у вас у всех есть частичка нашей космической семьи, – улыбнулся Гагарин, не заметив этого молчаливого противостояния.

Семёнов фальшиво улыбнулся в ответ, но когда Гагарин отвернулся, его лицо мгновенно стало каменным. Он демонстративно поправил свой значок, будто пытаясь придать ему больше значимости.

Тем временем Юрий Алексеевич отошёл к центру зала и продолжил:

– Вот вам мой главный секрет подготовки, – он достал потрёпанную записную книжку. – Всё, что изучал – я конспектировал. А потом, – хитро подмигнул, – перед сном представлял, будто уже лечу.

Зал затих.

– У нас был один тренажёр – «Люлька» звали. Садишься в кресло, а тебя крутит во всех плоскостях. Первый раз меня так вжарило, что три дня по стеночке ходил! – Гагарин рассмеялся, видя наши лица. – Инструкторы потом сказали: «Если в небе так закрутит – вспоминай земные тренировки».

Когда Юрий Алексеевич заговорил про «Люльку», я невольно улыбнулся. Наши современные тренажёры в ЦПК, конечно, куда совершеннее, но принцип тот же – тело запоминает, даже когда голова отказывается работать. Я вспомнил свои первые тренировки на центрифуге, когда после восьми g казалось, что лицо сейчас оторвётся от черепа. А потом – тот же восторг открытия: оказывается, человеческий организм может адаптироваться к чему угодно.

– И вспомнили? – вырвалось у кого-то, возвращая меня в реальность.

– Ещё как! – Гагарин серьёзно поднял палец. – На орбите меня развернуло. Я сразу схватился за ручку и мысленно увидел все схемы. Вот почему, – обвёл взглядом зал, – ваши конспекты важнее всех значков и регалий. Без теории нет практики.

– Ну а теперь, – он посмотрел на часы, – кто покажет ваш учебный класс? Особенно интересно, как сейчас аэродинамику преподают.

* * *

Вечер пятницы.

Квартира на окраине города.

В полумраке горела только одна лампа под абажуром, отбрасывая на стены причудливые тени. На стареньком патефоне скрипела пластинка с «Rock Around the Clock» – кто-то из гостей притащил её «из-за бугра», и теперь музыка гремела, нарушая тишину советского вечера.

В углу, на потертом диване, сидел Витя Семёнов. В руке он сжимал стакан с дешёвым портвейном, который уже успел пролиться на его новенькие брюки, оставив тёмные пятна. Вокруг шумели, смеялись, парочки прижимались друг к другу в такт музыке, но Виктор словно не замечал этого.

– Ты представляешь? – он хрипло бросил своему другу, Кольке, который сидел рядом, развалившись. – Этот Громов… Громов!..

Он ударил кулаком по подлокотнику, и вино в стакане качнулось, капли выплеснулись через край.

– Весь день только и слышу: «Громов молодец», «Громов организовал», «Громову Гагарин руку пожал»! – он передразнил чей-то голос, скривив губы. – А теперь ещё и отец!..

Виктор резко допил остатки портвейна и швырнул стакан на пол. Тот не разбился, покатился по ковру, лишь коротко звякнув о ножку дивана, но никто не обратил внимания – здесь и не такое видели.

– Приходит вечером, понимаешь? Смотрит на меня и говорит: «Вот Громов – без помощи отца пробился, а ты…» – Виктор замолчал.

Колька, уже изрядно захмелевший, кивнул.

– Да уж… – он неуверенно почесал затылок. – А меня из-за него в аэроклуб не взяли. Говорят, мест нет. Хотя я… я же лучше многих!

Виктор медленно повернул голову и уставился на друга. Его глаза, обычно холодные и надменные, сейчас горели мутным, пьяным огнём.

– Так разберись с ним, – прошипел он.

Колька замер, затем неуверенно фыркнул:

– Ты о чём?

– О том, что хватит терпеть! – Виктор вскочил, шатаясь. – Нужно, чтобы этот выскочка… чтобы он… – он запнулся, подбирая слова. – Чтобы он исчез. Понимаешь? Чтобы никто больше не ставил его в пример!

В комнате стало тише. Даже музыка будто притихла. Колька смотрел на Виктора, и постепенно его лицо растянулось в ухмылке.

– А… а если что? – он кивнул в сторону окна, за которым угадывался силуэт милицейской будки.

Виктор презрительно скривился.

– Ты же знаешь, кто мой отец. Разберёмся.

Колька задумался на секунду, затем резко кивнул.

– Ладно. Договорились.

Виктор налил себе ещё вина, но пить уже не стал – просто сидел, сжимая стакан, и смотрел в одну точку. Где-то там, в этой темноте, ему мерещилось лицо Громова – спокойное, уверенное. То самое лицо, которое сегодня улыбалось Гагарину.

«Погоди, – думал Виктор. – Всё ещё впереди.»