Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 279 (всего у книги 350 страниц)

– Да уж, – проговорил я, поправляя положение инструментов. – И правда путь не близкий предстоит.

– Ничего, дойдём, – отозвался Гагарин, и я кивнул.

И мы пошли.

Сказать, что ходить по Луне было легко, я не могу. Интересно – да. Необычно – ещё как. Но легко – нет. Понадобилось время, чтобы приспособиться.

Человек на Земле слишком привыкает к своему весу, к тому, как тело слушается, как нога ставится, как переносится центр тяжести.

Здесь всё было иначе. Стоило сделать слишком маленький шаг – и начинало казаться, что ты топчешься на месте. Сделаешь слишком широкий – и тебя уже уносит вперёд дальше, чем рассчитывал.

Так что довольно быстро мы с Юрием Алексеевичем пришли к одному и тому же выводу. Идти нам предстояло по-особенному, длинными осторожными прыжками, но и изображать из себя балерину или, наоборот, трактор нам не пришлось.

Пыль под ногами была мелкая, сыпучая. Верхний слой послушно проминался, но не настолько, чтобы мы проваливались. Просто нога входила глубже, чем ожидаешь, а потом при каждом толчке за ботинком поднималось серое облачко, медленно расходившееся в стороны. Вверх не взлетало, как в кино, а именно расползалось в стороны, оседая нехотя и долго. Вообще всё здесь происходило медленнее, по моим личным ощущениям.

– Главное, не спешить, – сказал Гагарин, когда мы обошли первый невысокий бугор и вышли на более открытое место.

– Угу. А то до дому доберёмся вприпрыжку впереди модуля, но не целиком, – ответил я, помогая ему удержать равновесие, когда он споткнулся, не заметив выступающий бугор под ногами.

Он коротко хмыкнул.

На связь время от времени выходила Земля. Из-за задержки нормального разговора у нас не получалось. Например, ты сказал фразу, пошёл дальше, за это время успел пару раз шагнуть, посмотреть под ноги, свериться с картой, а потом только услышал ответ.

Мы шли не быстро, но и не ползли, как улитки. Сначала двигались по жёсткому участку, где грунт оказался чуть плотнее, потом начали обходить цепочку мелких кратеров. На Земле я, наверное, пересёк бы это всё минут за пять и даже не заметил бы. Здесь же каждое такое препятствие заставляло менять шаг, направление, скорость, смотреть, куда ставишь ногу, и несколько раз подумать, прежде чем переносить вес.

– Как самочувствие? – спустя полпути спросил Гагарин.

– Пока терпимо, – ответил я. – Но я начинаю понимать, почему нам так вбивали в головы экономию движений.

– На Земле это всё выглядело проще.

– На Земле много что выглядит проще, – буркнул я.

Потом мы вышли к тому самому участку, который сверху из модуля казался вполне приличным. Вблизи же он оказался несколько гаже. Неровный, весь в мелкой ряби, будто кто-то по нему прошёлся гигантскими граблями. Широких ям не было, но и ровной дороги тоже не наблюдалось. Пришлось сместиться ещё левее.

– «Заря», я «Рубин», – передал Гагарин. – Корректируем маршрут. Идём левее расчётного на сто – сто пятьдесят метров. Основной участок неудобен для прохода.

Пауза.

– Поняли вас, – пришёл ответ с Земли. – Коррекция допустима. Держите курс на второй ориентир. До аппарата осталось около километра.

Через некоторое время впереди показалось что-то странное. Сначала мы приняли это за обычный выступ или камень, который слишком уж хорошо отражает свет. Потом, когда подошли ближе, контуры стали более узнаваемыми.

– Вижу, – проговорил я, ощущая резкий подъём сил.

– И я, – с облегчением отозвался Гагарин.

Перед нами была «Луна-15».

Она лежала чуть на боку, но в целом выглядела без повреждений. Корпус припорошило пылью, опоры частично ушли в грунт, на обшивке кое-где налип серый налёт.

Подойдя ближе, я словил удивительное ощущение. Мы с Юрой сейчас стояли рядом с машиной, которая прилетела сюда без человека. И теперь эта же машина должна была помочь человеку вернуться домой. Будто эстафету передавала.

