Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 350 страниц)

– Своим дурным поведением вы опорочили приют, – объявил Дарт громко, чтобы дети расслышали и узнали слова, что хотя бы раз говорили им. А затем, понизив голос, добавил: – Я не буду заставлять вас стоять на крыльце, как здесь заведено. Лишь надеюсь, что в тюрьме вас ждет такой же холодный пол.

Тень узнавания мелькнула в затуманенном взгляде. Только сейчас директор понял, что перед ним бывший воспитанник приюта, познавший его традиции и наказания, лишения и испытания.

– Да чтоб тебя… – промямлил Дуббс. – Дарт?

– Для вас я господин Холфильд, – выпалил он и зашагал прочь.

Глава 9
Мраморный дом

Риндфейн

– Сбегаешь?

– Мне пора. Ночное дежурство, – отозвался Рин, застегивая ремень.

Из смятых простыней раздался печальный вздох, затем они зашевелились, и Ройя села, скинув с себя одеяло, чтобы напомнить, чего он лишается, уходя так рано. В темноте ее кожа мерцала и выглядела поистине завораживающе. До встречи с Ройей он не допускал мысли, что сила лютин может быть столь притягательной, и даже не представлял, что когда‑нибудь разделит с одной из них постель. Протокол отрицал любую связь с подчиненными, а Рин был образцовым домографом. Вот именно, что был.

– На душе что‑то неспокойно. Может, все‑таки останешься? Ради меня.

Рин замер в дверях, не зная, что сказать. Он приходил сюда, потому что у него были на то причины, и ему не доставало смелости признаться, что Ройя не главная из них.

– Я бы предпочел остаться, – сказал он и не соврал. – Но это не освободит меня от службы.

«…как и тебя», – продолжение его мысли было столь очевидным, что, казалось, прозвучало и зависло в воздухе. Марбровские лютины не нуждались в напоминаниях о своей службе. Им хватало отметины на щеке.

– Проваливай уже, инспектор, – разочарованно пробормотала Ройя и упала обратно на подушки. – В следующий раз планируй свои дела так, чтобы остаться на ночь.

– До встречи. – Он выскользнул из комнаты и двинулся по коридору, на ходу натягивая куртку.

Почуяв его шаги, безлюдь сам открыл перед ним дверь, но в этом не было ни гнева, ни злого намерения прогнать прочь, только вежливые манеры хозяина, провожающего гостя. Рин не знал, стоит ли радоваться такой благосклонности, и все же охотно пользовался завязавшейся дружбой с безлюдем. Из-за него он впервые появился здесь; а Ройя стала причиной, по которой он возвращался сюда чаще, чем следовало. Близость с лютиной позволяла ему оставаться простым инспектором и в тайне осматривать дом, не вызывая подозрений. Он старался не выказывать излишнего интереса к безлюдю и удивлялся его повадкам, словно никогда не сталкивался с подобным, а по ночам, когда лютина крепко засыпала, снова превращался в домографа: блуждал по комнатам, методично изучая каждую и находя подтверждение своим доводам.

Общество Ройи поддерживало его жалкое существование в незнакомом городе. Аристократ из Пьер-э-Металя и лютина из Марбра – их связь казалась немыслимой, опасной и безрассудной. Если бы отцу, достопочтенному представителю рода Эверрайнов, стало известно об этом, разразился бы семейный скандал; а потому Рин надеялся, что родитель продолжит считать, будто он уехал в Марбр, чтобы переживать тяжелое расставание с невестой. Рэйлин. Периодически он думал о ней, потому что привык. Каждый последующий раз ее имя все меньше отзывалось, его власть над ним слабела. Имя становилось просто именем.

Выйдя из дома, Рин поднял ворот куртки и стремительно зашагал, чтобы согреться и поторопиться. Прежде чем заступить на ночное дежурство, ему следовало заглянуть в одно заведение на третьем круге.

Улицы в Марбре напоминали лабиринты: узкие и запутанные, с тупиками и неожиданными поворотами. Большинство горожан предпочитало передвигаться пешком, а Рин, дабы сойти за местного, был вынужден поставить автомобиль на задворках и забыть о нем. К тому же, рассудил он, машина последней модели была непозволительной роскошью для простого служащего, коим он представлялся в Марбре.

