Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Время, отведенное им, подходило к концу. Дарт поторопил ее, и лютина принялась прощаться, поглаживая чучело по голове. Не в силах больше наблюдать за этим, он вышел в коридор, продуваемый сквозняком. Пусть здесь было промозгло, зато дышалось легче. Минуту спустя из комнаты выплыла лютина. В желтом свете лампы ее лицо смотрелось как восковое, а дорожки слез напоминали потеки на свече.

Бросив на Дарта сердитый взгляд, она заявила:

– Кальма тебе не понравилась.

Такое определение совсем не подходило для того, чтобы описать его впечатления. Дарт до сих пор испытывал легкий ужас и не мог отделаться от ощущения, что побывал в могиле, лицом к лицу с покойником. Не желая обидеть лютину, он постарался подобрать другие слова:

– Она… хорошо сохранилась.

Лютина уловила его настоящие чувства, которые он неумело пытался замаскировать, и нахмурилась.

– У тебя есть возлюбленная? – вдруг спросила она и, когда Дарт ответил «да», с напором продолжила: – А вот теперь представь, что она внезапно умерла. Молодая и прекрасная. От нее бы ты тоже отворачивался? Боялся бы ее?

Эти безумные слова были как иглы, что вогнали ему под кожу. И от фантомной боли у него перехватило дыхание.

– Я… не хочу это представлять, – с трудом проговорил он.

– А зря, – бросила лютина и зашагала прочь, оставив Дарта с ошеломляющей пустотой внутри. Его будто выпотрошили, чтобы сделать очередное чучело.

Флори бесследно исчезла пять дней назад. Прежде он не позволял себе думать о плохом и утешался тем, что у него еще есть время, что похитителю – а Дарт не сомневался в том, что это было именно похищение, – Флори нужна живой. Но сейчас, стоя под осуждающим взглядом стеклянных глаз, поверженный словами лютины, он впервые подумал о смерти. Он позволил этой мысли осесть в его сознании, как взметнувшейся в воздух пыли, а потом решительно стер и оставил там, где ей и место: среди чучел в заброшенном доме.

Следуя на свет, Дарт вышел в холл. Лютина ждала его у лестницы, в одной руке держа масляную лампу, а в другой – деревянный футляр, найденный где‑то в недрах дома.

– На, возьми. – Она протянула ему вещицу. – Подарок. Для твоей возлюбленной. – И когда он осторожно взял его, гадая, что могло скрываться внутри, лютина виновато добавила: – Я не хотела тебя обидеть.

Под деревянной крышкой оказались серьги: чучельные головы колибри с каскадом бисерных нитей вместо телец. Такие украшения давно вышли из моды и интересовали разве что старьевщиков, но в безлюде, где закупорилось время, хранились до сих пор. Дарт с трудом мог представить, что сказала бы Флори, получив в подарок подобное творение, но был уверен, что она не решилась бы даже прикоснуться к нему.

– Я не могу принять это, – осторожно начал Дарт, подбирая слова, чтобы не задеть дарительницу. – Она… не носит серьги.

– Было еще колье. Но его я продала одной госпоже, – сказала лютина и тут же в испуге закрыла ладонью рот. Как ребенок, который запоздало понял, что разболтал секрет.

– Сюда кто‑то приходил?

Она неуверенно кивнула, все еще боясь признаваться в том, что совершила. Безлюдь и все, что находилось в нем, принадлежало городу. Протокол запрещал лютенам распоряжаться имуществом и наживаться на нем. Не встретив осуждения, лютина осмелела и заговорила:

– Осенью приходила госпожа. Присматривала дом, и ее привлек этот. А когда я рассказала о чучельнике, она захотела взглянуть на его работы. К безлюдю я ее, как заведено, не пустила. Просто вынесла показать пару изделий и отдала колье с птичками. Госпожа заплатила мне красивыми монетками. Но я их не потратила. Никто не принимает их. Наверное, нездешние… – Она вздохнула от досады.

– Покажешь?