– Ну здравствуй, труженица, – сказал я тихо и похлопал её по металлической обшивке.

– Не отвлекайся, – погрозил пальцем Гагарин. – Ищем узел.

На связь вышла Земля.

– «Рубин», я «Заря». Подтвердите визуальный контакт.

– Подтверждаем, – ответил Гагарин. – Аппарат найден. Состояние внешне удовлетворительное.

Пауза.

– Вас понял. Переходите к осмотру левого приборного отсека. Нужный узел должен стоять там. Сначала снимите кожух.

Мы обошли аппарат. Работать было неудобно. Всё мешало всему. То свет бил прямо в глаза, то тень съедала форму крепления, то грунт под ногой съезжал чуть глубже, чем ожидаешь. Приходилось всё время напоминать себе, где инструмент, где страховка, как повернуть корпус, чтобы не цепляться плечом и не тратить зря силы.

Я первым добрался до нужного места и провёл перчаткой по корпусу.

– Вроде здесь.

– Вижу, – проговорил Гагарин. – Ключ давай.

Инструмент в скафандровых перчатках ощущался как отдельное удовольствие. В кавычках.

Пальцы толстые, чувствительность около нулевая, усилие приходилось прикладывать больше, чем на Земле. Хорошо ещё, что сам узел был не где-то в глубине, а под сравнительно простым съёмным кожухом. Будь всё иначе, мы бы здесь застряли надолго.

Крепёж сначала шёл туго. Первый винт поддался не сразу. Я упёрся, довернул, почувствовал, как он наконец сдвинулся.

– Пошёл, – сказал я.

– Давай аккуратно, – отозвался Юрий Алексеевич. – Не сорви.

– Стараюсь.

Сняли один крепёж, второй, третий. Кожух поддался и ушёл в сторону. Я передал его Гагарину, он закрепил его рядом, чтобы не улетел при неосторожном движении.

Под ним наконец открылся узел, за которым мы и пришли.

Я даже выдохнул.

– Похож, – сказал я.

– Не спеши, – тут же осадил меня Гагарин.

Ну да, рано радоваться. Внешнее сходство ещё не значит, что он сядет как надо.

С Земли шли короткие команды. Очень сухие и короткие:

– «Рубин», проверьте маркировку.

Я склонился ниже, протёр перчаткой налёт.

– Есть маркировка.

Назвал её.

Пауза.

Потом с Земли послышался уже заметно оживлённый голос:

– Подтверждаем. Узел того же семейства. Повторяю: того же семейства. Снимать осторожно, вместе с посадочным кольцом и крепёжной рамкой. Штуцеры не повредить.

Я позволил себе короткую, очень скупую улыбку.

Не зря пришли.

Снимать узел пришлось сравнительно долго. Приходилось действовать очень аккуратно, постоянно перестраховываясь. Не хотелось налажать и сломать единственный шанс на возвращение. Это было бы очень дурацкое завершение нашего пути.

В какой-то момент Юрий Алексеевич сместился чуть в сторону, поставил ногу на кромку мелкого осыпавшегося участка, и грунт под ним поехал. Ничего страшного для Земли, но для Луны и этого хватило. Его сильно качнуло вбок.

Я успел схватить его за рукав.

– Осторожнее!

Он тут же восстановил равновесие и коротко выдохнул.

– Спасибо.

– Да не за что. Давай без акробатики обойдёмся. И так хлопот полон рот.

– Было бы неплохо, – ответил он на мою реплику с лёгкой усмешкой. Значит, всё в порядке. Я выдохнул с облегчением.

Наконец узел поддался. Сначала неохотно, потом пошёл ловчее.

– Есть! – сказал я.

Гагарин подхватил снизу.

Мы сняли сборку целиком. С размером нам тоже повезло. Крошечной эту деталь не назвать, но и обратный путь она не сильно осложнит нам. В руках она выглядела непрезентабельно. А на деле сейчас была бесценна и стоила нам жизни.

– «Заря», я «Рубин». Узел снят, – доложил Гагарин.

Пауза.

– Вас понял, – пришёл ответ с Земли. – Упаковывайте максимально плотно. Напоминаю: не повредите штуцеры. Возвращайтесь.

