Текст книги ""Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ежов

Соавторы: Владимир Прягин,Женя Юркина,Виктор Глебов,Андрей Федин,Феликс Кресс,Лада Кутузова,Сергей Голдерин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 97 (всего у книги 350 страниц)

Глава 33
Дом заблудших сердец

Риндфейн

Невзирая на то что дядюшка Арчибальд был сомнительной персоной и давал такие же сомнительные советы, Рин прислушался к нему и остался в Пьер-э-Метале, дожидаясь, пока история речного инспектора не покроется пылью, а его лицо – лицо Риндфейна Эверрайна – не сотрется из памяти тех, кто знал его под другим именем.

Спасаясь от одной тюрьмы, он угодил в другую. Заключенный в городе, Рин изнывал от бездействия, тревоги и чувства собственной никчемности, которое укреплялось в нем всякий раз, когда от его помощи отворачивались. Так поступил Ризердайн, решивший, что в одиночку способен справиться с Охо; Дарт, отказавшийся поместить Флори в частную лечебницу, что предлагал он; а после и отец, не поддержавший инициативу сына вернуться в семейное дело. И хотя за отказом последовало объяснение, что сделано это из соображений безопасности и с заботой о нем, Рин понимал, что отец до сих пор злится. Такое с ним случалось редко, но не настолько, чтобы удивляться.

Вскоре, когда Рин смирился со своим положением отщепенца, его благодетели дали возможность проявиться. К нему обратился Дарт, радевший о судьбе приюта, что переживал одну из самых мрачных вех в своей истории. Скромная просьба о «небольшой услуге» подтолкнула Рина к действиям более решительным и масштабным, чем от него ожидались. После того как он своими глазами видел сирот, проданных удильщикам; после того, как узнал о судьбе марбровских лютин, среди которых было немало воспитанниц приюта, он не мог оставаться в стороне и откупиться от своей совести деньгами.

Так он пришел к мысли, что должен поступить иначе, и оказался на приеме у градоначальника. С Квиттом Шелмотом они были знакомы по службе и могли позволить доверительный, прямолинейный разговор. Понимая, что одними пожертвованиями приюту не помочь, Рин предложил изменить все – от провалившегося фундамента до прогнившей верхушки, решавшей судьбу сирот. У него на примете было подходящее здание, опустевшее после наводнения, и навыки управленца – единственное, в чем он еще не утратил уверенности.

Спустя несколько недель переговоров Квитт Шелмот добился того, чтобы бывшая школа Хоттона перешла в собственность города, а некий меценат, сохранивший анонимность, внес свою долю капитала.

Некоторое время Рин вел дела Хоттона, поэтому знал о накопившихся проблемах учебного заведения. В Пьер-э-Метале не обретало столько богачей, чтобы за их счет кормить огромного зверя. И постепенно грандиозная идея, уходящая в прошлое, стала увядать. Школа приносила все больше убытков и содержалась, скорее, как памятник предкам.

В детстве Рина пугала сказка про непутевого наследника, загубившего прекрасный сад, что оставил ему отец. Хоттон, очевидно, рос на других сказках, и в конце концов освободился от груза, тяготившего его долгие годы. И там, где прежде стояла школа для богачей, постепенно вырастал приют для тех, кого судьба лишила семьи и крова.

При поддержке градоначальника дело продвигалось довольно быстро. Рин надеялся, что к началу холодного сезона приют откроет свои двери для подопечных.

Уже к концу весны помещения очистили от сгнившей мебели, плесени и мусора. Избавляясь от ненужного хлама, рабочие добрались до галереи с портретами почетных учеников Хоттона. Рин распорядился снять холсты, не зная, что делать с коллекцией юных аристократов, запечатленных в картинах. Зато он точно знал, как поступит с одной из них.

– Это нужно запаковать и отправить в Калиф на имя господина Хоттона.

На несколько секунд рабочий залюбовался портретом девушки, а затем уточнил:

– А куда девать вторую? Разве это не парные картины?

– Нет, – отрезал Рин. – С другой делайте, что хотите.