С замиранием сердца он ждал, пока лютина искала в карманах свои богатства, но, когда она раскрыла ладонь, Дарт разочарованно выдохнул.

– Это же… пуговицы.

Перед ним действительно лежала целая горсть медных пуговиц с гравировкой. Он потянулся к одной, но лютина отдернула руку и, зажав их в кулачке, воскликнула:

– Мое!

– Тебя обманули, – попытался объяснить Дарт. – Это ненастоящие деньги. Давай я обменяю их?

Он вытащил из кармана монету и показал ей.

– Она некрасивая, – фыркнула лютина.

– Тогда на что ты готова меняться?

– Вот на эти штучки. У тебя на рукавах.

– Запонки?

Услышав незнакомое слово, лютина замерла на несколько секунд, раздумывая, а потом все же кивнула.

Он согласился на такие условия сделки и, расставшись с запонками, заполучил пуговицу с гравировкой цветка. Распространенный мотив, ничем не примечательный и ничего не говорящий о таинственной незнакомке, обманувшей наивную дуреху. Дарт решил, что с этим стоит обратиться к командиру Тодду, но к такой мелочи требовалось приложить что‑то более существенное, а потому он вернулся к расспросам.

– Помнишь ту госпожу? Как она выглядела?

– Черная, как вдова, – прошептала лютина.

– А лицо?

– Не было лица. У нее шляпка с черной занавеской.

«Вуалью», – мысленно исправил Дарт и попытался составить портрет. Образ выходил достаточно примечательным. Если она появлялась в других городах, где пострадали безлюди, или в Пьер-э-Метале, это могло стать новой зацепкой.

От навязчивых вопросов, грозящих раскрыть все ее проступки, лютина разволновалась, стала задыхаться, и Дарт вывел ее из дома. Паучьими пальцами она вцепилась в его запястье и не отпустила, даже когда они вышли на свежий воздух. Несколько минут она приходила в себя, а потом приступ поутих.

Визит в Дом чучельника выдался сложным для них обоих. Какое‑то время они брели в молчании, а потом, собравшись с мыслями, Дарт сказал:

– В Пьер-э-Метале есть частные безлюди. Ты можешь поехать со мной и получить там работу. Нормальную работу.

Лютина опасливо взглянула на него и разжала пальцы. Ее глаза внезапно наполнились ужасом, губы задрожали. Он даже не мог представить, что безобидное предложение вызовет у нее такую реакцию.

– Нельзя уходить с улицы. Нельзя уходить с мужчинами, – забормотала она, гневя себя за то, что ослушалась совета и доверилась незнакомцу, который едва не увез ее в чужой город.

– Я не причиню тебе зла, – попытался успокоить он. – Прости, если напугал… Я хочу помочь.

Лютина уже не слушала. Напуганная и растерянная, она бросилась прочь и исчезла, поглощенная улицей. Не желая пугать ее еще больше, Дарт не погнался за ней, а просто пошел той же дорогой, на те самые задворки, где встретил размалеванных девиц. Но там уже никого не было. Возможно, они нашли работу на вечер или попрятались от холода, перебравшись в местные забегаловки.

Дарт подождал немного, а потом направился в сторону вокзала, чтобы успеть на вечерний поезд.

По пути он думал о Доме чучельника и несчастной девушке, чье тело не погребли, как полагается, а набили соломой и заключили в четырех стенах. Думал о той таинственной незнакомке, которая, вне всяких сомнений, интересовалась безлюдем, а не поиском редких украшений, изготовленных руками таксидермиста.

«Позволь миру говорить с тобой», – утешала его Флори. Но если это и было тем, что ему пытались сказать, Дарт не желал слышать.

Глава 16
Дом мертвых

Флориана

После неудавшегося побега Флори ждала, что Гаэль разозлится и запрет ее под замком. Она и впрямь переменилась, но перемены эти сделали ее заботливой сиделкой, которая промывала рану на ноге, наносила заживляющие мази и накладывала бинты. Ее старания не прошли даром. Через сутки пульсирующая боль унялась. Флори смогла встать с кровати и пройтись по комнате, пусть и прихрамывая. На следующий день, окрепнув, она твердо решила вернуться к работе. Гаэль не торопила, но и не пыталась остановить, застав ее, с трудом карабкающейся по лестнице. Кое‑как, цепляясь за перила, Флори преодолела рубеж и оказалась на чердаке.

