Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 239 (всего у книги 350 страниц)

Глава 13

Ну вот, приплыли. Весь этот месяц мы с Натальей не разговаривали. Она старательно избегала даже мимолётных взглядов, сразу отворачивалась, делая вид, что не замечает меня в коридорах училища, когда мы с ней случайно сталкивались. Я же, в свою очередь, не стремился к общению. Понимал, что она пока не готова к разговору со мной.

И вот теперь она сама пришла ко мне. И не просто так, а с сумкой, в гражданском платье и с таким потерянным и одновременно с этим решительным видом, что мне сразу стало понятно: к этому разговору она готовилась весь долгий месяц.

– О чём вы хотели поговорить, Наталья Михайловна? – Спросил я без намёка на раздражение или любопытство, чтобы не сбивать девушку с мысли.

Она нервно переступила с ноги на ногу, её взгляд скользнул по стенам казармы, по окнам, за которыми мелькали тени курсантов, и, наконец, вернулся ко мне.

– Не здесь, – тихо, но твёрдо произнесла она. – Может… пройдёмся?

Я молча кивнул. Время свободное у меня было и я не видел ничего плохого в том, чтобы уделить десять минут этому разговору.

– Давайте, – сказал я и жестом показал вдоль аллеи, что вела вокруг плаца.

Мы зашагали неспешно, и какое-то время между нами повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь шуршанием её платья и мерным постукиванием моих сапог по асфальту. Я ждал, не торопил.

Наконец, Наталья собралась с духом, крепко сжала ручку своего саквояжа и выдохнула на одном дыхании:

– Сергей, я уезжаю.

Я искоса посмотрел на её профиль, резко очерченный в вечерних сумерках, и кивнул.

В голове пронеслись обрывки воспоминаний. Такое её решение было ожидаемо. Ершов, когда мы с ним в последний раз беседовали, обмолвился, что Наталья, скорее всего, не в курсе всех дел отца.

Точнее, кое-что она знала. Например, она знала, что Орлов работал на Грачёва. Знала она и о том, что он должен был «подмочить» мою репутацию. За это Наталья его невзлюбила, и сама пыталась ему помешать. Именно поэтому она появилась на аэродроме в тот день, когда случилась та самая провокация со скандалом. Но помешать Орлову Наталья не смогла.

И хотя в училище официально не распространялись об истории с её отцом, слухи, как это всегда бывает, просочились. Теперь на неё косились, а за её спиной перешёптывались. Но открыто никто ничего не говорил. Всё-таки она была не виновата во всей этой истории. Но, полагаю, атмосфера в училище стала невыносимой для девушки.

– Это всё? – Обиженный голос Натальи вывел меня из раздумий. – Вся твоя реакция? Просто кивок?

Я остановился и повернулся к ней.

– Слова здесь излишни, Наталья Михайловна, – произнёс я спокойно. – Я понимаю причины вашего отъезда. И я уважаю ваш выбор и ваше решение. Вы смелая девушка.

Она тоже остановилась, посмотрела на меня сначала с недоумением, потом с какой-то горькой усмешкой. Затем провела ладонью по лбу и устало покачала головой.

Наталья продолжила шагать по аллее. Когда я последовал за ней, она вновь заговорила:

– Ладно, это сейчас не главное. Я искала тебя… – она сбилась и сама себя попровила, – вас не для этого. Я хотела попросить прощения… За своё поведение. За то, что пыталась навязать своё общество. За то, что пробовала поссорить вас с Екатериной. А ещё… – её голос дрогнул, но она взяла себя в руки, – я хочу попросить прощения за действия моего отца. Я не знала, что он творит. Совсем.

Я промолчал, снова лишь кивнул. Это всё я знал и понимал.

Наталья снова резко остановилась и на этот раз порывисто схватила меня за рукав гимнастёрки, заставляя остановиться и посмотреть на неё. Она с мольбой во взгляде заглянула мне в глаза, словно пыталась в них что-то прочесть.

– Ты ведь веришь мне? – Спросила она тихо. – Веришь, что я непричастна ко всем этим ужасным событиям?

Я смотрел на её лицо, на голубые глаза, в которых уже скопились слёзы, и не видел в них и намёка на прежнюю Снежную королеву, смотревшую на всех свысока.