Я быстро закрепил узел в контейнере, насколько это вообще можно было сделать в наших условиях. Гагарин ещё раз проверил фиксацию.

– Ну что, домой? – спросил он и коротко хохотнул.

– Очень хотелось бы, – ответил я.

Обратный путь оказался немного тяжелее, как мы и думали. Мы уже потратили силы на дорогу до аппарата, на работу, на возню с инструментом. Теперь надо было тащить нашу добычу назад и не свернуть себе шею по дороге.

Шли мы медленнее, без шуток и коротких бесед. Дыхание стало тяжелее, а движения требовали двойных усилий.

– Как самочувствие? – снова спросил Гагарин через некоторое время.

– Бывало и лучше, – честно сказал я. – Но всё ещё приемлемо.

– У меня так же.

Когда впереди показался наш модуль, я даже дышать стал ровнее. Ничего ещё не кончилось: нам предстоял тяжёлый ремонт, завершение миссии, а потом – взлёт. Но сам факт, что мы дошли обратно, уже немного воодушевлял и придавал сил.

– Ну что, не потерялись, лунатики? – услышали мы необычайно бодрый голос Волынова. Я бы даже сказал, преувеличенно бодрый. Видать, волновался всё это время.

– Были сомнения? – немного устало поинтересовался Гагарин.

– Ноль сомнений, – слукавил Волынов. – Но я рад, что вы добрались благополучно.

Мы возвращались к модулю без прежнего энтузиазма. Переход дался нам непросто. Не буду врать, устали мы оба прилично. Но в конце концов справились и с этим.

Когда люк за нами закрылся, я на несколько секунд прислонился спиной к стенке и закрыл глаза.

Тяжело.

Не ужас-ужас, конечно. Но ощутимо. Плечи гудели, руки тоже. Во рту пересохло. И всё равно я чувствовал облегчение.

Но это облегчение было недолгим. Самое нервное нас ещё только ждало. Нужно было понять, подходит ли снятый с «Луны-15» узел к нашему блоку Д и удастся ли вообще поставить его на место. А для этого нам предстояло снова лезть наружу.

– Не раскисаем, – сказал Гагарин. – Самое весёлое только начинается.

– Да я и не сомневался, – ответил я.

У панели мы только ещё раз сверились со схемами, маркировкой и тем, что успели увидеть снаружи. Я быстро сопоставил обозначения на снятом узле с документацией и с тем, что помнил по нашему блоку. Вроде похоже. Но по-настоящему радоваться было по-прежнему рано.

С Земли тут же понеслись команды. Королёв, технари, ещё кто-то – все включились в процесс.

Нам говорили, что снимать в первую очередь и в какой последовательности это всё делать. Затем объяснили, что необходимо проверить до установки, куда смотреть после замены. Работать всё равно предстояло снаружи, прямо у нижнего отсека, где стоял наш повреждённый узел.

Когда с теорией было покончено, мы снова начали готовиться к выходу наружу. Инструмент, крепления, страховка, порядок работы у блока Д – всё пришлось прогонять по новому кругу.

После подробного инструктажа я взял инструмент в руки и посмотрел на Гагарина.

Он кивнул.

– Ну что, Сергей, – проговорил он. – Давай чинить наш билет домой.

На этих словах мы и приступили к починке.

Глава 24

Москва.

В тот самый час, когда вся страна, затаив дыхание, ждала голоса с Луны, в Москве проходила совсем другая работа. Здесь не было ни аплодисментов, ни репортёров, ни красивых слов о подвиге. Но она была очень важна для всей страны.

Александр Арнольдович Ершов не любил совпадения. Слишком хорошо он знал, что часто за ними прячется чья-то воля и чей-то расчётливый ум.

Поэтому, когда первый срыв старта произошёл ровно так, как он и предполагал, он не испытал ни радости, ни злорадства. Только короткое удовлетворение человека, который верно рассчитал направление удара. А затем он начал действовать. Теперь нужно было нанести ответный удар.

Первых исполнителей взяли быстро. Дальше пошло легче: кто-то из них дрогнул на первом же допросе, кто-то – на втором. У парочки дома в тайнике нашлись деньги, которые на его жалованье скопить было нельзя даже при очень бережливых расходах.