– Но здесь, кажется, вы… – подметил рабочий.

Рин сцепил руки за спиной и уставился на портрет двацатилетнего себя. Раньше он был горд, что его запечатлели для галереи Хоттона, а теперь, спустя годы, признавал свое наивное заблуждение.

– В самом деле? – хмыкнул он. – А мне кажется, здесь совсем другой человек.

– И правда! – поддакнул рабочий, не желая спорить, и поспешил за стремянкой.

Портреты исчезли со стен, оставив после себя прямоугольные следы, похожие на замурованные окна. Вскоре под слоем штукатурки скрылись и они.

Шло время, и жизнь то притворялась тихой гаванью, то выплескивала на берег столько событий, что Рин не успевал удивляться новостям.

В конце весны Дарт и Флори обручились, и этот вечер принес душевное спокойствие и неожиданные открытия, вызвавшие у него смутную радость, смешанную с беспокойством и неловкостью. Случайность, что завела Рина в глубь сада, заставила его увидеть целующуюся парочку, сбежавшую подальше от толпы. Узнав вначале Деса, а затем Фран, соединив их двоих, он решил, что помутился рассудком, а когда понял, что глаза и разум его не подводят, поспешно удалился.

Это было не его дело, и все же он задумался о том, что видел тогда: очередное мимолетное увлечение Деса или нечто более серьезное и долговечное.

Спустя несколько дней на праздновании ярмарки они появились вместе, уже не прячась и обмениваясь такими взглядами, что все собравшиеся за столом «Паршивой овцы» чувствовали себя лишними. Рин осознавал свою ответственность за Фран, считая ее если не сестрой, то младшей родственницей, чья судьба ему небезразлична. Поэтому он не мог оставаться в стороне, наблюдая, как она, простая и настоящая, точно полевая ромашка, попадает в руки к тому, кто привык носить сорванные цветы в нагрудном кармане своих безвкусных жилетов.

Когда Фран отвлеклась на разговор, Рин подсел к Десу и красноречиво предупредил:

– Обидишь ее – я тебе морду набью.

– Если я обижу ее, ты найдешь меня уже трупом, дорогуша, – парировал тот и подмигнул. У Деса был только один ответ, словно все в мире существовало, чтобы стать поводом для его шуток.

Тем не менее этот случай отвадил Рина от проявления непрошеной заботы. Теперь он молча наблюдал, как стремительно меняется жизнь, уже ничему не удивляясь и не препятствуя. Его будто подхватило течение горной реки. Иногда он успевал зацепиться за камень или корягу, чтобы бросить взгляд на берег, а потом бурные воды тянули его дальше.

Все вокруг жили, влюблялись, создавали семьи, а он был полон вины перед каждой, кого целовал. Отослав портрет Рэйлин, он корил себя, что, пытаясь уязвить Хоттона, своей выходкой мог обидеть и ее. Переживал о судьбе Ройи, хотя Дес убеждал его, что она в безопасности и не найти места для беглянки лучше, чем Охо. И не было ни дня, чтобы он не возвращался мыслями к Марте, которую оставил. Это снедало его, и однажды он понял, что должен написать ей: о том, что ее помощь оказалась ненапрасной и дела постепенно налаживаются; что сам он осел в Пьер-э-Метале и чувствует себя заключенным; что здесь, на его удачу, не подают заливной пирог из сардин и, к несчастью, нет таких красивых закатов, как в Делмаре.

Рин не ждал, что она ответит, но спустя неделю в почтовом ящике появился синий конверт. Свое письмо Марта начала со слов: «Ну и долго же вы собирались с мыслями, господин Эверрайн!» В одной этой фразе было заключено все: ее порывистый характер, ее нетерпение и ожидание, едва не ставшее разочарованием. Она отвечала, что рада добрым новостям и разделяет его чувство заключения, только в его распоряжении был целый город, а у нее – поместье Олберик. Чтобы не заканчивать письмо на грустной ноте, она рассказала, что брат после долгого отсутствия приезжал на выходные, и они устроили пикник на берегу.