За то время, что она здесь не появлялась, комната приобрела жутковатый облик. Вместо окна в стене зияла дыра, обрамленная кривыми гвоздями. Внутрь уже нанесло снега, он не таял и был похож на пепел, устилавший багровый пол. Корка запекшейся крови похрустывала под подошвами, как ледяной наст.

Вслед за ней пришла Гаэль, предложила помощь, видя, что Флори еще слишком слаба, чтобы справиться со всем в одиночку.

Первым делом они вправили в оконный проем новую раму со стеклом и заколотили щели досками, чтобы в дом не задувал ветер. После Гаэль наказала ей отдыхать, а сама занялась приготовлением клейстера для обоев, если так можно было назвать жалкое бумажное рванье, в которое их превратили. В прошлом они украшали богатый и опрятный дом, а теперь бесформенной кучей мусора лежали в углу. Флори пыталась вообразить того безлюдя, чей хартрум ограбили, содрав «кожу» с его стен, но вместо пышных интерьеров и архитектуры ей представлялось другое: его утробный, почти звериный рык, его агония и ужас перед гибелью. Звал ли он своего лютена или был одинок до последних мгновений жизни? Чем больше она раздумывала над этим, тем сильнее становилось ее собственное отчаяние – липкое и вязкое, как мучной клейстер, что Гаэль развела в медном тазу.

Они снова приступили к работе и начали собирать полотно с замысловатым орнаментом из птиц и переплетенных роз. Флори сидела на полу, чтобы лишний раз не натруживать больную ногу, а Гаэль, забравшись на стул, управлялась наверху. Она не пыталась восстановить целостность узора, а бездумно лепила куски к стене, смазанной клейстером. Но даже пестрая палитра, от которой рябило в глазах, не могла скрыть багровые пятна и потеки, въевшиеся в бумагу. И почему‑то Флори казалось, что, если собрать обрывки правильно, из оставленных следов сложится некий рисунок. Заметив ее интерес, Гаэль проговорила:

– У этого дома очень интересная история. До сих пор не выходит у меня из головы.

Она спустилась и, сев на стул, принялась скрупулезно оттирать руки от клейстера, попутно рассказывая о безлюде.

– В прошлом дом принадлежал успешному дельцу и опустел после трагедии, унесшей жизнь его любимого сына. Для каждого родителя это удар, но для богача утрата единственного наследника – крах всему.

По роковому стечению обстоятельств экипаж юноши отправился в путь поздней ночью и попал в жуткую грозу. На размытой дороге кеб занесло и перевернуло. Раненый и покалеченный, молодой человек чудом сумел добраться до дома, но силы оставили его прежде, чем он дозвался помощи. Одни винили в том буйство стихии, заглушившей крики, пока другие шептались, что пострадавшего добили на пороге: кто‑то, преисполненный ненависти и движимый местью. Так или иначе, причина его гибели не важна в судьбе дома. Важно то, что произошло после.

Тело нашли утром. Кровь залила ступени, въелась в доски, и сколько бы их ни драили, след было не вывести, как и боль утраты.

Безутешные родители покинули дом и выставили его на продажу. Долгое время им не удавалось найти нового хозяина: те, кто мог заплатить целое состояние, не желали мириться с печальным прошлым этого места, а тот, кто согласился бы поселиться там, не располагал такими средствами. С годами дом ветшал и дичал, пока его не выкупили за бесценок. Новый владелец, однако, пожалел о своем решении довольно быстро и в один день исчез, приказав заколотить двери и окна. Тогда в округе стали шептаться о призраке юного наследника, что каждую ночь являлся на порог и молил о помощи. Находились и те, кто слышал его: стук, крик и мучительный стон.

Место обрастало легендами и отпугивало всех, кто поглядывал на заколоченный дом. Последний из его обитателей – одинокий скряга, купившийся на бросовую цену жилья, не продержался и пары недель, а после объяснил причину своего скоропалительного побега одним поразительным явлением.

От прежних хозяев дому остался портрет наследника – запечатленная на холсте юность. Новые жильцы пытались избавиться от него, ибо не желали лицезреть незнакомца в своей гостиной, но картина намертво вросла в стену.

Никто не задерживался там надолго, а потому не мог заметить, как с течением времени менялся портрет. С годами юный герой возмужал, лицо его загрубело и будто бы постарело, покрывшись сетью не трещин на слое краске, но настоящих морщин. Человек умер, а его портрет продолжал жить. Дом запомнил слезы матери, оплакивающей сына, и, обратившись безлюдем, сделал все, чтобы вернуть его. Жаль, что хозяйка не узнала об этом. Каждая мать хочет видеть, как растет ее дитя, и уж она наверняка не испугалась бы, услышав голос за стеной. Она бы тешила себя мыслью, что с ней говорит сын, а не безлюдь, как было на самом деле, и не призрак, как подумал хозяин дома.

Гаэль замолчала. Ее серые глаза заблестели от слез, но ни одной не упало, не скатилось по щеке, словно их сковало льдом. Раздумывая над ее рассказом, Флори коснулась старых обоев, очертила пальцем багровый след.

– И все же… портрет удалось снять? – спросила она, чтобы заполнить драматичную паузу.

Гаэль часто заморгала, прогоняя минутное наваждение, и выдавила усмешку.

– О да, мне пришлось повозиться. Я оставила его напоследок, когда хартрум уже ослабел и не сопротивлялся. Холст действительно сросся со стеной, и, клянусь, я своими глазами видела, как она кровоточила, будто плоть от плоти оторвали.

Картина, представшая в воображении Флори, вышла жестокой и пугающей. Она сглотнула комок, подступивший к горлу, и проговорила:

– Вам попался редкий безлюдь. Как вы узнали о нем?

– Из архивов. Не зря же говорят, что в безлюде важна история.

Флори нахмурилась. То же самое ей говорил Ризердайн, когда учил работать с живыми домами. Зацепившись за это совпадение, она осторожно спросила:

– Откуда вы это взяли?

– Мой друг рассказывал. Мы провели много часов за разговорами.

– И кто же он?

– Умнейший человек и прекрасный собеседник. Только он и не позволил мне сойти с ума. Я бесконечно благодарна ему за это, – на одном дыхании произнесла Гаэль. И больше ни словом не обмолвилась о том спасителе, открывшем для нее безлюдей.

Они провозились с хартрумом до глубокой ночи, пока мучной клейстер не забился под ногти, а подушечки пальцев не огрубели от шершавой поверхности стен. Закончив, Флори едва добрела до кровати и упала без сил.

В одиночестве ее вновь одолели мрачные мысли. Чтобы спастись от окружающей действительности, она стала цепляться за воспоминания, за те моменты, где можно было спрятаться, как в уютном и надежном доме. Вместо тесной комнатушки, ставшей ей тюрьмой, представила спальню Голодного дома: кровать с балдахином, на котором она вышила звезды, и глухое тиканье частностей, звучащее в унисон с сердцем, что она слушала перед сном, прижавшись к груди Дарта. Ей казалось удивительным, что его сердечный ритм всегда совпадал с часами, словно они были деталями одного слаженного механизма. «Встретимся во сне», – шептал Дарт каждую ночь, кроме той, последней, когда оставил ее. Быть может, не случись между ними глупой ссоры, все сложилось бы иначе, и в тот день она бы не оказалась у домографной конторы, не встретила Гаэль и не попалась в ее ловушку.

Флори думала об этом, пока не пришла ее заботливая сиделка с тазом теплой воды, свежими бинтами и аптекарскими склянками.

– Ты напоролось на ржавый гвоздь, – сказала она, ногой пододвинув стул к кровати, чтобы поставить на него все, что принесла. – Нужно следить, как бы не было заражения крови.

У нее не осталось сил, чтобы беспокоиться об этом. Откинувшись на подушки, Флори просто смотрела в потолок, на желтое пятно от лампы, и старалась не думать о пульсирующей боли от лодыжки до колена, пока Гаэль обрабатывала рану и меняла повязку.

– А теперь нужно выпить лекарство.

Прежде чем Флори сообразила, что происходит, ей в рот влили ложку сиропа. Язык онемел от горечи сонной одури.

– Зачем ты опоила меня?! – воскликнула она и поразилась, что в ее голосе не прозвучало ни капли ощущаемого гнева.

– Тебе нужно хорошенько отдохнуть и набраться сил, – невозмутимо ответила Гаэль.

О, как же Флори хотелось возразить, изобличить лгунью и заставить признать, что на самом деле это было средством против побега. Сонная одурь подействовала раньше. Слова растворились на языке, веки отяжелели и сознание стало угасать, как тлеющий уголек. «Встретимся во сне», – промелькнуло в ее мыслях, но в той черной бездне, куда она провалилась, не было ничего, кроме горького привкуса сонной одури. Это последнее, что она чувствовала, прежде чем забыться, и первое, о чем она подумала, очнувшись.

Наутро тело не слушалось ее, все валилось из рук. Она уронила каминный изразец и расколотила его вдребезги. Гаэль не ругала ее. Помогла собрать осколки и предложила взяться за другую работу, попроще.

Вместе они вытащили из угла пыльный рулон, развернули его на полу и расположились на краю огромного гобелена – изрядно истертого и выцветшего. О его былом величии напоминал лишь масштаб фамильного древа, вышитого на полотне. Только аристократы так скрупулезно следили за родословной и почитали ее настолько, чтобы украшать ею стены своих особняков.

– Откуда он? – спросила Флори, склонившись над гобеленом и пытаясь угадать в бледных линиях очертания букв.

– Из такой глуши, что не на каждой карте отмечена, – отчего‑то шепотом ответила Гаэль. – Хозяин любил уединение, а потому и построил дом на лоне природы. Правда, это и привело его к гибели. Такие дома часто становятся жертвами налетчиков. После их визита не осталось ничего ценного и выжил только конюх, успевший сбежать. Когда он вернулся с подмогой, дом был разграблен и разбит, словно по нему прошелся смерч. И этот ураган сломил пару веток на фамильном древе. – Гаэль ткнула пальцем в узор на гобелене, скорее наугад, нежели имея в виду определенных людей, погибших от рук налетчиков. – С тех пор там не появлялась ни одна живая душа. Быть может, только призраки. Ты веришь в призраков, Флориана?

Свой вопрос Гаэль довершила мрачным взглядом исподлобья, как будто сама не только верила, но и встречалась с ними. Флори же волновало совсем другое:

– Значит, это был дикий безлюдь?

– Да, так вы их называете. Отшельников, что обходятся без слуг и управленцев. Но, как по мне, «свободные» звучит намного лучше.

– Дело вовсе не в словах, – возразила Флори, поднимаясь. Подхватила молоток и вложила всю злость и отчаяние в первый удар, вогнавший в стену гвоздь. За ним последовала череда ударов, необходимых, чтобы надежно закрепить гобелен.

К вечеру натруженные руки болели и дрожали, что снова угрожало целостности каминных изразцов, за которые взялась Флори. Однако теперь она была предельно аккуратна и внимательна, поэтому работа продвигалась медленно и затянулась до поздней ночи. Едва дотащив свое натруженное тело до постели, она рухнула ничком.

Прошло немного времени, прежде чем появилась Гаэль, напоминая о процедурах. Сегодня у Флори хватило сил, чтобы сопротивляться. Она отказалась принимать сонную одурь, заявив, что это лишь мешает ей в работе. В ответ Гаэль вздохнула и покачала головой:

– Так не пойдет, детка. – И настойчиво подсунула ей ложку с сиропом, словно капризному ребенку. Секунду спустя выбитый из ее пальцев прибор со звоном упал на пол, и сонная одурь, брызнув в разные стороны, окропила белую простынь и платье Гаэль.

– Что ты наделала?! – Она всплеснула руками, и на миг показалось, что за этим последует удар. – Я забочусь о тебе, а ты…

– Больше не смей поить меня этой гадостью! – осмелев, воскликнула Флори. – Я и так прикована к дому. Как далеко я сейчас убегу?

Она была слаба, но не беспомощна. Наверное, это читалось в ее голосе и звучало достаточно убедительно, если заставило Гаэль промолчать и уступить.

На следующий день Флори чувствовала себя значительно лучше и справлялась сама. Гаэль не мешала ей и просто наблюдала со стороны, поставив кресло в дверном проеме. У ее ног дремал Призрак. Чтобы занять себя, она взялась за пряжу и спицы. Вначале пестрое полотно могло сойти за шарф, но потом разрослось благодаря ловким рукам вязальщицы. Это был плед для дочери. С трепетом ожидая встречи с ней, Гаэль предавалась воспоминаниям о том, во что играла Летти, каким было ее любимое платье и как она любила слушать сказки о приключениях своей тряпичной куколки.

Когда Флори закончила с четвертой стеной, – а она уже достаточно уверенно орудовала молотком, чтобы прибить деревянные панели из дешевого теса, – Гаэль пришлось отвлечься от своего дела.

Для предстоящей работы нужна была дополнительная пара рук. Вместе они посадили на петли новую дверь, сколоченную из деревянных плах и усиленную железными скобами. По центру висело кованое кольцо – прежде его использовали гости, извещая о своем визите, а теперь им мог стучать разве что тот, кого заперли на чердаке.

Напоследок они оставили самое сложное: поднять и закрепить на потолке деревянную балку. Задача оказалась непосильной для одного человека. В ход пошли подпорки из досок, кровельные гвозди и молотки. Чердачный потолок был низким, и дотянуться до него можно было, забравшись на стул, но даже от такой незначительной высоты у Флори кружилась голова. Периодически ей на смену приходила Гаэль, колотившая молотком с таким остервенением, что с потолка начинала сыпаться труха.

Когда все было готово, Флори, встав на середину комнаты, оглядела результат кропотливой работы. Восемь элементов из хартрумов заняли свои места. Семена, из которых должен вырасти безлюдь, были посеяны. Теперь предстояло самое неприятное – окропить их кровью, как гласил рецепт.

Пока Флори мастерила кисти из пакли, веревки и деревяшек, Гаэль принесла с улицы полное ведро. От свиной крови в комнате появился неприятный душок, и, если бы не пустой желудок, Флори наверняка стошнило бы.

После она долго скоблила мылом руки и лицо, но въедливый запах преследовал ее даже в кровати, вызывая отвращение. Вслед за тревожными мыслями приходили тревожные сны. Она не могла запомнить образы, возникающие из мрака; ей снились чувства: страх, боль и отчаяние, изводившие ее всю ночь. Несколько раз Флори вздрагивала и просыпалась. Ей мерещились шорохи на чердаке, и она всерьез раздумывала, не подняться ли туда, чтобы проверить. Останавливало только гудящее от усталости тело, не желающее выбираться из-под одеяла.

Утром она проснулась обессиленной и будто бы оглушенной. В доме было тихо и непривычно светло. Впервые за несколько дней сквозь зимние облака проклюнулись солнечные лучи. И даже невзрачный угол, где ее поселили, преобразился. Флори заметила стекло, покрытое искрящейся изморосью, и причудливые блики на стене. Но стоило появиться Гаэль, и вокруг стало темнее, будто ее фигура в черном платье поглощала свет.

– Вставай, детка, а то все пропустишь! – деловито заявила она и положила на одеяло скомканный платок. – Взгляни, какая прелесть.