Генерала Филинова, которого за глаза давно уже прозвали Филином, тихо и без шума взяли ещё ночью. Он сперва пытался держать лицо, но потом заговорил. Хотя и тогда он пытался юлить, но Ершову и этого было достаточно, чтобы получить полную картину событий.

К утру на стол Ершову легла папка с именем, которое в иных обстоятельствах произносили вполголоса, с уважением и осторожностью. Константин Павлович Тареев. Секретарь ЦК. Один из тех людей, кто привык входить без стука практически в любые кабинеты. Он был из приближённых к самым верхам правления страной.

Ершов пролистал папку, закрыл её и некоторое время просто сидел, глядя в окно.

Потом поднялся, поправил пиджак и сказал:

– Поехали.

К тому времени, когда на Земле готовились к лунной конференции и связисты проверяли каналы связи, Тареев уже понял, что почва уходит у него из-под ног.

Впрочем, такие люди, как он, чувствуют подобные вещи раньше других, потому что привыкли жить в мире намёков, полуулыбок и внезапно меняющейся атмосферы, которая незримо витает в воздухе.

Из служебного здания он вышел не через главный подъезд, а через боковой, ведущий к внутреннему двору и ведомственному гаражу. Двигался он быстро, но старательно изображал на лице спокойствие.

Пальто на нём сидело безупречно, шляпа тоже. Лицо было немного бледным, но на людях оно и раньше особой румяностью не отличалось. Со стороны вполне можно было подумать, что высокопоставленный товарищ Тареев просто спешит по неотложным государственным делам.

У гаража уже стояла неприметная тёмная «Волга». Возле неё переминался с ноги на ногу водитель – не его штатный, другой.

Тареев обменялся с водителем парой коротких фраз, быстро огляделся и вместо того, чтобы сесть на заднее сиденье, шагнул к багажнику.

Ершов, наблюдавший за этой сценой со стороны, мрачно усмехнулся.

Ну надо же, человек, который полжизни разыгрывал из себя важного государственного деятеля, замысливший госпереворот, в решающую минуту полез прятаться в багажник. Очень ироничная деталь, которая многое говорит о нём как о человеке.

– Дела, – тихо сказал Ершов, стоя в тени арки и наблюдая за всем этим со стороны. – Какая, оказывается, гибкая политическая позиция.

Рядом с ним негромко фыркнул один из его подчинённых.

– Работаем? – так же тихо спросил он.

– Работаем.

Машину выпустили со двора практически без задержки. На первом посту её пропустили. На втором – тоже. А вот на третьем, уже перед выездом за пределы охраняемой зоны, шлагбаум не поднялся.

Водитель высунулся в окно, сказал что-то с раздражением человека, привыкшего возить больших начальников. Дежурный постовой флегматично выслушал его, но вместо ответа сделал знак открыть багажник.

– Вы что, с ума сошли? – возмутился водитель. – У меня спецпропуск!

– Багажник, – повторил постовой.

В этот момент к машине приблизился и Ершов. Он шёл медленно, без спешки, как кот, который знает, что мышка уже никуда не денется. Лапу протяни – и она его.

Водитель, увидев его, сразу как-то осунулся и побледнел.

– Открывайте, – сухо скомандовал Ершов.

Тот машинально дёрнул рычаг.

Крышка багажника поднялась.

Внутри, между серым пледом, двумя вещевыми сумками и запасным колесом, скорчившись самым недостойным образом, лежал Константин Павлович Тареев.

Некоторое время все молчали.

Потом Ершов чуть склонил голову набок и проговорил с вежливым, почти светским удивлением:

– Константин Павлович… А я-то думал, вы человек большого государственного масштаба. А оказывается, ваш масштаб в багажник вполне ладно помещается.

Тареев медленно выпрямился. Лицо у него стало землистого цвета, злое.

– Это произвол, – проговорил он хрипло. – Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?

– Прекрасно понимаю, – ответил Ершов с намёком на улыбку. – Именно поэтому и пришёл лично. Вылезайте.

– У вас нет права…

– Вылезайте, Константин Павлович, – повторил Ершов всё тем же спокойным голосом, но на улице словно похолодало, а солнце спряталось за облака. – Не усложняйте себе и без того плохой день.