Все на этом листке несло на себе отпечаток Марты. Ее запах, ее мысли и образ. Письмо было начертано изящным убористым почерком и напитано ароматом ее духов. Позже она призналась, что намеренно держала бумагу в ящике своего дамского столика.

Сам того не замечая, Рин стал измерять время от одного синего конверта до другого. Раз в неделю он получал от нее послание и садился писать ответ сразу после прочтения. Писал то, что думал, без черновиков и заготовленных фраз. Рассказывал о том, что случилось за минувшую неделю, и далеких событиях из детства; о том, что делает сейчас и планирует на будущее. И она отвечала, всегда находя слова, которые откликались в его сердце.

Однажды вместе с долгожданным письмом от Марты в почтовый ящик попал строгий конверт, не суливший ничего хорошего. Сладкая и горькая пилюля. Он начал с горькой – гневного, полного оскорблений и проклятий послания от господина Хоттона; тот не обрадовался возвращению портрета его дочери и принял это за личное оскорбление. Рин отправил посылку от своего имени, чем раскрыл личность мецената, взявшего под управление бывшую школу. И за это его наградили званиями лжеца, проходимца, лицемера и труса. Это был отчаянный и бессильный крик ярости, который, однако, быстро забылся, заглушенный нежным шепотом, исходящим от страниц, исписанных рукой Марты.

Между ними будто протянулись незримые нити. С каждым новым ответом их письма становились длиннее, смелее и откровеннее. Она многое поведала о себе: такие вещи, которые, по ее признанию, не доверяла никому. И он отвечал ей с той же искренностью.

В одном из них Рин поделился переживаниями, что обстоятельства держат его в городе и не позволяют приехать в Делмар, но Марта относилась к этому с пониманием и терпением, отвечая, что все складывается, как должно. Лэрд еще вспоминал его недобрым словом и выходил из себя всякий раз, когда слышал о нем. Чтобы отец не узнал о переписке, Марте пришлось подружиться с Хендри. Мажордом по-прежнему нес верную службу своей госпоже и докладывал ей обо всем, что происходило в доме, однако сама Олберик хранила молчание, выступая на их стороне, одухотворенная той притворной историей знакомства, что теперь они проживали по-настоящему.

Благодаря длинным письмам Марты он мог ее глазами наблюдать закаты над Делмаром и то, как меняется море с наступлением лета. Он живо представлял эти картины, вспоминая годы, проведенные в строительной академии. Однажды он упомянул об этом и вдохновил Марту поделиться своим рассказом про учебу в академии искусств. Отец хотел вылепить из нее утонченное, полное музыкальной гармонии и художественного изящества создание, которое само могло бы сойти за прекрасную картину в галерее. О том, насколько чаяния отца воплотились в жизнь, она судить не бралась, но отмечала, что любила музицировать и терпеть не могла уроки рисования, поскольку тишина вгоняла ее в тоску. В ответном письме Рин признался, что его приобщение к искусству проходило с точностью да наоборот: он ненавидел уроки музыки и находил умиротворение, когда бродил по картинной галерее, наслаждаясь гулким эхом шагов.

Рин понял, как бездарно истратил время, проведенное в доме Олберик. Когда Марта была рядом, он даже не пытался узнать ее и не задумывался, как много общего у них. Они понимали друг друга и имели схожие взгляды на жизнь, чтобы вести беседы без споров, но открывая новые грани вещей. Их детство проходило по одним лекалам – с той лишь разницей, что Рин родился аристократом, а Марта полжизни провела в грезах своих отца и матери. Ее растили, как подобает: с гувернантками и наставницами, рассуждая, что даже если Лэрдам по судьбе не выпадет счастливый жребий, то манеры, воспитание и образование Марты позволят ей удачно выйти замуж. Их отцы были ревнителями аристократизма, истинного и ложного, воспитывали детей в строгости и порядке, прививая чувство долга перед семьей. И обоим это принесло разочарование.

Письма стали его сокровищем. Рин хранил их в ящике стола и часто перечитывал, возвращаясь в прошлое и наблюдая, как меняется голос Марты: от робких рассказов о природе до пылких посланий, после которых он был на грани того, чтобы нарушить все запреты и сорваться к ней.