Сейчас передо мной стояла просто перепуганная девчонка, чей мир рухнул в одночасье. Ей предстояло теперь самой, без помощи семьи и связей, прокладывать себе дорогу в жизни.

– Верю, – ответил я, не покривив душой. – Не думаю, что вы участвовали в делах отца. И… я не держу на вас зла, Наталья Михайловна. Я искренне желаю, чтобы у вас всё сложилось наилучшим образом и вы были счастливы.

Она облегчённо выдохнула, и из её груди вырвалось нечто среднее между смешком и всхлипом.

– Спасибо, Сергей. Это… это было очень важно для меня. Мне необходимо было услышать это именно от тебя.

Я улыбнулся ей уже без прежней натянутости.

– Пожалуйста. Надо было раньше подойти. А не избегать меня и прятаться.

Она тихонько, по-девичьи фыркнула, смахнула с ресниц непрошеную слезинку, а потом посмотрела на меня с внезапной робостью.

– Можно я тебя обниму? – Тихо попросила она. – Просто… на прощание.

Я не стал ничего говорить. Вместо ответа я сделал шаг вперёд и обнял её. Наталья прижалась ко мне всем телом, коротко и сдавленно всхлипнула, а потом отстранилась. Когда она подняла на меня взгляд, слёз в её глазах уже не было.

Она снова стала собранной, почти прежней Снежной королевой, и снова перешла на «вы».

– Спасибо за беседу, Сергей. И… удачи вам в учёбе. – Она немного помолчала. А потом, склонив немного голову набок, добавила: – И во всём остальном тоже.

Наталья светло улыбнулась, кивнула мне на прощание, развернулась и уверенно зашагала прочь, к главным воротам училища.

Я постоял немного, глядя вслед её удаляющейся фигурке, растворяющейся в вечерних сумерках. В голове вертелась мысль, что, возможно, вся эта тяжёлая история с отцом в конечном счёте пойдёт ей на пользу.

Да, сейчас ей больно и страшно. Да, будет непросто. Но у неё обязательно всё получится. Характер-то у Натальи никто не отбирал. А характер у неё – ой-ой-ой. Прорвётся девчонка. Обязательно прорвётся.

Я развернулся и пошёл к казарме. Впереди меня ждало нераспечатанное письмо от Кати, долгие вечерние часы подготовки к экзаменам и долгожданная, маячившая на горизонте поездка домой.

* * *

Мы с ребятами занимались побелкой потолка в казарме и негромко переговаривались. Я стоял на стремянке и старался аккуратно пройтись кистью по углу, где особенно любили селиться пауки.

Рядом, на корточках сидел Зотов и возился с покраской батареи, измазавшись до этого белилами так, что стал похож на печального мима. Кольцов же в это время рассказывал нам о том, как он собирается сдавать первую сессию.

– Так, значит, по матчасти я уже почти готов, – говорил он, оттирая тряпкой пятно краски на полу. – Осталось только повторить конструкцию двигателя. А вот с историей КПСС беда. Столько дат, что голова идёт кругом.

– Главное – не перепутай съезды с пленумами, – посоветовал Зотов, откладывая кисть. – А то наш политрук за подобное уши надерёт так, что мало не покажется.

Я уже собрался сказать Андрею что-нибудь ободряющее, как вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся курсант из соседнего взвода.

– Ребята, старшина идёт! – выпалил он и тут же скрылся, словно его и не было.

В казарме на секунду стало тихо-тихо, аж слышно было жужжание мух, а затем со всех сторон послышались сдавленные ругательства. Парни принялись проверять свой внешний вид: кто-то спешно застёгивал гимнастёрки, кто-то пытался пригладить волосы. Двое, стоявшие у окна, в панике попытались вылезти наружу, но их тут же затащили обратно.

– Куда прёте, дураки? – прошипел Зотов. – Он уже на лестнице! Увидит и тогда всем будет хана!

Я не мог сдержать улыбки, наблюдая за этой традиционной реакцией на приближение старшины Глухова. Реакция на его появление была традиционной и предсказуемой.