Тареев посмотрел на него с такой ненавистью, что другому человеку, может, и стало бы не по себе. Но Ершова подобными взглядами было не пронять уже очень давно. Он таких за жизнь навидался столько, что впору коллекцию собирать.

Тареев всё-таки выбрался наружу. Оправил пальто. Попытался вернуть себе хоть сколько-то достоинства. Получалось плохо.

– Вы делаете большую ошибку, – проговорил он, глядя Ершову прямо в глаза. – Очень большую.

– Да нет, – сказал Ершов. – Ошибку вы сделали. И не одну.

Дешёвый театр с толкотнёй и заламыванием рук устраивать не стали. Его окружили и повели обратно в помещение. Разговор состоялся позже, в его бывшем кабинете.

Тареев сидел прямо, подбородок держал высоко. Пытался сохранить вид человека, который якобы выше обстоятельств. Но руки его выдавали: пальцы то сжимались, то разжимались, будто он всё время боролся с желанием вцепиться во что-нибудь.

Ершов сидел напротив и молча листал бумаги.

Он не спешил. Пусть дозреет, помолчит и осознает, что на этот раз ему не соскочить.

Наконец он закрыл папку, положил её на стол и посмотрел на Тареева.

– Скажите мне, Константин Павлович, – проговорил он негромко, – чего вам не хватало?

Тот не ответил.

Ершов продолжил:

– Кабинет был. Власть была. Доступ к самым верхам был. Дача, машина, путёвки, уважение в обществе, обслуга, спецраспределитель – всё было. Чего не хватало? За что вы решили продать страну? За жвачку, джинсы и яркие фантики?

Тареев дёрнул щекой.

– Не вам рассуждать о стране, – зло выплюнул он. – Вы служака, Ершов. Обычный исполнитель. Вы вообще не понимаете, в каком болоте мы живём.

– А вы, значит, понимали, – спокойно сказал Ершов. – И поэтому организовали подмену анализов, влезли в стартовый комплекс, а до этого подстроили аварию самолёта?

Тареев усмехнулся.

– Вы всё свели к каким-то мелким эпизодам.

– Мелким? – отозвался Ершов, вздёрнув бровь. – Что ж, ладно… буду говорить вашим языком. Тогда знайте, что я люблю конкретику. Она хороша тем, что при ней труднее врать.

Некоторое время Тареев молчал. Потом, видимо решив, что терять ему уже нечего, вскинул голову и заговорил. Быстро. Зло. С тем пылом, который обычно встречается у негодяев, которые слишком долго оправдывали и убеждали сами себя перед зеркалом. И в конце концов уверовали в свою правоту.

Он начал говорить о том, что страна задыхается под гнётом советского правления. Что система прогнила. Что ей нужна свобода, а не вечная своеобразная казарма с запретами. Говорил, что народ устал жить в страхе и нищете. Что впереди всё равно неизбежны перемены и кто-то должен был ускорить их приход.

Тареев с лихорадочным блеском в глазах начал убеждать Ершова, что хотел не гибели, а, наоборот, спасения. Для всех. Он уверял, что думал о будущем, а не о сегодняшней показухе якобы утопического общества, в котором нет ни проблем, ни нужд. А все эти лунные гонки – вовсе безумие, которое сжирает силы и ресурсы страны. Мол, можно было договориться, встроиться в новый мир, перестать жить в осаждённой крепости.

Говорил он долго, горячо и вдохновенно. Аж подался корпусом вперёд, забылся.

Если бы Ершов хуже знал людей, может, даже и решил бы, что перед ним сидит идейный бедолага, которому промыли мозги. Но Ершов очень хорошо знал людей и понимал их мотивы.

Но всё равно он дал возможность Тарееву выговориться до конца, а потом спросил очень тихо:

– И самому при этом остаться не внакладе, да?

Тареев осёкся.

Ершов подался вперёд.

– Занять руководящий пост. Сесть повыше. Стать тем человеком, который «проведёт страну через перемены». Я ведь ничего не путаю?

Тареев молчал.