В разгар лета он сообщил о своем намерении приехать в Делмар, и она откликнулась признанием, что ждет встречи. Но когда этот момент наконец настал, Рин растерялся, внезапно осознав, что быть откровенным в письмах намного легче.

Марта встретила его на пирсе, в сгустившихся сумерках. Она была еще прекраснее, чем он запомнил ее тогда, уезжая. Ее длинные волосы темными волнами ниспадали на одно плечо, открывая взгляду изгиб точеной нежной шеи, обвитой бархатной тесьмой.

– Вот ты и здесь, – сказала она, а потом взяла его за руку и, не обронив больше ни слова, повела за собой.

Перед ними тянулась извилистая тропа, уводящая к саду и дому, однако Марта свернула в сторону. Ее босые ступни вязли в прибрежном песке, но упрямо шагали все дальше и дальше.

– Куда мы идем? – не выдержал Рин.

– Ш-ш-ш, – так Марта приказала ему молчать, а затем шепотом добавила: – Не забывай, что ты прибыл сюда тайно.

В следующий раз он решился заговорить, только когда убедился, что они направляются к лодочному сараю.

– Ты уверена, что это хорошая идея?

– Я не хочу отдавать свои воспоминания дому Олберик. Ни за что! – Ее голос зазвенел, словно сигнальный колокольчик.

Она нырнула за дверь и следом втянула Рина. Их окружила темнота, тяжелая и бездонная, как морская глубина.

Ощупью отыскав спички, Марта запалила фитиль лампы, и тогда Рин смог оглядеться.

Многое изменилось с тех пор, как он был здесь. Пыльное, захламленное пространство исчезло. Теперь это напоминало уютный дом отшельника, выбравшего жизнь вдали от мирской суеты. Секрет преображения заключался в уборке и магической силе тканей, прячущих под собой все неприглядные поверхности. Даже перевернутая лодка в углу стала похожа на софу, и ее выдавали только лежащие рядом весла.

Рину казалось, будто они тайком проникли в заброшенный особняк, где мебель покрыта холщовыми чехлами от пыли.

– Тут стало… уютнее, – заключил он.

– Я велела навести порядок. Чтобы здесь можно было спрятаться от солнца. От любопытных глаз. От целого мира.

– Место для размышлений.

– И писем, – добавила она с каким‑то особым трепетом. – Все письма, что ты получал от меня, написаны здесь. Но есть одно, которое я так и не решилась отправить.

– И что в нем было?

– Сам узнай, – бросила она с коварной улыбкой на губах. – Оно спрятано вон там.

Марта указала на стену за его спиной. Меж сколоченных досок белел уголок, торчавший, как платок из нагрудного кармана пиджака. Лодочный сарай никогда не был так торжественен и наряден. Потянув за край, Рин достал свернутый лист. Бумага, разбухшая от влаги и шершавая от соли, зашуршала под его пальцами.

– Читай! – поторопила Марта, подвесив лампу за крюк на потолке. – Только вслух.

И он повиновался, поскольку и сам был охвачен нетерпением.

– Сегодня мне приснился сон. Такой реалистичный и яркий, что я, очнувшись в постели, недоумевала, как здесь оказалась. Было раннее утро, и я ускользнула из дома – туда, где видела себя до пробуждения.

Я пришла на берег, в свое убежище – одинокое и пустое. И тогда убедилась, что все было не по-настоящему. Я пишу тебе, хотя знаю, что никогда не решусь отправить это и уж тем более – рассказать. А раз так, лучше отдать чувства бумаге и постараться освободиться от навязчивых мыслей.

Во сне мы были вместе. Не знаю, что привело нас сюда, в лодочный сарай. Так бывает во сне: когда, отбросив условности, можешь перемещаться в любое место и делать то, чего в тайне желаешь. Я помню, что чувствовала, и видела нас со стороны, словно одновременно была Мартой и темнотой, что окружала нас. На мне было голубое платье с летящими рукавами, и когда я выскользнула из него, оно напомнило вспорхнувшую бабочку.