Привычным маршрутом, используя пару тайных ходов-лазеек, он вышел к торговому сектору, где располагались лавки, мастерские и кабаки. Из всего многообразия разноцветных дверей с броскими вывесками он выбрал самую неприметную, серую, как мраморные стены, разделяющие улицы. Но внутренний интерьер с порога разрушал иллюзию скромности. Стены, обитые зеленым бархатом, мебель из красного дерева, хрустальные люстры, источающие приятный теплый свет, – все сверкало и переливалось, точно в калейдоскопе.

Владелец, мужчина средних лет в строгом костюме, сразу узнал его и подал знак своему помощнику, что разберется сам. Вымуштрованный парень не сдвинулся с места, продолжив стоять в углу, как вешалка. С особыми посетителями Табачник предпочитал работать лично. Как‑то он обмолвился, что натаскать на примитивную работу можно любого, а вот привить деликатность и тонкое чувство такта куда сложнее. Но сам он обладал и тем и другим. Его стараниями курительный салон в Марбре стал надежным местом, где ко всем посетителям относились с почтением, но еще бережнее обращались с их секретами.

– Есть что для меня? – нетерпеливо спросил Рин, чтобы исключить долгие приветствия, коими грешили все элитарные заведения. Как будто у аристократов и богачей было больше свободного времени, чтобы заполнять его лишними словами и действиями.

Глаза Табачника хитро сверкнули.

– Как раз сегодня доставили!

Подцепив связку ключей на поясе, он повернулся к шкафу, состоящему из небольших ячеек, вроде библиотечной картотеки. Из одной извлек деревянную шкатулку, перевязанную бечевкой с сургучной печатью, и вежливым жестом пригласил Рина следовать за ним.

За холлом-калейдоскопом начинался темный и вытянутый, как тубус, коридор. Ковровая дорожка скрадывала их шаги, и единственным звуком был звон ключей, висевших на поясе Табачника. Рин помнил, куда идти, но каждый раз его сопровождали до двери, строго следуя установленным правилам. Если и существовало в мире что‑то постоянное и незыблемое, все это нашло воплощение в Табачнике. Его лицо всегда выражало одну и ту же эмоцию, так что нельзя было прочитать, о чем он думает на самом деле; его действия подчинялись выверенному алгоритму, словно у автоматона; а костюм оставался идеальным в любое время суток. Рина завораживали эти четкость и порядок, которых он больше не чувствовал в своей жизни.

В курительной комнате, куда его привели, было тепло и уютно, а окна занавешены тяжелыми бархатными портьерами. В камине из белого мрамора потрескивали дрова. Кресла, стоящие перед ним полукругом, напоминали сгорбленные фигуры, сгрудившиеся у огня, чтобы согреться.

Пожелав приятного вечера, Табачник скрылся, зная, что Рину не потребуется ни зажигатель, ни курительная свеча. Дождавшись, когда дверь закроется, он сломал сургучную печать и вскрыл шкатулку, полученную из рук в руки. Только так здесь и передавали секреты.

Вместо табака внутри лежало письмо – с недавних пор это стало единственным средством связи с Ризердайном. Они избегали личных встреч и, сохраняя предосторожность, не пользовались обычной почтой. Никто не должен был видеть их, чтобы не уличить в сговоре, и никто не должен был знать о том, какими сведениями они обменивались.

Ризердайн предупреждал о маршрутах удильщиков заранее, а Рин успевал подготовиться, чтобы оказать им радушный прием в терминале Марбра. Благодаря слаженной работе им удалось засадить в тюрьму делмарских главарей, что заставило удильщиков покинуть столицу и залечь на дно в ближайших городах. Никто не сомневался, что Ризердайн воспользуется своей властью, чтобы расквитаться с теми, кто уничтожил его безлюдей. Как Хранитель Делмарского ключа, он имел право очистить город от разбойной банды, но преступать черту чужегородних земель не мог. А потому приходилось строить хитроумные планы, которые, судя по содержанию письма, провалились.

Рин прочитал послание и подытожил: дело дрянь, раз ему советуют не высовываться и взять паузу в охоте на удильщиков. И кто бы мог подумать, что им помешают Охо, эти вездесущие крысы, способные пролезть в любую щель.

Рин задумался, где мог проколоться. Он всегда действовал аккуратно и взвешенно, не использовал один и тот же способ, изобретая новые ловушки и отводя от себя подозрения. Удильщики спокойно покидали марбровский порт, а то, что их ловили после при самых разных обстоятельствах, не подпадало под ответственность простого речного инспектора. Рин выдавал себя за другого человека, и до сих пор ему казалось, что у него неплохо получается. Он не мог представить, что когда‑нибудь будет ютиться в комнате над чайной лавкой; откажется от привычных костюмов, ставших ему второй кожей; предаст свое настоящее имя и будет отзываться на чужое, обретенное вместе с формой речного инспектора.

Прокручивая в голове каждую махинацию, Рин наблюдал, как бумага догорает в камине. Прямая поставка из Делмара, сургучная печать, сожженное письмо – они были трижды уверены в том, что информация не просочится. Значит, Охо получали сведения иначе. Но как? Что их выдало?

В прошлый раз все прошло гладко, и удильщикам стоило винить в неудачах собственную невнимательность, раз они допустили, чтобы четверо беспризорников сбежали у них из-под носа в южном Гельбе. Обнаружив пропажу, они устроили заварушку в порту и были арестованы. Их «товар» исчез, заказчик остался обманут и напуган вмешательством следящих. Судьба шайки решилась без участия речного инспектора, если не считать маленькой детали – ключа, подброшенного в клетку. Чтобы реализовать задуманное, Рину пришлось пропустить несколько барж удильщиков, пока не удалось определить устройство замков. Домографу, пусть и бывшему, было под силу запомнить механизм и подобрать универсальный ключ. Поэтому спустя время, когда знакомая баржа вошла в порт Марбра, Рин воспользовался уловкой.

В другой раз удильщиков снова постигла неудача: их арестовала береговая стража Флансена, предупрежденная о том, что судно с контрабандой войдет в порт. После такого громкого дела доблестного инспектора приставили к награде – и он получил то, что обещал ему тайный информатор.

Однажды удильщики попали в ловушку, следуя в противоположном от Марбра направлении, когда привезли на Ислу мальчиков для работы на табачных плантациях. В порту их неожиданно встретила толпа мятежников, требующих, чтобы чужаки проваливали с их острова и не отбирали хлеб у местных. Общественные недовольства взрывались на Ислу, как гейзеры, и власти привыкли считать их чем‑то вроде природного явления: непредсказуемого и неуправляемого. Никому бы в голову не пришло, что это было спланированным действом, а если бы и задумались о таком, то не нашли зачинщика.

Еще раньше удильщики попались на поддельной документации, подмененной в момент осмотра в Марбре. Встретившись с удильщиками лицом к лицу, Рин быстро понял, что перед ним бандиты, а не клерки, скрупулезно читающие вверенные им бумаги. Для них это был всего лишь кляп, затыкающий рот каждому проверяющему. Речной инспектор позаботился о том, чтобы следующий досмотр вызвал вопросы и закончился арестом.

Лишь один раз неприятности настигли удильщиков в Марбре, да и то по вине господина Армеля – владельца всех месторождений мрамора, богатейшего человека в городе. Но даже Мраморный человек не пожелал связываться с удильщиками и в последний момент отказался от сделки, побоявшись пущенных слухов о том, что на его предприятиях используют дешевую рабочую силу. Чтобы защитить свою репутацию добропорядочного дельца, господин Армель повел себя ровно так, как и предсказывал Ризердайн: сам сдал удильщиков.

Слишком много подозреваемых, но Охо обвинили во всем речного инспектора из Марбра. Возможно, сбежавшие из клетки беспризорники бросили на месте ключ, что стало уликой; или ищейки засекли, что большинство пострадавших судов прошли досмотр в Марбре; или Табачник, передающий письма, скверно выполнил свою работу, что стоила немалых денег.

Бумага догорела, а он так и не смог найти ответ. Рин покинул комнату с чумной головой и тяжестью в груди, как будто и впрямь выкурил не одну сигару. Теперь, когда в нем закрались подозрения, вежливость Табачника, провожающего его, казалась наигранной и раздражающей.

Обратную дорогу он провел в размышлениях и сам не заметил, как добрался до своего пристанища. Оно располагалось под скошенной крышей небольшого дома: первый этаж занимала чайная лавка, а второй, разделенный пополам, был отведен под жилые комнаты. В одной обитал Рин, в другой – сама госпожа Моррель, предприимчивая дама, превратившая свой дом в источник дохода.

Чайная лавка еще была открыта и объята медовым светом, от которого веяло теплом. Ее хозяйка мельтешила за прозрачной витриной, словно пчела. Несмотря на занятость, госпожа Моррель не теряла наблюдательности, а потому заметила Рина издалека и вышла, чтобы встретить его вопросом:

– Будешь чай?

– Нет, благодарю.

– Вижу, тебе что покрепче надо, – сказала она, вытирая руки о фартук.

«После таких скверных новостей и напиться не грех», – подумал Рин, но вслух сказал:

– Мне на дежурство.

– Тогда приходи с утра, когда сменишься. – Госпожа Моррель подмигнула и нырнула обратно в тепло чайной лавки.

Рин поднялся по лестнице, думая о том, что, кажется, начал обживаться в Марбре и обрастать приятными знакомствами. Ему льстило радушие хозяйки. Наверное, при первой их встрече он выглядел беспомощным и потерянным, как выброшенный под дождь котенок, отчего госпожа Моррель изъявила желание заботиться о нем. Или такой доброй ее делало то, что Рин платил ей больше оговоренной суммы, а она, как честный человек, старалась оправдать оказанное доверие. Она напоминала Норму, его экономку, оставшуюся приглядывать за домом в Пьер-э-Метале. Рин редко тосковал о нем; обычно ностальгия накатывала вместе с холодным душем из неисправной водогрейки. Сколько ее ни чинили, через неделю она вновь выходила из строя; но сегодня над ним смилостивились и пустили по трубам горячую воду.

После он переоделся в форму инспектора – простой серый костюм с металлическими скрепками вместо пуговиц. Застегивать их неудобно, но приловчиться можно, особенно когда спешишь. А он спешил, внезапно обнаружив, что задержался в курительном салоне дольше, чем планировал.

Выйти из четвертого круга на окраину было еще одним испытанием. Раньше он мог подолгу бродить среди мраморных стен, но со временем, изучив устройство города-лабиринта, открыл тайные лазейки и проходы. Теперь дорога до Бюро занимала около двадцати минут.

На подступах к терминалам Рин наткнулся на двух следящих, патрулирующих порт. Они дежурили вместе и порой перебрасывались парой-тройкой фраз. Он не знал их имен, но лица запомнил легко: одно по залихватским усам, другое по искривленному, явно когда‑то сломанному носу.

– Ну и ночка. Замерз как собака, – пожаловался усатый и надвинул на лоб фуражку, что едва ли могла защитить его от пронизывающего ветра.

– Не найдется огоньку, инспектор? – с ходу спросил кривоносый.

Рин достал из кармана коробку спичек. Он носил их по старой привычке, как напоминание о прошлом домографа, зажигающего сандаловые благовония, чтобы успокоить безлюдей. Теперь приходилось успокаивать следящих. Оба закурили и завели разговор о затопленной барже с зерном, попавшей в шторм у берегов Хафна. К нему они потеряли интерес, будто Рин был курительной свечой, исполнившей свое предназначение и более ненужной. Не мешая им разглагольствовать, он скрылся в Бюро – маленькой комнатушке с видом на терминал. Здесь он коротал ночные дежурства, выбираясь лишь затем, чтобы встретить прибывшие суда.

Зимой через Марбр проходили баржи с продовольствием из Пьер-э-Металя и Ривье, лодки Плавучей почты, пассажирские паромы и редкие суда торговцев, желающих заработать в столице. С моря в мраморный город доставляли «южную роскошь»: свежайшую рыбу, фрукты из оранжерей, алкоголь и островной табак. За каждым из этих грузов мог скрываться промысел удильщиков: все награбленное, нелегальное и грязное, на чем только удастся поживиться.

С баржами, что пришлось досматривать сегодня, все было чисто: обычная торговля, взаимовыгодный обмен между городами. Некоторые шкиперы уже принимали Рина как знакомого, протягивали огрубелые обветренные руки, на ощупь как ржавая жестянка, кто‑то позволял себе справиться о его делах или посетовать на свои. Одни лебезили и пытались поделиться с ним куревом, другие клянчили сигарету, показательно хлопая себя по пустым карманам.

Рин вернулся в Бюро ближе к утру, когда терминалы наконец опустели. Шерстяная форма напиталась зимней влагой, отяжелела, и теперь от него несло мокрой псиной. Пальцы онемели от холода, который запечатал на коже грязь и запах машинного масла. Согрев воду на керосиновой горелке, он долго скреб мылом ладони, пока над портом не раздались протяжные гудки. В окно Рин увидел речную баржу, примкнувшую к причалу. Огни на ней не горели, и это означало, что судно требует особого досмотра. «Дело дрянь», – заключил он и помедлил, прежде чем покинуть свое убежище и выйти под резкие, пронизывающие порывы ветра.

У терминала уже хозяйничали следящие, гремели цепями, открывая площадку, чтобы на нее перекинули трап. Рин подоспел как раз вовремя, когда деревянный настил с грохотом обрушился на причал и с баржи донеслась ругань.

На судне по-прежнему не горело ни одного огня, и усатый следящий одолжил Рину фонарь. Металл проржавел, и кольцо на крышке тревожно поскрипывало в такт шагам, пока он поднимался на борт. Внизу плескалась вязкая вода, затянутая пленкой нерастворенной сажи.

У перил уже поджидал косматый верзила. Один его суровый вид предупреждал, что нарываться на неприятности с ним явно не стоит, но куда более убедительный аргумент скрывался под его курткой: торчащий ремень портупеи выдавал, что при нем есть оружие. Удильщики, будь они прокляты. Рин сцепил зубы, напомнив себе, что должен соблюдать осторожность, и буднично спросил:

– Документы?

Верзила протянул бумаги. Поднеся их ближе к свету, Рин пробежался по строчкам.

– Зерно из Пьер-э-Металя?

– Угу.

– Я взгляну?

Верзила хмуро уставился на него, сложил руки-бревна на груди.

– Зерна никогда не видал, инспектор?

В его голосе звучало предупреждение, но Рин оставался невозмутим. Какие бы договоренности ни действовали между портом Марбра и удильщиками, инспектору полагалось проверить груз. Нужно было создать хотя бы видимость контроля: для следящих, докеров и всех, кто мог случайно стать свидетелем досмотра.

Рин склонился к верзиле и негромко проговорил:

– Я просто выполняю свою работу. Будет подозрительно, если проверка не займет и минуты. А вам не нужно вызывать подозрений, как я понимаю?

Несколько секунд удильщик молчал, тупо таращась в пространство, а затем кивнул и пошел открывать люк. Расположенный рядом с топками, грузовой отсек превратился в парилку. Сходя по лестнице, Рин не мог отделаться от мысли, что спускается на дно котла, где его сварят вместе с зерном, доставленным из Пьер-э-Металя. Получился бы сытный суп из речного инспектора.

Воздух в трюме был горячим, спертым, давящим. Рин предпочел бы оказаться под хлестким ветром, нежели в этой клоаке с клеткой, чьи прутья были вмонтированы в стены, пол и потолок. Самое благоразумное, что он мог сделать, обнаружив это, – притвориться слепым и немедленно покинуть борт. Однако мысль, что в клетках удильщики перевозили людей, не позволила ему уйти. Он должен хотя бы взглянуть, кто там, дабы представлять, скольких человек придется спасать после. В конце концов, в служебном протоколе инспектора не было пункта «не проверять груз», негласно существовала только рекомендация к особым досмотрам – «не препятствовать судну, отмеченному особым знаком». А потому он решительно шагнул к клетке, держа фонарь в вытянутой руке.

Свет озарил мешки, сложенные по периметру камеры; в ее центре лежали пятеро – дети, судя по миниатюрным фигурам, что были меньше самих тюков с зерном. Рин мог только смотреть на скрюченные тела, завернутые в белые полотнища. Внезапно до него дошло, что это девочки в ночных сорочках, словно их, спящих, забрали из постелей и перенесли сюда. На одной из пленниц была простая одежда, делающая ее почти незаметной на темном полу. Но именно она, потревоженная светом фонаря, очнулась, зашевелилась и подняла голову.

В трюме стояла невыносимая жара, но в момент, когда их взгляды встретились, Рина прошиб ледяной пот, потому что в клетке была Офелия. В ее огромных глазах-блюдцах отражались желтые блики, а лицо одновременно выражало и страх, и удивление, и мольбу. Но она не произнесла ни слова, не бросилась к решеткам, не позвала его по имени. Просто уставилась на него в немом ожидании, будто спрашивая: что дальше?

Не зная ответа, Рин застыл перед клеткой, соображая, как Офелия оказалась здесь. На миг он даже предположил, что эта другая, очень похожа на нее девочка. Но ведь она тоже узнала его, а значит, никакого совпадения, ни малейшего оправдания для его совести.

– Что‑то не так, инспектор? – Резкий голос вывел его из ступора.

– Все… в порядке.

– Тогда тебе пора. – В словах удильщика слышалась угроза, как последний предупредительный выстрел в воздух.

Рин вспомнил, что верзила вооружен, и это странным образом заставило его соображать быстрее.

– Конечно, – сказал он, отлипнув от клетки и напустив на себя безразличный вид. – Меня ведь предупреждали о вашей барже и поручили передать кое-что.

В глазах удильщика мелькнул алчный интерес.

– Передать что?

– Не знаю. Я не вскрывал сверток.

– Надеюсь, там деньги, – пробормотал удильщик и сплюнул под ноги. – Условия работы изменились. За риск положено доплачивать. Ну так и что?

Рин понимал, что единственный способ отвлечь удильщика – пообещать ему деньги, и он с решительностью кивнул, не представляя, как будет выкручиваться после.

– Да, вероятно. Я не проверял, – проговорил он, с каждым словом все больше зарывая себя. – Сверток в моем Бюро. Заглянете на минутку?

Удильщик нахмурился, взяв время на раздумья, а после ответил:

– Если там найдется бутылка чего‑нибудь крепкого.

«Яда, например», – промелькнуло в мыслях, но вслух Рин произнес совсем другое:

– Конечно. Иначе тут и недели не продержаться.

Верзила одобрительно хмыкнул и направился к лестнице, охваченный предвкушением обещанных благ. Рин поспешил следом, слабо надеясь, что на свежем воздухе к нему вернется ясность мысли и он успеет придумать, что делать дальше. Сейчас же ему казалось, что от жара топок его мозг расплавился и превратился в клейкую массу.

Тяжелая поступь удильщика грохотала по железной палубе, словно своими подошвами он вбивал сваи. Шагая за ним, Рин осмотрелся по сторонам. За пределами терминалов околачивались двое удильщиков, отправившихся на поиски курева. И пока они не встретили уличного торговца, у него была пара минут, чтобы разобраться с верзилой. То есть ни единого шанса.

Они пересекли площадку терминала и двинулись к Бюро – в окне, как маяк, мерцала забытая лампа, и удильщик уверенно шел на свет. Момент разоблачения становился все ближе. Паника накатывала удушливой волной. Рину казалось, будто он наглотался речной воды с ошметками сажи.

Связанный обстоятельствами, он должен был отыгрывать мелкую роль инспектора и безучастно наблюдать. Так советовал Ризердайн и здравый смысл; об этом говорило все, кроме его совести. Потому что в той клетке среди девочек, привезенных в Марбр, была Офелия, и он не мог предать ее как те, по чьей вине она попала к удильщикам.

Поэтому Рин замедлил шаг, отпуская верзилу вперед, а сам метнулся к будке береговой охраны и дернул рычаг. В ту же секунду в порту заревел гудок, вспыхнул свет прожектора. Небо окрасилось в багровый, и все вокруг будто залило кровью.

Удильщик резко развернулся, что‑то прокричал, но сигнал тревоги заглушил его. Красные всполохи превратили его искаженное яростью лицо в звериную маску, и Рин живо представил, что будет дальше. Его убьют. Одна пуля – и он труп. Осознание этого заставило его совершить еще одну глупость. Он швырнул фонарь к ногам верзилы, мчащегося прямо на него. Брызнули осколки и керосин. Удильщик отшатнулся, и его замешательства хватило, чтобы Рин успел нырнуть в карман за коробкой спичек. Чирк! – и огонь вспыхнул от одной брошенной щепки. Будь внутри фонаря больше горючего, пламя могло бы стать преградой, но то жалкое пятно, что удалось поджечь, вызвало у верзилы кривую усмешку. Его рука скользнула за пазуху. Рин попятился назад, к платформам, – такой же уязвимый, как дерево, в которое неминуемо ударит молния. Это конец. Он выдал себя, потому что не мог допустить, чтобы удильщики увезли Офелию. Он поступил, как должен, и поплатится за это жизнью.

Ему не дали насладиться своим героическим поступком.

Раздался выстрел. Заглушенный сигналом тревоги, он показался просто хлопком. Разъяренный вопль удильщика и то был громче.

Тело так онемело от ужаса, что даже не почувствовало боли. Рин замер, прислушиваясь к ощущениям и пытаясь определить, куда словил пулю. Медлительность, с которой он соображал, наталкивала на мысль, что в голову.

Когда пелена перед глазами спала, он увидел рядом с собой сгорбленную фигуру. Покачнувшись на нетвердых ногах, верзила грузно рухнул на землю, прямо в огненное пятно. Мгновение – и его куртка вспыхнула, точно факел.

Опомнившись, Рин бросился на помощь, но первым подоспел усатый следящий, не пожалевший свой зимний мундир, чтобы сбить пламя.

Вся сцена казалась одновременно жуткой и нелепой: один хотел остановить верзилу огнем, другой прострелил ему ногу, а теперь они вместе спасали несчастливца от того, на что сами обрекли. Едва огонь унялся и вопль удильщика стих, Рин бросил его на попечение следящего и рванул к барже.

Он не знал, сколько минут прошло с момента, как в порту поднялась тревога, не понимал, куда делись те двое, отошедшие за куревом, и не представлял, что будет делать, если встретится с ними на борту. Взлетев по трапу, Рин беспрепятственно добрался до люка и спустился в трюм. От горячего воздуха жгло в горле. Перед глазами расплывалась темнота, и железные прутья клетки казались плоскими, как начертанные углем линии. Четыре фигуры по-прежнему белели на полу, но Офелии, ради спасения которой он все испортил, там не было. В приступе то ли ужаса, то ли отчаяния он толкнул дверь, рванул цепь с массивным замком, проверил петли, надежно сидящие в пазах. Все крепко держалось на своих местах. Рин заметался, обшарил каждый угол трюма, где и был пойман.

– Что тут, инспектор? – спросил усатый, спускаясь по лестнице.

В одной руке он держал фонарь, в другой – револьвер. Рин обвел взглядом пространство при свете и снова ничего не нашел.

– Дети, – ответил он, указав на клетку.

– Вот уж спасибо, удружили, – проворчал следящий, подошел ближе и постучал по прутьям: – Эй, детвора, просыпайтесь! Приплыли!

Никто не шевельнулся.

Все они спали.

– Кажется, их чем‑то опоили. – Рин задумался над тем, стоит ли рассказать об Офелии, исчезнувшей из запертой клетки. Взглянул на следящего, прикидывая, мог ли тот что‑то знать или видеть. Но ответ пришел сам собой.

– Долбаные удильщики, – сквозь зубы процедил усатый. – Один попался, двое удрали. Счет не в нашу пользу, инспектор. В управе нам головы открутят. Еще и груз в виде похищенных детей…

Он выругался на местном диалекте, почесал затылок рукоятью револьвера и глубоко задумался, наверное, представляя, чем обернется происшествие. Рин тоже представил и заключил, что ему пора сложить полномочия речного инспектора и уносить ноги, пока не поздно.

– Я пойду, – сказал он, отступая к лестнице. – Мне еще ордер составлять. Найдете меня в Бюро, если понадоблюсь.

– Шуршите своими бумажками, инспектор, – отозвался усатый. – Ваше дело нехитрое.

Рин поспешил скрыться. На самом деле он не собирался торчать в Бюро и возиться с документами. Сейчас его волновала лишь судьба Офелии. Где она? Куда исчезла из запертой клетки?

Чувствуя себя потерянным и обманутым, он сошел на берег. Красный прожектор погас, гудок замолчал. Наступило привычное для предрассветного часа затишье. По его соображениям, прошло достаточно времени, чтобы патруль следящих прибыл на сигнал тревоги. Но, видимо, ему только казалось, что события тянулись долго, потому как, вернувшись в Бюро, он обнаружил, что горелка еще теплая.

В это самое мгновение он услышал позади себя какой‑то шорох. Шаги, понял он, а дальше действовал инстинктивно: схватил первое, что попалось под руку и, резко развернувшись, замахнулся на человека, который вздумал напасть на него со спины. Раздался сдавленный визг, а следом возмущенный возглас:

– Сдурел?!

Офелия гневно полыхнула глазами.

– Как ты… сюда попала? – стараясь не выдавать, что тоже испугался, спросил Рин.

– Через дверь. – Она пожала плечами. – Ты же сказал, что у тебя кабинет. Свет горел только здесь.

Рин хотел спросить еще многое, но осекся. У них не было времени, чтобы разглагольствовать. Если сбегать, то до приезда следящих, иначе им не ускользнуть незамеченными.

– Нужно уходить.

Офелия недовольно сморщила нос.

– У тебя будут проблемы из-за меня?

– Они появились и без твоего участия. Но будет лучше, если мы поторопимся.

Она не стала больше ни о чем спрашивать и деловито кивнула, будто на самом деле понимала масштаб грядущей катастрофы.

Рин в последний раз оглядел комнату, где провел достаточно времени, чтобы свыкнуться с новой работой и врасти в служебную форму речного инспектора. Он планировал оставить этот пост, но не думал, что это случится при таких обстоятельствах.

Вдруг снаружи донеслось характерное дребезжание, сопровождающее каждый фургон марбровских следящих. Рин потушил фонарь на столе, затем запер дверь.

– Пойдем, – решительно сказал он и повел Офелию в другое помещение, служившее чем‑то вроде склада или захламленной мастерской.

Здесь не было ни одной поверхности, которую бы не покрывала коррозия, масляная пленка, копоть или гниль, а потому Рин не совался на территорию докеров. За складом располагалось еще одно помещение поменьше, с выходом на задворки, заставленные грузовыми тележками. На них они едва не наткнулись, когда выскочили на улицу.

Изнанка порта жила по правилам Марбра: похожая на лабиринт, обнесенная стенами, хотя вместо мрамора здесь был сплошной металл. Вокруг вздымались подъемники; контейнеры и перекатные платформы образовывали тупики. Громоздкие конструкции, применения которым Рин не знал, источали особый запах мокрого железа, отдающий в горле привкусом крови.

Со всех сторон порт окружали высокие стены с единственным входом-выходом. Прежде чем сунуться туда, Рин решил убедиться, что путь свободен. Им повезло занять удобный наблюдательный пункт, откуда открывался обзор на ворота и терминалы. Фургон следящих, по очертаниям похожий на лодку, вынесенную на берег, стоял ближе к реке.