Тогда Ершов добил:

– Кресло генерального, Константин Павлович. Вот чего вам хотелось на самом деле.

Лицо у Тареева перекосилось, щека непроизвольно дёрнулась.

Он ещё секунду пытался делать вид, что невозмутим, а потом, будто махнув на всё рукой, вскинул подбородок и проговорил с вызовом:

– Да. И что? Что в этом такого? Если человек хочет жить хорошо, это не преступление. Я думал не только о себе.

– Ну конечно, – кивнул Ершов. – И о народе тоже. Как же без народа. Очень удобно им прикрываться, когда речь идёт о собственной заднице.

Тареев резко подался вперёд:

– Вы ничего не понимаете! Вы все здесь рабы! Вы привыкли подчиняться, а я видел дальше вас!

– Видели, – согласился Ершов. – И решили продать Родину.

Он поднялся и подошёл к окну. За окном виднелась весенняя Москва. Обычная. Летняя. Где-то там уже вовсю шла подготовка к историческому событию мирового масштаба.

Ершов ещё некоторое время смотрел на полупустую улицу за окном, потом обернулся.

– Знаете, что самое смешное, Константин Павлович? – сказал он. – Вы ведь не за свободу дрались. И не за народ. И не за будущее. Вы просто алчный дурак, которого развели, как дитя малое, пообещав конфетку. На деле вас убрали бы, как только вы доиграли бы свою партию до конца. Предателей никто не любит: и свои, и чужие.

Тареев ничего не ответил.

Да и нечего ему было отвечать.

Всё главное уже было сказано.

Ершов вернулся к столу, собрал папку и нажал кнопку вызова дежурного.

Когда дверь открылась и в кабинет вошли двое сотрудников, Тареев выглядел скверно, будто разом постарел на десяток лет.

– И знаете, что? – Ершов остановил процессию у самых дверей. – Вы всё равно проиграли. Наши долетели до Луны. Успешно высадились. А прямо сейчас с минуты на минуту начнётся интервью журналистов с нашими космонавтами. Они будут говорить оттуда, – Ершов ткнул пальцем в направлении потолка, – и весь мир об этом узнает.

С каждым новым словом Ершова Тареев ссутулился ещё больше, голову опустил низко. Так, что его подбородок почти касался груди.

– Уводите, – с брезгливостью в голосе скомандовал Ершов.

И Тареева увели.

Ершов остался в кабинете один.

Некоторое время он стоял у стола, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно выдохнул, взял телефон и попросил соединить его с тем залом, где готовились к прямому включению с Луны.

Голос у него, когда соединение установилось, был обычный: ровный и деловой.

– Передайте Сергею Павловичу, – сказал он, – что у нас всё. Больше никто не будет вставлять палки в колёса.

Он положил трубку и только после этого позволил себе на секунду прикрыть глаза.

Потом снова открыл.

Работа ещё не закончилась. Просто перешла в другую фазу.

А где-то очень далеко, среди серой пыли под чёрным небом, двое людей в этот момент как раз закончили чинить свой билет домой и готовились выйти на связь с Землёй.

* * *

Москва. ЕККП.

Зал, в котором собирались провести прямое включение, был заполнен до отказа задолго до назначенного часа.

Стулья поставили вплотную, провода тянулись по полу чёрными змеями. У дальней стены стояли телевизионные камеры, возле них переминались с ноги на ногу операторы, звукоинженеры, редакторы, какие-то люди из комитетов, из министерств, из газет. В общем, сегодня здесь собрались люди из таких разномастных учреждений, которые в обычное время вряд ли собрались бы в одном месте. Но сегодня был необычный день.

Сегодня Советский Союз ждал звонка с Луны.

Ждали, впрочем, не только здесь.

У радиоприёмников и телевизоров замерли люди по всей стране. В коммунальных квартирах, где соседи, ещё вчера спорившие из-за бытовых пустяков, теперь сидели рядом и молча слушали потрескивание эфира.

В домах, где телевизор был один на весь подъезд и потому в комнату набилось столько народу, что яблоку упасть было некуда. В офицерских городках. На судах. В геологических партиях, где сигнал ловили с большими помехами. На дальних станциях.