Рин прервался, заметив движение на полу, и медленно осознал, что видит упавшее к босым ногам платье, – то самое, что описывала Марта.

– Мне продолжать? – хрипло спросил он, не поднимая взгляда.

– О да. Ты еще не дошел до главного.

Он вернулся к чтению, но теперь каждое произнесенное слово давалось ему тяжелее предыдущего.

– Нагая, я отступила подальше, позволяя тебе любоваться мной, и села на край перевернутой лодки.

На этот раз ему даже не пришлось поднимать взгляд, чтобы проследить ее движение. Он знал, что Марта сделала то, о чем писала.

– Ты посмотрел на меня долгим взглядом, от которого в моем животе затянулись сотни маленьких узелков. А потом, когда ты оказался рядом, когда начал целовать и ласкать меня, каждый из них стал похож на фитиль, готовый вспыхнуть от поднесенной к нему спички…

Он оторвался от письма и поднял взгляд на Марту, сидящую напротив. Тени почти скрывали ее наготу, но не могли скрыть мягкие изгибы тела.

За пару шагов Рин преодолел разделявшее их расстояние и опустился перед ней на колени. Склонив голову, она посмотрела ему в глаза и с притворной обидой спросила:

– Почему ты не дочитал?

– Потому что это больше не сон, Марта. Все по-настоящему.

Глава 34
Дом, забытый морем

Илайн

Стройка развернулась у подножия утеса. Вокруг стучали молотки, и эхо разносилось над горами, создавая иллюзию, будто по ту сторону каменной гряды лежит город-близнец.

Укрывшись в тени, Илайн следила за процессом со стороны, не вмешиваясь, и держалась подальше от безлюдя, как и обещала Ризу. Все ее участие свелось к рецептам пары микстур, которые приготовила Флори. К химикатам Илайн тоже обещала не притрагиваться. От всех запретов, с которыми ей пришлось смириться, она чувствовала себя бесполезной, и ей стоило немалых усилий убедить себя, что того требовали обстоятельства. Весьма серьезные и уже заметные обстоятельства.

Риз не хотел, чтобы она ехала в Охо, убеждая остаться и поберечь себя, но Илайн настояла, заявив, что дышать горным воздухом полезно. На самом деле, она была рада снова видеть Риза, увлеченного работой. Он вернулся в свою стихию. В рубашке с карманами и закатанными рукавами, с карандашом за ухом, растрепанный и немного безумный, он выглядел точь-в‑точь как тот изобретатель, в которого она когда‑то влюбилась. Ей до сих пор не верилось, что Ризердайн – ее супруг, а она – госпожа Уолтон; но еще сложнее было представить, что она готовится произвести на свет их общего ребенка, который первым в роду Уолтонов всерьез претендовал на аристократическое имя. Им было дозволено целых десять букв. Узнав эту радостную весть, Ма стала ломать голову, периодически предлагая невообразимые, с трудом произносимые сочетания. Она тяготела к старым традиционным именам южан, находящих привлекательным звучание буквы «й», тогда как Илайн, памятуя о пяти своих братьях, имела другое мнение.

Она подумала о Нейте. С ним она столкнулась через пару недель после того, как «Делмар-Информер» выпустил благожелательную статью о госпоже Уолтон. Это явно было не тем, чего ожидал ее братец. Однако он мог утешиться фактом что редакция заплатила ему за предоставленные сведения. Как и хотел, он заработал на своем родстве. Илайн сочла, что это и есть ее помощь семье, хотя не сомневалась, что Нейт спустил заработанное на развлечения и возлияния, оправдываясь тем, что должен заглушить горечь поражения. Когда у него закончились деньги, он стал искать способ закрепиться в городе и не придумал ничего лучше, как связаться с удильщиками. Мелкой шайкой, что еще кормилась на окраинах Делмара, совершая редкие набеги на склады и торговые лавки.