Ободренная ее словами, сулящими нечто хорошее, Флори развернула ткань и тут же отпрянула при виде мертвой птицы. Размером с ладонь, с угольными перьями, острым клювом и желтыми кольцами вокруг незрячих глаз, подернутых мутной пленкой. Это был черный дрозд.

– Нашла в снегу, – пояснила Гаэль. – У него сломано крыло. Видимо, не смог взлететь и замерз, бедняга. – Она говорила, а на ее бледном заостренном лице блуждала призрачная улыбка. Голос дрожал от нетерпения. – Отнесем его наверх?

Флори была рада поскорее избавиться от мертвой птицы, хотя и не поддерживала безрассудную затею. Они ведь даже успели проверить хартрум, чтобы проводить подобные эксперименты, в успех которых она к тому же не верила. Зато веры Гаэль, казалось, хватит на двоих. Глаза ее сияли от гордости и воодушевления. В своем нетерпении она была похожа на ребенка, мечтающего поскорее получить обещанный подарок.

Они поднялись на чердак. Завернутое в платок пернатое тельце Гаэль бережно положила на пол и села рядом, собираясь воочию наблюдать за чудом. С трудом Флори убедила ее покинуть хартрум и почти не соврала, когда сказала, что это опасно.

Местом тревожного ожидания стала кухня. Они сидели за столом, не притрагиваясь к еде, и просто гипнотизировали тарелки. Первой не выдержала Гаэль. Подскочила, заходила из угла в угол, а потом и вовсе скрылась. Слышно было, как она вышла из дома за дровами. Поленница располагалась с той же стороны, куда выходило чердачное окно, и Флори живо представила, как Гаэль, терзаемая любопытством, прислушивается и приглядывается, надеясь проникнуть в таинство, творящееся в стенах хартрума.

Лучше ей было остаться, чтобы наблюдать, как меняется пространство. Дом постепенно оживал, просыпался от долгого, летаргического сна. Теперь Флори слышала его голос и слабое дыхание, чувствовала едва уловимый аромат миндального масла, свойственный всем безлюдям.

Продолжая подмечать мелкие детали, она отдала свой завтрак Призраку. В тайне от хозяйки Флори начала подкармливать пса и за несколько дней заслужила его доверие. Вначале он не подходил и утробно рычал в ответ, пока его не приманили куском мяса, заставившим предать собачьи принципы. В следующий раз ему перепал ломоть хлеба с топленым маслом, и тогда Призрак усвоил, что получает лакомства в отсутствие хозяйки. За ужином, когда Гаэль отлучилась на минуту, он пришел сам и ткнул мокрым носом руку Флори, выпрашивая угощение.

Это тайное союзничество поддерживало ее, напоминая о Бо, хотя он был намного меньше, чем грозный Призрак.

Когда Гаэль вернулась в дом с охапкой дров для растопки, пес, полакомившись, уже лежал у камина, откуда его прогнала хозяйка. Она выгребла золу, подкинула в огонь свежую порцию поленьев. Раздался треск, и Гаэль, зло ковырнув кочергой в топке, пробормотала:

– Дрова отсырели.

– Это безлюдь. – Флори подняла взгляд к потолку, что являлся оборотной стороной чердачного пола. Она не сомневалась, что звуки, звонкие, похожие на частую дробь, исходят из хартрума.

Гаэль тотчас бросилась наверх. Угнаться за ней было сложно. На лестнице Флори услышала короткий взвизг – то ли испуганный, то ли восхищенный. Ответ открылся ей, когда она заглянула в хартрум. Застыв на пороге, Гаэль завороженно наблюдала за метаниями живой птицы.

Флори не верилось, что это происходит наяву, а если и происходит, то не связано с силой безлюдя, возвращающего к жизни. Возможно, думала она, птица отогрелась. Но разуму никак не удавалось объяснить, как сломанное крыло излечилось за столь короткое время.

Гаэль была потрясена и очарована. То, что считалось невероятным, сбывалось у нее на глазах.

– Ты сделала это, дорогая, – воскликнула она и, поддавшись внезапному порыву, прижала Флори к себе. – У тебя получилось!