Ждали и в редакциях иностранных газет. В барах, гостиницах и холлах посольств. Даже там, где в успех советской лунной миссии не верили вовсе, но всё равно ждали и слушали.

Потому что никто не хотел пропустить момент, который войдёт в историю либо как величайший триумф, либо как величайший провал.

В самом зале тоже ждали.

Люди старались говорить негромко, почти шёпотом, будто сама обстановка требовала понизить голос. Правда, были те, кто, наоборот, болтал чуть громче обычного, как это часто бывает у людей, которым неловко от собственного волнения и потому хочется прикрыть его любой ерундой.

Журналисты листали блокноты, готовя вопросы. Кто-то без конца протирал очки. Кто-то смотрел на часы каждые полминуты и проверял, работает ли ручка. Но были и те, кто просто сидел, сложив руки на коленях, и глядел на экран так, словно мог усилием воли ускорить запуск связи.

В первом ряду сидела и Катя.

Сидела она прямо, выглядела спокойно и собранно. Со стороны могло показаться, что она держится удивительно хорошо. И только человек, который знал её близко, заметил бы, как крепко сцеплены у неё пальцы, как напряжена её спина.

Её позвали как жену одного из тех, кто сейчас был там, на Луне, но в эту минуту она не чувствовала себя ни женой космонавта, ни приглашённой гостьей. Она просто ждала голос мужа и всеми силами старалась не выдать своего волнения. Ей хотелось быть такой же сильной, как её муж. Не хотелось раскисать, чтобы потом он мог ею гордиться так же, как она гордится им.

Рядом сидела Валентина Ивановна Гагарина, которая посматривала на Катю с понимающей улыбкой и легонько похлопывала её по руке, успокаивая. Чуть поодаль, в стороне от первого ряда, стояли Василий Игнатьевич Громов и Сергей Павлович Королёв.

У Королёва лицо было усталым и жёстким, с заострившимися чертами. Он вроде бы глядел только на экран и на техников у аппаратуры, но на самом деле замечал всё сразу: кто, что делает, кто на какой стадии проверки, где что затянулось на лишние секунды.

Василий Игнатьевич стоял рядом и выглядел чуть напряжённее обычного. Он стоял слишком прямо, почти по-военному, но пальцы за спиной иногда сжимал в кулак и разжимал снова. Происшествие на Луне здорово заставило его понервничать. Как-никак, на Луне был не просто космонавт, а его сын.

В глубине зала кто-то негромко спросил:

– Долго ещё?

Ему не ответили. Но по залу пронеслось негромкое шиканье.

Потом вдруг что-то неуловимо изменилось.

Один из связистов, до этого сидевший согнувшись над пультом, выпрямился. Второй быстро повернул голову к старшему. Тот шагнул к микрофону и коротко проговорил:

– Тишина. Началось.

В зале стало так тихо, что, казалось, можно было различить едва уловимое ухом гудение в проводах.

На экране появилась фотография Луны. Потом послышался треск, звук с помехами. Короткий свист. И только после этого все услышали голос Сергея Громова – первого человека, который ступил на Луну.

Катя вздрогнула, совсем чуть-чуть. Только плечи едва заметно дёрнулись, и губы приоткрылись на вдохе. А потом она улыбнулась и будто наконец разрешила себе дышать полной грудью.

Василий Игнатьевич и Сергей Павлович обменялись короткими быстрыми взглядами. Никто из них не улыбнулся, но оба незаметно выдохнули.

Через секунду вслед за голосом Сергея прозвучал и голос Гагарина – спокойный, знакомый всей стране, от которого у многих в зале появились улыбки на лицах.

Одно дело – ждать Луну как неизвестное чудо. И совсем другое – услышать с неё голос человека, которого вся страна уже однажды провожала в небо и теперь он снова был там, только на этот раз ещё дальше.

В зале кто-то не выдержал и тихо сказал:

– Даже не верится, что я стал свидетелем этого…

На него тут же шикнули, но беззлобно. Многие разделяли его состояние.

У микрофона появился Керимов. Он поправил очки, проверил, как его слышно, а потом спокойно, с достоинством проговорил:

– Товарищи, время у нас ограничено. Поэтому просьба задавать только самые важные вопросы.