Встреча брата и сестры произошла при содействии следящих. Нейта поймал уличный патруль, когда он в числе других бандитами пытался скрыться с награбленным. Арестованный, он гордо заявил, что состоит в родстве с госпожой Уолтон. Об этом сразу доложили Ризу. От него Илайн узнала новость и получила совет остаться в стороне. Однако она не послушала и в самом деле появилась в тюрьме, чтобы навестить брата.

Он выглядел как побитый пес, хотя никаких следов насилия на нем не было. Впрочем, Нейта пугала сама угроза оказаться за решеткой.

«Вытащи меня отсюда! – воскликнул он с отчаянием утопающего в зыбучих песках. – Я уже рассказал следящим все, что знал: от кого получал наводки, куда должен был переправить награбленное. Но меня все равно не отпустили».

«С чего ты взял, что меня они послушают? Я же не командир следящих».

«Зато твой муж – градоначальник. И ему ничего не стоит вытащить меня. Обещаю, что больше не стану рассказывать о тебе газетчикам».

Она помолчала, словно раздумывая над тем, как поступить.

«Пожалуйста, – заскулил Нейт. – Ты же всегда мне помогала, сестренка».

«И жалею об этом. Быть может, если бы ты сам выбирался из передряг, то не вырос таким слюнтяем».

«Оскорбляй меня. Называй как хочешь. Только вытащи меня отсюда».

Она снова выдержала долгую паузу, брезгливо глядя на Нейта. С трудом узнавая в нем того мальчишку, которого она, как старшая сестра, защищала и оберегала в детстве.

«Ты знаешь, с кем связался?»

«У-удильщики. Так сказали следящие».

«И ты знаешь, кто они?»

«Воровская шайка».

«Нет, Нейт. Это ублюдки. Головорезы, торговцы детьми, контрабандисты. И знаешь, что они делают с предателями вроде тебя? Теми, кто треплет языком и сдает их?»

Нейт обреченно покачал головой. Он не знал, но теперь догадывался.

«Они скармливают их рыбам. Вот что будет с тобой, если тебя выпустят на свободу. Так что считай мое решение проявлением сестринской заботы и молись, что за то время, пока ты будешь отсиживаться здесь, мой властный супруг прихлопнет оставшихся удильщиков, как тараканов». – Она выплеснула на него все, что хотела сказать, и стремительно вышла из камеры, где им устроили встречу.

Командир следящей гвардии ждал за дверью.

«Все в порядке, госпожа Уолтон?» – спросил он. Илайн кивнула, и вслед за ним направилась к выходу. Оказавшись в пустом коридоре, она обратилась к следящему:

«Командир, у меня будет только одна просьба. Сохраните ему жизнь. Я не отрицаю его вины и считаю, что он должен понести наказание по закону, но пусть он выйдет отсюда живым».

Позже она узнала, что Нейта оставили отбывать пятилетний срок в делмарской тюрьме. Новость о ее родстве с грабителем никуда не просочилась, и на этом история поутихла.

Илайн не вспоминала о ней до начала лета, пока не приехала на Ислу. Она ничуть не удивилась тому, что за долгое время ее отсутствия здесь ничего не изменилось. Все те же старые здания и покосившиеся дома, шумный порт и плантации, где, не разгибая спины, трудились сборщики островного табака. Она бы покривила душой, сказав, что скучала по родным краям.

Главная площадь, увенчанная памятником добытчикам туфа, была заполнена людьми: толпой женщин с редким вкраплением любопытных мужчин, пришедших поглазеть на островитянку, бросившую вызов традициям Ислу. И там, в гуще народа, была ее мать. Несколько раз Илайн встречалась с ней взглядом и возвращалась к нему – не потому, что искала поддержки, а потому что никак не могла разобрать, что он выражает.

Когда же знакомое лицо возникло рядом с помостом, Илайн встретила в глазах матери пылающую, неуемную ненависть. Прорвавшись вперед, она обратила на себя внимание, и тогда сделала то, ради чего пришла, ради чего преодолела столпотворение: приветствовала дочь смачным плевком в ее сторону.

«Это тебе за Нейта, дрянь!» – крикнула она, а в следующую секунду следящие подхватили ее под руки и увели прочь.

Выходка матери не принесла ни боли, ни разочарования. Илайн почувствовала облегчение, убедившись, что тогда, сбегая из дома, сделала единственно правильный выбор.

Над площадью пронесся рокот смятения. Зрители, видевшие все своими глазами, передавали это позади стоящим, и пересказ уплывал все дальше и дальше, как сор с берега, подхваченный волнами и унесенный в открытое море. Но стоило Илайн заговорить, и все внезапно затихли, заинтригованные больше, чем в начале.

«Я знаю, как трудно решиться на изменения и не сломаться перед обстоятельствами. Вас могут порицать, презирать и ненавидеть за вашу смелость. Но это не повод отказываться от своих стремлений. Поэтому если вы хотите изменить свою жизнь, не бойтесь шагнуть за пределы Ислу. И, как говорят островитяне, с берега не узнать моря». – И когда в толпе один за другим вспыхнули одобрительные возгласы, Илайн мысленно поблагодарила советника Бейли за идею.

Спустившись, она облегченно выдохнула и заметила, как людской поток направляется к помосту, где раздавали листовки. Женщины жадно хватали их, тут же, не отходя, читали и начинали обсуждать. Илайн не надеялась, что инициативу примут сразу, но ее опасения были напрасными. За первые же недели в Делмар прибыло несколько десятков островитянок, которых приняли дом милосердия и приют. Илайн считала, что общественным мнением умело управляли газетчики, а Риз настаивал, что это ее личная заслуга. Так или иначе, они наблюдали первые успехи и не собирались останавливаться на достигнутом.

Что же касалось дел Риза, то всю весну он готовился к строительству безлюдя, обещанного Вихо. Вначале был период бесконечных чертежей и заметок. И пока Риз пропадал в кабинете, изобретая новые схемы, просчитывая все возможные варианты и детали, Флинн занимался поисками подходящих по силе хартрумов и способа, как безопасно извлечь из них нужный элемент. Он исколесил весь юг ради восьми безлюдей и отыскал намного больше, прежде чем уладил вопросы и получил доступ к хартрумам. А затем, объединив опыт врачевателя и домолога, он решил и другую сложную задачу. Его идея состояла в том, чтобы погрузить безлюдя в сон, осторожно извлечь из хартрума нужный элемент и поставить такой же, новый. Это было все равно что заменять старую, обкатанную деталь механизма. Благодаря микстурам, над которыми работала Илайн, безлюди безболезненно переживали их вмешательство, а они получали необходимый строительный материал.

В середине лета, когда все части хартрума были собраны, их тайно переправили в Охо. К тому времени Риз уже подготовил основу для будущего безлюдя – дом в тени Сумеречного утеса, дорогу к которому знал не каждый местный житель. Оказалось, что к нему вел тайный ход через резиденцию. Здесь их принимали как почетных гостей, хотя они почти не появлялись в комнатах, предоставленных им.

Риз был занят на стройке, а Илайн и Флинн работали в городе, чтобы добыть материал, скрепляющий части хартрумов воедино, – человеческую кровь. Для этого пришлось задействовать ресурсы города.

Оховцам объявили, что их вожак серьезно болен и нуждается в помощи. Он сделал это сам, впервые за долгое время показавшись людям и открыто признав свой недуг. Тогда Илайн увидела Вихо – высохшего, как гербарий, мужчину. Казалось, он долго пролежал в одном из пыльных томов, а теперь, извлеченный оттуда, мог рассыпаться в прах от малейшего прикосновения. Болезнь пожирала его и, будто чувствуя, что он готовится получить исцеляющее средство, пыталась измучить его до предела.

Весь город откликнулся на призыв вожака, и к штабу шпионов, где добровольцев принимал Флинн, выстроилась огромная очередь. Среди них были замечены беглые лютины из Марбра, которые наравне с остальными жителями хотели выразить уважение и признательность. Когда к Флинну подошла рыжеволосая лютина с бледной веснушчатой кожей, он вмиг зарделся и растерялся, словно впервые встретил кого‑то, похожего на себя.

Через два дня в Охо прибыли Дарт и Флори. Она – как единственная, кому удалось построить подобного безлюдя, а он в качестве сопроводителя и верного оруженосца; вернее, носильщика саквояжа с микстурами, приготовленными по рецептам Илайн.

И вот теперь, пройдя длинный путь, они собрались у подножия Сумеречного утеса, чтобы провести завершающий этап строительства. Риз, Дарт и Флори находились внутри, Илайн дежурила снаружи с арсеналом микстур, хотя понимала, что они не понадобятся. От нее попросту избавились, выдумав бесполезное занятие, какие она поначалу давала Офелии в лаборатории. Флинн стоял в стороне, готовя инструменты и самого себя. Понимая, как много от него зависит, он пытался совладать с нервами и настроиться на работу. Илайн его не беспокоила и сидела в гордом одиночестве, пока к ней не присоединился Вихо в своем передвижном кресле.

Он явился раньше, чтобы застать последние приготовления, но чаще поглядывал на нее, нежели на стройку. Илайн делала вид, что не замечает оказанного ей внимания. В конце концов, Вихо был здесь вожаком, поэтому мог распоряжаться целым городом и своим взглядом, как заблагорассудится.

Спустя четверть часа он не выдержал.

– Рад знакомству с вами, госпожа Уолтон.

– Благодарю, господин Бласс.

– Меня здесь никто так не называет.

– Не прячьтесь от себя. Ничем хорошим это не заканчивается. Рано или поздно все возвращается к истокам.

– Я слышал, вы тоже с Ислу?

– Да.

– Говорят, на суровой земле рождаются сильные люди.

Она пожала плечами:

– Как повезет.

Вихо пропустил мимо ушей ее слова и продолжил развивать свою мысль:

– Я читал о вашей поездке на Ислу. Вдохновленный вашим примером, я помог нескольким лютинам. Предоставил им убежище в Охо. Домограф Марбра трижды подавал прошение выдать беглянок. И я трижды ему отказал. Несчастные, измученные создания… – Вихо покачал головой. – И после этого Ризердайн пытается убедить меня, будто живые дома безобидны?

– Их пленяли и клеймили не безлюди, – ответила Илайн. – Возможно, спрятавшись в горах и за стенами резиденции можно не заметить, что самые жестокие монстры – люди. Но, уверяю, так оно и есть.

Вихо смерил ее внимательным, цепким взглядом хищника.

– А вы именно такая, какой я представлял вас со слов Ризердайна.

– Он говорил обо мне? С вами? – Илайн не смогла скрыть удивления.

– Однажды. Можно сказать, я вынудил его. Стыдно признать, из любопытства. Я сказал, что вас считают красавицей, и в ответ услышал, что это лишь одно из ваших достоинств. Он прав. За минуту разговора с вами я подметил как минимум пять. Если наша беседа продлится дольше, я могу влюбиться в вас.

– Тогда давайте помолчим.

Вихо усмехнулся и затих. Однако пауза не продлилась долго.

– Слышал, Ризердайну удалось внести изменения в Пакт, – начал он, выбрав более безопасную тему. – Как я понимаю, деятельность, связанная с безлюдями, официально признана частью рынка и регулируется его законами. Это большой шаг, нет, даже скачок, вперед. Потому что вслед за рыночными нормами начнут действовать правовые. Ризердайн вовлек их в изобретательную ловушку, которая поможет отменить Протокол на всех территориях. Вероятно, ваш ребенок будет жить уже в новом мире – более справедливом и прогрессивном, чем тот, что достался нам.

– Мне хочется в это верить. И быть к тому причастной.

Вихо одобрительно кивнул, и между ними снова выстроилась стена молчания. На этот раз никто из них не пытался преодолеть ее. Они просто сидели в ожидании, когда дверь безлюдя отворится – и Риз объявит, что все готово к началу работы. Однако в наступившем моменте не было ни торжественности, ни радости, какую изобретатель переживает после успешных испытаний. Риз сухо сообщил факт и отошел в сторону, осознавая, что самое трудное предстоит впереди.