За время обучения в училище, я успел узнать старшину и проникнуться к нему уважением. Этот человек был феноменом – до мозга костей преданный службе, знающий уставы наизусть и помнивший всех курсантов в лицо и по фамилиям, хотя нас были сотни. Но не было случая, чтобы старшина, повстречав курсанта, не сделал ему замечание. Даже самому дисциплинированному.

В этот момент в казарму вошёл сам Глухов. Он остановился на пороге и окинул всех тяжёлым, изучающим взглядом. Его глаза с ходу выцепили Пономаренко, который в панике пытался проглотить припасённую с обеда булку. Старшина неспешно подошёл к нему.

– Товарищ курсант! – вкрадчиво произнёс он, а затем показал комбинацию из двух пальцев в виде знака V. – Сколько?

Пономаренко с трудом проглотил кусок и сдавленным голосом ответил:

– Два наряда, товарищ старшина…

Глухов покачал головой, при этом его лицо осталось абсолютно невозмутимым.

– Не два, товарищ курсант! А пять римское!

Пономаренко скуксился, но промолчал. Старшина повернулся ко мне.

– Громов! За мной!

– Есть, товарищ старшина! – Ответил я и стал спускаться со стремянки. Отложив кисть в сторону, я последовал за Глуховым.

Когда я проходил мимо ребят, то услышал за спиной вздохи облегчения и один горестный от Пономаренко. Но расслабляться парням было рано. Всем известно, что Глухов любил такие «контрольные» выходы: уйдёт, выждет пять минут и вернётся, чтобы проверить, не расслабились ли мы, сохраняется ли та самая «бравость и молодцеватость», которую он требовал от курсантов всегда. Так могло повториться два, а то и три раза.

За эту привычку его боялись как огня. Встреча с ним почти всегда означала либо «пять римскую», либо копание траншеи «от отбоя и до меня». Поэтому стоило старшине появиться на пороге, всех, кто был в помещении, буквально ветром сдувало. Парни разбегались кто куда. Бывали случаи, когда курсанты спускались по деревьям со второго этажа. А выпрыгнуть из окна на первом этаже и вовсе считалось делом обычным.

Но как ни странно, Глухова не только боялись, но и любили. А ещё его уважали. Он был справедлив, пусть и строг, и никогда не унижал подчинённых. Как и не наказывал курсантов без причины. Его требовательность многим из нас даже помогала. Дисциплина, которую он прививал, потом была полезна и в полётах, и в быту.

Мы со старшиной дошли до кабинета капитана Ермакова. Глухов остановился у двери, постучал и, не дожидаясь ответа, открыл её.

– Заходи, командир тебя ждёт, – сказал он мне и отошёл в сторону.

Я вошёл в кабинет и увидел за столом капитана Ермакова. Командир у нас тоже был примечательной личностью. Высокий, подтянутый и с умными, проницательными глазами. И он тоже любил устраивать нам сюрпризы.

Например, он мог появиться в аудитории к любому установленному только им перерыву и скомандовать нам: «Взвод! Построение перед учебным корпусом на улице!»

После этого мы должны были незамедлительно спуститься и построиться. Затем он нам, как правило, командовал: «С места бегом марш!» При этом сам бежал впереди нас, а мы за ним.

Метров через пятьсот-шестьсот звучала очередная команда: «Противник слева!» Теперь мы должны были прыгнуть в снег и «строчить» кто из чего по штатному расписанию взвода. Кто-то изображал ручной пулемёт: «Тра-та-та-та-та!», кто-то грохает из гранатомёта' «Бух, бух, бух!»

Затем слышалась команда: «Противник уничтожен, за мной!» И мы продолжали нестись по территории училища за командиром, а над нами уже нависает авиация противника и по команде: «Воздух» – мы рассыпались по снегу, ложились на спину и стреляли по самолётам.

После такой зарядки уснуть на занятиях было абсолютно невозможно. В общем, с командиром и старшиной нам повезло. Скучать нам не приходилось.

Я вытянулся в струнку и чётко отрапортовал:

– Товарищ капитан! Курсант Громов по вашему приказанию прибыл!

Ермаков поднял на меня взгляд, отложил бумагу, которую читал, и кивнул.

– Здравствуй, Громов. Вольно. Садись.

Я сел на стул, сохраняя прямую спину. Капитан немного помолчал, собираясь с мыслями, затем сказал:

– Так вот, Громов, вызвал я тебя по вот какому вопросу. Пришло, наконец, распоряжение сверху относительно тебя. Обстоятельства твоего поступления в училище были… необычными. Ты поступил зимой, пропустив общую присягу. Таких случаев до тебя не было, и командование не сразу определилось, как быть. Поэтому ты до сих пор формально остаёшься не приведённым к военной присяге.

Капитан взял со стола другой документ, пробежал его глазами и отложил.

– Сейчас принято решение, – продолжил Ермаков. – Ты примешь присягу осенью, в октябре, вместе с новым пополнением. На церемонию ты имеешь право пригласить своих родителей. Всё понятно? – Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. Я кивнул в ответ.

Я и правда об этом задумывался, но в итоге пришёл к выводу, что меня приведут к присяге либо в конце года перед отпуском. Либо осенью. Собственно, мои выводы были правильными.

– Понятно, товарищ капитан, – сказал я чётко. – Благодарю за информацию.

Ермаков кивнул, его взгляд стал немного мягче.

– На этом всё. Можешь быть свободен.

Я встал, снова вытянулся в струнку, повернулся и направился к выходу. Уже у двери меня окликнули:

– Громов!

Я обернулся. Капитан смотрел на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой.

– Я доволен твоими результатами. Стараешься, не халтуришь. Так держать.

Я почувствовал, как на душе становится теплее. Похвала от такого человека многого стоила.

– Но не зазнавайся, – тут же добавил он, уже строже и погрозил пальцем. – И не расслабляйся. Впереди экзамены. А после отпуска вернёшься и начнётся новый этап. Будет сложнее.

Я улыбнулся, не сдерживаясь.

– Есть не зазнаваться и не расслабляться, товарищ капитан! Благодарю!

Он кивнул, и я вышел из кабинета. В коридоре было пусто, видимо, Глухов не удержался и всё-таки пошёл навестить ребят ещё раз. Я направился обратно в казарму, где меня ждали ребята и побелка.

Так и прошёл остаток учебного года – в непрерывном движении. Я ощущал себя, словно деталь от огромного механизма на большом и шумном конвейере. Каждый наш день был чётко расписан по минутам.

Помимо лекций и подготовки к экзаменам, у нас были бесконечные хозяйственные работы: то красить, то белить, то чинить. А ещё никуда не делись культурно-массовые мероприятия по плану замполита: лекции о международном положении, собрания, концерты самодеятельности.

Времени свободного практически не оставалось. Зато в период сессии нам разрешили задерживаться после отбоя до полуночи для дополнительных занятий. В эти часы казарма гудела, как потревоженный улей. Курсанты сидели с конспектами везде, даже в коридорах, тихо переговариваясь, зазубривая формулы, даты, конструкции двигателей.

Мой «кружок зубрил», как его называли ребята между собой, дал свои плоды. С момента его основания мы регулярно собирались в выделенном классе в свободное время и разбирали сложные темы, решали задачи, зубрили даты и формулы. Я старался не давать готовых ответов, а подталкивать парней к самостоятельным выводам. Так материал усваивался лучше.

И результат не заставил себя ждать: в нашем взводе было минимальное количество тех, кто сошёл с дистанции после экзаменов.

Наше обучение было невероятно насыщенным. Нагрузка была бешеная, и не все её выдерживали. Сложность усугублялась ещё и тем, что раз в неделю каждый из нас заступал в наряд. А это означало, что полтора суток вычёркивались из учебного процесса, а пропущенные лекции нужно было навёрстывать самостоятельно.

Если кто-то что-то упускал или не понимал, догнать становилось почти невозможно. Особенно тяжело приходилось тем, кто из-за собственной недисциплинированности получал наряды вне очереди. Они тонули в задолженностях, как в болоте.

Справиться с нарастающим валом нагрузки могли только хорошо подготовленные и организованные ребята. И вот благодаря взаимопомощи и моему «кружку зубрил», в нашем взводе таких было большинство. Мы занимались вместе, объясняли друг другу сложные темы, делились конспектами.

Остальные же… Начиная с первой сессии начался естественный отсев. Слабых курсантов ждала срочная служба солдатами, и только через два года они уволятся домой. Сильные же останутся в училище и продолжат борьбу.

К отпуску примерно четверть нашего взвода не осилила этот путь. В других подразделениях потери были ещё больше. Но особого сочувствия к этим парням я не испытывал. Они сами знали, куда шли. Понимали, что легко не будет. Это был их выбор. Нельзя было разменивать мечту на мимолётные удовольствия. Нужно было помнить о главном, ради чего они стремились поступить в учебное авиационное заведение. И тогда всё у них было бы хорошо.

– Ну что, парни, бывайте! Увидимся через месяц! – звонкий голос Зубова вырвал меня из размышлений.

Это был тот самый курсант, который в самом начале сессий предупредил нас о приходе старшины. Теперь он, улыбаясь во весь рот, тряс руки товарищам, собравшимся на перроне, проводить отъезжающих. Подошла и моя очередь прощаться.

– Счастливо, Серёга! – хлопнул меня по плечу Кольцов. – Передавай привет Москве!

– И Кате от нас поклон, – с ухмылкой добавил Зотов. – Только не ленись там без нас!

Я улыбнулся, пожал протянутые руки.

– Не буду, – пообещал я. – Отдохните как следует. Наберитесь сил перед новым учебным годом.

Вместе с Зубовым мы направились к перрону, пробираясь через толпу таких же, как мы, курсантов и офицеров, провожающих семьи. Воздух на вокзале был густым от запахов махорки, пота и сладковатого аромата свежеиспечённого хлеба из вокзального буфета. Где-то вдали плакали дети, смеялись девушки, перекликались взрослые. Вся эта суета вызывала у меня ощущение настоящего праздника и долгожданной свободы.

Зубов, как выяснилось, тоже жил в Москве, но ехали мы в разных вагонах. Постояв немного у его вагона и пообещав встретиться в столице, я продолжил поиски своего вагона.

А вот и мой вагон. Я поднялся по ступенькам, прошёлся по коридору, отыскал своё место. Оно было нижним, у окна. Сунув сумку в багажное отделение, я с облегчением сел и облокотился о стол.

Только сейчас, в тишине полупустого вагона, я начал осознавать, как сильно соскучился по дому. По матери, по её стряпне, по отцу, по Кате, по друзьям. Да даже дядю Борю я буду рад увидеть, как родного.

Поезд дёрнулся и медленно, со скрипом, тронулся. За окном поплыли знакомые пейзажи. Я смотрел на них и думал о том, что впереди меня ждёт целый месяц дома. Месяц покоя, тепла и простых человеческих радостей. Месяц, чтобы набраться сил для новых свершений.

Поезд набирал скорость, увозя меня от суровых будней училища. И это ощущение было таким сладким, таким долгожданным, что я лёг, закинул руки за голову и закрыл глаза. Некоторое время я просто слушал стук колёс. Но потом усталость, накопившаяся за последние месяцы, дала о себе знать, и я провалился в сон, не переставая счастливо улыбаться.

Глава 14

Я всегда любил поезда. В них есть своя, особая романтика и прелесть. Может быть, дело в мерном стуке колёс, убаюкивающем и настраивающем на философский лад.

Может, в том, что за окном проплывают бескрайние поля, леса, маленькие и крупные станции, каждая со своей жизнью и историей.

А может, дело в той особой атмосфере, которая царит в вагонах. Отчего-то в поездах разговоры с незнакомыми попутчиками всегда получаются задушевными, словно сама обстановка располагает к откровенности.

Люди в поездах встречаются абсолютно разные: семьи с детьми, солдаты, студенты, простые рабочие. И мне всегда было интересно услышать истории их жизней.

Я сидел у окна, погружённый в свои мысли, и вертел в руках стакан в подстаканнике. Вот тот же чай. Он в поезде тоже будто бы вкуснее и пахнет по-особенному. Да и спится мне в поезде под укачивающий перестук колёс как-то по-детски сладко.

Неподалёку кто-то засмеялся. Я перевёл взгляд на свою соседку. На вид бабушка-одуванчик, как таких называли в моей прошлой жизни. Но с очень тяжёлой и трагичной судьбой. Собственно, кто в эти годы без таковой? Сейчас она мирно дремала, обняв свой узелок.

Отложив в сторону стакан, я снова погрузился в изучение отцовского блокнота. Я не доставал его всё время, пока был в Каче. Там было не до этих записей. Но сейчас, в пути, самое время было вернуться к ним.

Пожелтевшие страницы, испещрённые чётким, немного угловатым почерком отца, были полны формул, схем, расчётов и коротких, отрывистых заметок. Я водил пальцем по строчкам, вчитывался, делал на полях свои пометки, добавлял записи со своими размышлениями.

Постепенно в голове складывался новый план. У меня появились мысли, как использовать этот блокнот в будущем. Если мои догадки о нынешней работе отца верны, тогда эти записи могут стать хорошим подспорьем.

За своими размышлениями я не заметил, как ко мне подошла проводница и бодро проговорила:

– Молодой человек, как вы и просили, сообщаю: через полчаса будем на Павелецком.

– Спасибо вам, – поблагодарил я и убирал блокнот в сумку. Пришло время собираться.

Я аккуратно сложил свои вещи, проверил, всё ли на месте и, поднявшись, пошёл к выходу, где занял место у окна. Привалившись к стене тамбура, я наблюдал, как проносятся мимо знакомые очертания Москвы.

Поезд плавно затормозил и остановился у перрона. Я вышел из вагона, поправил сумку на плече и огляделся. Павелецкий вокзал был пропитан деловой суетой: голоса, шаги, объявления дикторов, доносящиеся из динамиков.

Постояв немного, я направился к выходу.

У площади я сел на автобус и поехал домой. Вскоре я уже был в своём районе. Возле остановки я зашёл в цветочный киоск за букетом для матери. Мне хотелось её порадовать не только своим приездом. Только после этого я зашагал по знакомым улочкам к дому.

Путь мой лежал мимо школьного стадиона, где я бегал по утрам, мимо пивного ларька, где впервые встретил Ваню, мимо детских площадок с их визгом и смехом. Я словил себя на странных ощущениях. Вроде бы времени прошло совсем немного, полгода, а чувство было такое, будто это было в другой жизни.

Я усмехнулся про себя этой мысли. Уж я-то знаю о прошлых жизнях не понаслышке. Но здесь, в этой реальности, всё воспринималось иначе. Проще, что ли, понятнее, душевнее.

Наконец, я дошёл до своего подъезда. Поднялся на наш этаж, постоял секунду перед дверью, по привычке проверил внешний вид, и только после этого нажал на звонок.

За дверью послышалась возня, торопливые шаги, а затем и голос матери:

– Иду-иду, минуточку!

Раздался звук отпираемого замка, щелчок, и дверь открылась.

На пороге стояла мать. В домашнем халатике, в переднике и с косынкой на голове, из-под которой выбилось несколько прядей волос. На скуле виднелся мучной след. Она вытирала руки полотенцем, но, увидев меня, замерла на несколько секунд. Полотенце выпало из её рук. Мать ахнула, прикрыла рот ладонью, и в её глазах отразились удивление, радость и бесконечная нежность.

Я же стоял с букетом цветов и улыбался во все тридцать два. Из квартиры доносился аппетитный запах выпечки. Внутри меня разливалось то самое тёплое, счастливое чувство, которое бывает только дома, и только с родными после долгой разлуки.

– Здравствуй, мама, – сказал я и протянул ей цветы.

– Серёжа! – выдохнула она в ответ и порывисто обняла меня, прижимая к себе так, словно боялась, что я исчезну. – Сынок! Ты почему не написал? Мы бы встретили тебя, подготовились! Я бы вкусненького наготовила…

Я рассмеялся, обнимая её в ответ.

– Полно тебе, мам. У тебя всегда всё вкусное. Да и я не маленький. Уж от вокзала до дома смогу самостоятельно добраться. Удивить вас хотел, вот и не сообщил.

Мать отстранилась, взяла букет, её лицо просияло от радости.

– Удивил, Серёжа, – закивала она, – удивил. А за цветы спасибо, красивые очень. – Она понюхала букет и снова улыбнулась. – Ну что мы на пороге стоим? Проходи давай! Раздевайся и иди на кухню. Голодный, поди?

Я зашёл в коридор, окинул его взглядом. Всё здесь было так, как и прежде. Та же вешалка, то же зеркало, те же обои. Только новая ваза с цветами стояла на полке возле телефона. А так, будто и не уезжал. Словно всё это время я просто вышел ненадолго.

Раздевшись и занеся вещи в комнату, я захватил домашнюю одежду и направился в ванную. По пути заглянул на кухню. Мать порхала там, как пчела, накрывая на стол.

– Схожу, ополоснусь с дороги, – предупредил я.

– Давай-давай, – кивнула она, не отрываясь от приготовлений.

Освежившись, я переоделся и пошёл на кухню. Стоило мне сесть за стол, как тут же передо мной появилась тарелка с борщом. Я посмотрел на него, вдохнул запах, и в душе моей запели ангелы и заиграли арфы.

Густой, наваристый, тёмно-рубинового цвета, он дымился, распространяя божественный аромат свёклы, мяса, лука и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в мамином борще. Сверху борщ был щедро посыпан мелко нарубленной зеленью.

Я наклонился поближе и вдохнул полной грудью.

– М-м-м, – не удержался я. Да, в столовой училища кормили неплохо, сытно, но это… это было другое.

Следом на столе появилась тарелка с чёрным хлебом, нарезанным ровными ломтями, и плошка с густой сметаной. Рядом примостилась тарелка с тонко нарезанным белоснежным сальцем с розовой прослойкой, посыпанное крупной солью. На краю тарелки лежали перья зелёного лучка. Довершали картину солёные огурчики, упругие и даже на вид хрустящие. Ну что за красота⁈

Я потёр руки, схватил ложку, добавил в борщ сметаны, взял кусок хлеба, положил на него ломтик сала с луком и принялся за еду.

– Мам, как всегда, волшебно, – промычал я с набитым ртом.

Мать польщённо улыбнулась, наблюдая за мной.

– Кушай, сынок, кушай. Картошечку с грибами будешь? Грибы сама закручивала, белые.

Я покачал головой, прожевал и проглотил.

– Нет, спасибо, картошка потом. А вот твои пирожки я съем обязательно.

Мать дождалась, когда я доем борщ, налила нам обоим чаю и тоже присела за стол.

Пока мы пили чай и ели пирожки, мать расспрашивала об учёбе, об экзаменах, надолго ли приехал. Я отвечал охотно. Рассказывал довольно подробно, опуская, конечно, самые опасные и тревожные моменты.

Вместо них я делился забавными случаями из учебных будней: о том, как мы с ребятами готовились к экзаменам, о наших проделках, о строгом, но справедливом старшине Глухове.

Мать слушала очень внимательно, иногда ахала, иногда качала головой, иногда всплёскивала руками и восклицала: «Да ты что⁈» В общем, проявляла живой и неподдельный интерес.

Когда в разговоре наступила пауза, я спросил об отце. Она вздохнула и пожала плечами:

– Со дня на день должен приехать. Возможно, сегодня. Вообще, он думал, что ты позже приедешь, но вот – не угадал.

Следом настала моя очередь задавать вопросы, и теперь уже мать охотно делилась информацией о соседях, о новостях в городе, о том, как они с отцом провели весну.

Когда мы вдоволь наговорились, я поблагодарил мать за вкусный обед, поднялся из-за стола, помыл за собой посуду и отправился в комнату переодеваться. Впереди меня ждали дела. Нужно было съездить за подарком Кате на день рождения, который наступит уже завтра.

В комнате я надел свежую рубашку, брюки, привёл себя в порядок перед зеркалом и, вернувшись на кухню, сказал:

– Я ненадолго, мам, скоро вернусь.

– Только не задерживайся, Серёжа, – отозвалась она с кухни. – Отец может скоро приехать.

Я кивнул, хотя она этого не могла видеть, и вышел из дома. На улице было по-летнему тепло, но без одуряющего зноя. Чудесная погода для прогулок. Я зашагал к остановке, погружённый в мысли о подарке для Кати.

Что подарить ей на день рождения, я решил ещё в Волгограде, во время её визита. Поразмыслив тогда немного, я решил написать Ивану Семёновичу. Тому самому, которого мы с дядей Борей когда-то спасли на остановке.

Если кто-то и мог помочь мне достать необходимое, то только он. Тогда мы обменялись с ним парой писем, и вопрос с подарком был решён. Теперь я ехал за ним.

До склада, где хозяйничал Иван Семёнович, я добрался без проволочек. Направляясь к административному зданию, я услышал знакомый голос:

– Ба! Серёга⁈

Я обернулся. Из-за угла склада, подслеповато сощурившись, шёл дядя Боря. Выглядел он при этом донельзя довольным. Он хлопнул себя по ноге и широко улыбнулся.

– Привет, дядя Боря, – улыбнулся я в ответ.

Он, посмеиваясь, приблизился и оценивающе оглядел меня с ног до головы, цокнул языком, покачал головой и, похлопывая меня по плечу, сказал:

– Возмужал, возмужал. Не птенец, а орёл настоящий. Давно приехал? Как дела?

– Дела отлично, – ответил я. – Приехал только сегодня. С учёбой тоже всё хорошо. А у тебя как? Что нового?

Дядя Боря приосанился, подбоченился и, задрав подбородок, с гордостью сообщил:

– А я теперь, Серёга, не простой грузчик, а кладовщик! Стало быть, повышение у меня. Вот, осваиваюсь в новой должности.

Я искренне обрадовался за него.

– Поздравляю, дядя Боря! Очень рад за тебя.

Мысленно я отметил, что его слова прошлой осенью оказались не пустым бахвальством. Он всерьёз взялся за свою жизнь, и это не могло не радовать.

– Спасибо, Серёж, спасибо, – смущённо пробормотал он, но было видно, что он доволен. – А ты какими судьбами к нам на склад заглянул?

– К Ивану Семёновичу по делам, – ответил я.

Дядя Боря кивнул с пониманием.

– А, понял. Он у себя в кабинете, в главном здании. Иди прямо по этой дорожке, потом налево, дверь с табличкой «Начальник склада».

Поблагодарив его, я двинулся указанным маршрутом. Вскоре я уже стоял перед дверью кабинета Ивана Семёновича. Постучал и вошёл.

Иван Семёнович, увидев меня, улыбнулся, как родному, и поднялся мне навстречу.

– Сергей! Здравствуй! Давно не виделись. Как ты? Как учёба?

– Всё хорошо, Иван Семёнович, спасибо, – пожал я его протянутую руку. – А у вас как дела?

– Да потихоньку, потихоньку, – он махнул рукой. – Работаем. Проходи, проходи.

Он повёл меня вглубь кабинета, в небольшое отдельное помещение, служившее ему одновременно и кабинетом, и чем-то вроде приёмной. Закрыв дверь, он обернулся ко мне:

– Так, насчёт твоего поручения… Как ты и просил, я кое-что припас для твоей невесты.

С этими словами он подошёл к старому, массивному шкафу у стены, открыл его ключом и с явной гордостью извлёк оттуда картонную коробку размером сантиметров тридцать на глаз. Он водрузил её на стол с таким видом, будто это была не коробка, а государственная награда.

– Вот, – произнёс он с гордостью.

Я посмотрел на коробку и искренне поблагодарил его:

– Спасибо вам огромное, Иван Семёнович. Это то, что нужно! Вы мне очень помогли.

Внутри коробки была… кукла. Да, именно куклу я решил подарить Кате. В Волгограде она с упоением рассказывала мне о своей коллекции кукол. А потом с лёгкой обидой в голосе поведала историю о том, как не смогла достать куклу из ГДР. И добавила, что увели её прямо у неё из-под носа.

Эта история засела в моей памяти. И вот теперь передо мной стояла та самая кукла из ГДР, которую так хотела Катя.

Я аккуратно открыл коробку.

Иван Семёнович, тем временем разошёлся не на шутку, расхваливая куклу:

– Вот, посмотри, Сергей, – он аккуратно помог мне извлечь куклу из упаковки. – Ручки-ножки на резиночках, гнётся, как живая. А волосы? Видишь? Чистый шёлк, можно расчёсывать. И расчёсочка с зеркальцем в комплекте. А ещё смотри…