Никто даже и не подумал спорить. Все понимали, что каждая лишняя секунда сейчас на счету.

Первый вопрос задала женщина из ТАСС. Она поднялась, развернула листок, хотя, судя по выражению лица, знала текст наизусть, и сказала в микрофон:

– Товарищи космонавты, что вы почувствовали в тот момент, когда ступили на поверхность Луны?

На Земле повисла короткая тишина ожидания. Первым ответил Сергей. Из-за расстояния его слова приходили с задержкой.

Он говорил не торопясь, было слышно, что он не читал заготовленный текст, а подбирал слова:

– Если честно, в первую секунду я не думал ни о величии момента, ни о том, что потом будут писать в газетах. Просто пытался осознать, что я на Луне. Для одного человека это всего лишь маленький шаг, но для всего человечества – огромный скачок.

Он сделал паузу, а потом со смешком добавил:

– А ещё я надеялся, что не уйду по колено в лунную пыль. Рельеф здесь, знаете ли, очень обманчивый.

По залу пролетел тихий шелест вздохов.

Один из иностранных корреспондентов, сидевших ближе к проходу, быстро записал что-то в блокнот, даже не поднимая головы.

Следующий вопрос задали Гагарину:

– Юрий Алексеевич, что вы увидели, когда вышли на поверхность? Что поразило вас больше всего?

Он ответил почти сразу, с учётом задержки, само собой. Голос его был привычно живой, тёплый, с улыбкой, которую слышно даже тогда, когда не видно лица.

– Контраст, – сказал он. – Очень сильный контраст. Свет здесь такой, что кажется, будто камни раскалены добела. А рядом лежат тени, которые чернее южной ночи. А ещё поражает тишина. Но самое красивое зрелище – это Земля. Отсюда она выглядит совершенно иначе. Маленькая из-за расстояния, яркая. Очень красивая.

Пока он говорил, многие в зале смотрели уже не на экран, а куда-то вдаль, с мечтательной поволокой во взглядах. Наверное, каждый в этот момент пытался представить себе эту картину. Чёрное небо. Серая Луна. И Земля над всем этим.

– Правда ли, что на поверхности вам пришлось сразу перейти к внеплановой работе? Насколько тяжёлым оказался выход? – прозвучал следующий вопрос.

В этот момент незаметно напряглись все, кто имел отношение к экспедиции. Вопрос оказался для них неожиданным, и это был тот самый скользкий участок, который нужно было миновать, не сорвавшись ни в ложь, ни в излишнее откровение.

Ответил опять Сергей. Очень аккуратно.

– Луна – не то место, где можно позволить себе работать вразвалочку, – сказал он. – Здесь любой выход – это прежде всего рисковое дело. Сам полёт – риск. Даже если на Земле сотни, тысячи раз отработаешь все детали. Луна всё равно подкинет сюрпризы. И это нормально, ведь мы первые, до нас никто здесь не бывал и инструкций не оставил. Зато их оставим мы, чтобы тем, кто будет после нас, было легче исследовать Луну дальше.

Королёв, слушая это, едва заметно дёрнул уголком рта. Ответ ему явно понравился.

После этого к микрофону подвели ещё одного человека – представителя зарубежной прессы. Он говорил по-русски с акцентом, но довольно чисто:

– Господа… товарищи космонавты, скажите, можно ли уже сейчас считать, что Советский Союз выполнил свою лунную задачу полностью?

На этот раз в зале будто бы стало ещё тише. Слишком прямой вопрос с подковыркой. Ответить решил Гагарин.

– Полностью, – сказал он, – задачу можно будет считать выполненной тогда, когда мы вернёмся домой. Так что окончательные поздравления, думаю, лучше приберечь до встречи на Земле.

Это прозвучало так уверенно и искренне, что даже те, кто сомневался в успехе всей затеи ещё десяток минут назад, теперь лишились всяких сомнений.

Керимов, пользуясь короткой паузой, быстро вставил:

– Товарищи, ещё один-два вопроса – и закругляемся.

Вопросов у зала и у мира было несоразмеримо больше, чем времени.

Женщина в первом ряду – известная радиоведущая, до этого сидевшая неподвижно, как школьница на экзамене, поднялась и спросила: